Глухие Буераки: Корни и Побеги (гет)

Снегопад, предсказанный Володей с точностью маггловского барометра и подтверждённый вековой интуицией Степана, начался внезапно и яростно. Небо, до этого лишь хмурившееся, словно прорвало. Снег повалил не хлопьями, а плотной, густой стеной, мгновенно стирая все ориентиры и превращая мир в белое, клубящееся небытие. Ветер, до этого лишь заигрывавший с верхушками деревьев, превратился в ревущего, ледяного зверя, который с воем проносился между стволами, швыряя в лица путников пригоршни колючей снежной крупы. Идти дальше было не просто тяжело — было невозможно.

Они брели, опустив головы, ориентируясь лишь на тёмный силуэт Степана, который, казалось, шёл не по земле, а по какому-то невидимому следу, начертанному лишь для него одного. Гоша чувствовал, как холод пробирается под одежду, как замерзают ресницы и деревенеют пальцы на ногах. Даже Снейп, укутанный в свои магические мантии, сгорбился под натиском стихии, а на его крючковатом носу повисла сосулька, придавая ему сходство с какой-то мрачной готической горгульей. Один лишь Володя в своём спецкостюме продолжал идти ровным шагом, но и на его лице проступила тень озабоченности: даже самая совершенная технология была бессильна перед лицом настоящего русского бурана.

— Зимовьё… близко! — прокричал Степан, перекрывая вой ветра. — Ещё с полверсты! Держись!

Эти слова придали им сил. Они сделали последний, отчаянный рывок, продираясь сквозь сугробы, которые росли прямо на глазах. И когда уже казалось, что силы их окончательно покинули, Степан остановился.

— Пришли.

Перед ними, едва различимая в снежной круговерти, стояла крошечная, вросшая в землю избушка. Она была такой старой, что казалась не постройкой, а частью самого леса, сроднившись с ним, покрывшись толстой корой времени. Из крошечной, занесённой снегом трубы не вился дымок, но от самого сруба исходило едва уловимое ощущение... жизни. Словно внутри дремал кто-то большой и тёплый.

Степан с трудом отвалил намёрзшую дверь, и они, отряхивая с себя снег, один за другим ввалились внутрь. В зимовье было темно, холодно и пахло застарелым дымом, сухим мхом и чем-то ещё, неуловимо-звериным. Но главное — здесь не было ветра. Эта простая передышка от безжалостной стихии ощущалась как величайшее благо.

Старый охотник, не теряя времени, принялся разжигать огонь в небольшой, сложенной из камней печке-каменке. Сухие дрова, которые он предусмотрительно оставил здесь ещё с осени, быстро занялись, и по избушке поползло живительное тепло. Гоша, Снейп и Володя, скинув мокрую верхнюю одежду, рухнули на широкие деревянные нары, покрытые старыми оленьими шкурами. Усталость была свинцовой, ночевать в лесу никому не хотелось.

Следующее утро встретило их оглушительной тишиной и ослепительным солнцем. Буран улёгся так же внезапно, как и начался, оставив после себя мир, преображённый до неузнаваемости. Всё вокруг было покрыто толстым, пушистым одеялом свежевыпавшего снега, который искрился на солнце мириадами крошечных алмазов. Воздух был морозным, чистым и таким прозрачным, что, казалось, можно было увидеть край света.

Позавтракав остатками припасов и горячим чаем на талой воде, который заварил Степан, они снова отправились в путь. Идти стало легче. Снег под ногами приятно хрустел, а солнце согревало лица. Лес вокруг изменился. Он стал светлее, реже, и всё чаще стали попадаться могучие, древние кедры, чьи тёмно-зелёные лапы были щедро присыпаны сверкающим снегом.

— Близко, — коротко сказал Степан, и в его голосе прозвучало почти благоговение. — Гора.

Они вышли на край большой поляны и замерли. Перед ними, вырастая из заснеженного леса, возвышалась она — Кудыкина гора. Она была невысокой и не скалистой, а скорее походила на огромный, поросший лесом холм, но было в её плавных, могучих очертаниях что-то величественное и первобытное. Она словно дышала покоем и незыблемой силой. А на самой её вершине, на фоне пронзительно-синего зимнего неба, виднелось тёмное пятнышко — их цель.

Подъём оказался на удивление лёгким. Словно сама гора помогала им, подставляя под ноги удобные, присыпанные снегом уступы. И чем выше они поднимались, тем отчётливее становилось странное ощущение. Магия здесь была другой. Она не вибрировала, не давила, как в тёмных чащобах. Она была разлита в самом воздухе, спокойная, плотная и ясная, как вода в лесном роднике. Она пахла хвоей, талым снегом и мёдом. Гоша почувствовал, как магическая буря в его собственной душе, вечный отголосок связи с Волдемортом, утихает, словно её успокаивает невидимая, ласковая рука. Даже Снейп перестал хмуриться, а на его лице появилось выражение глубокой, почти научной сосредоточенности. Он прислушивался к этой магии, как музыкант прислушивается к совершенной гармонии.

И вот они стояли на вершине.

Перед ними, на небольшой, идеально ровной площадке, стояла изба. Она не была похожа на сказочную избушку на курьих ножках. Она не вращалась и не кланялась. Но было в ней что-то живое, почти разумное. Сруб из тёмного, почти чёрного от времени морёного дуба казался не построенным, а выросшим из самой земли. Резные наличники на окнах изображали не цветы и птиц, а причудливое переплетение корней, трав и каких-то невиданных зверей. Крыша была покрыта не дранкой, а толстым слоем живого, зелёного мха, который даже под снегом выглядел живым. Из трубы, сложенной из дикого камня, вился тонкий, ароматный дымок.

Но самым удивительным был не дом, а то, что его окружало. Вокруг избы, несмотря на глубокий снег и лютый мороз, царил идеальный порядок. Вдоль стен были развешаны на просушку пучки трав, знакомых и совершенно невиданных. У крыльца стояли несколько ульев, аккуратно укутанных в соломенные маты, и от них исходило едва слышное, сонное гудение. Рядом с домом была расчищена от снега небольшая площадка, на которой в деревянных кадках росли какие-то вечнозелёные, пряные растения, источавшие тонкий аромат. А у самого порога лежала огромная, рыжая кошка размером с небольшую рысь, которая лениво открыла один янтарный глаз, смерила пришедших презрительным взглядом и снова задремала. Этот маленький островок порядка и жизни посреди дикого, заснеженного леса производил ошеломляющее впечатление.

Путники остановились у края площадки, не решаясь подойти ближе. Они ждали. И дождались.

Дверь избы со скрипом отворилась, и на порог вышла хозяйка.

Это была не сгорбленная, крючконосая старуха из детских страшилок. Женщина, стоявшая перед ними, была высокой и статной. На вид ей можно было дать лет сорок пять, а может, и все сто, — её возраст был неуловим, как возраст самого леса. Длинная, толстая русая коса, едва тронутая сединой, спускалась почти до колен. Она была одета в простое, но добротное домотканое платье тёмно-зелёного цвета, перехваченное в талии кожаным поясом. Но главным в ней были глаза. Большие, чуть раскосые, они были того же пронзительного зелёного цвета, что и мох на крыше её избы. В них не было ни злобы, ни страха, ни удивления. Только глубокое, спокойное знание и толика насмешливой иронии. Она оперлась на притолоку и обвела пришедших долгим, изучающим взглядом.

— Давно жду, — произнесла она, и её голос оказался на удивление низким и мелодичным, как журчание ручья под слоем льда. — Лорд, потерявший королевство. Шпион, потерявший цель. И Герой, потерявший путь... А, Степан, здравствуй. Рада, что ты ещё топчешь землю.

Степан, сняв шапку, молча поклонился. Это был знак глубочайшего уважения. Остальные трое замерли, поражённые таким приветствием. Эта женщина не просто видела их — она видела их суть, их прошлое, их самые глубокие раны.

— Меня зовут Ядвига, — продолжила она, хотя это было излишне. — А вас я и так знаю. Проходите, раз пришли. Только снег с ног отряхните. Не люблю грязь в доме.

Она отступила в сторону, пропуская их внутрь. Интерьер избы был таким же простым и функциональным, как и её внешний вид. Огромная русская печь, занимавшая почти половину комнаты, широкие лавки вдоль стен, большой стол посередине. Но и здесь царил тот же идеальный порядок. Вдоль стен тянулись полки, уставленные глиняными горшками и деревянными туесками, каждый из которых был подписан какими-то непонятными рунами. Под потолком висели пучки трав, источавшие сложный, дурманящий аромат. Было тепло, чисто и на удивление уютно.

Она указала им на лавку у стола.

— Садитесь. Рассказывайте, с чем пожаловали. Хотя я и так догадываюсь. Беда у вас. С новой жизнью, что на свет просится.

Она говорила об этом так просто, будто речь шла о погоде. Её спокойствие обезоруживало.

Гоша, как главный проситель, шагнул вперёд и, волнуясь, начал рассказывать. Он говорил о Груше, о её слабости, о магической буре, о вердикте Снейпа. Ядвига слушала его, не перебивая, её зелёные глаза смотрели, казалось, сквозь него, видя саму суть проблемы. Когда Гоша закончил, она долго молчала, глядя на пляшущий в печи огонь.

— Всё так, — наконец кивнула она. — Дитя сильное. И магия в нём — как дикий жеребёнок. Рвётся на волю, не зная, куда бежать. Мать его пытается в стойло загнать, отец — на волю выпустить, а земля здешняя — под себя подмять. Вот и мечутся они, силы теряя.

Она перевела свой пронзительный взгляд на Снейпа.

— А ты, чернокнижник, всё правильно увидел, да не то лекарство ищешь. Ты думаешь, как бурю унять. А её не унять надо. Её направить надо. Дать ей русло, чтобы текла, а не крушила.

Это было началом их странного, почти сюрреалистичного разговора. Разговора, в котором сталкивались два мира — мир академической, упорядоченной магии и мир древнего, интуитивного знания. И в этом столкновении рождалось нечто новое.