ЗАПЕРТАЯ ПОЛКА № 3 (в шкафу рядом с омутом памяти) (джен)

* * *

Я ожидал осложнений — но не таких. Не такой силы. Могли быть тошнота, рвота, головная боль. Ну бессонница, ну тики какие-нибудь в лицевых или шейных мышцах, ломота в суставах перед сменой погоды. Но не этот кошмар. Когда сегодня Снейпа скрутил приступ, я сначала даже растерялся от какого-то тупого недоумения: почему это происходит? Почему вот так, с настолько лютой интенсивностью? Это выходило за рамки моих опасений.

Счастье еще, что я — по случайности — оказался близко и смог сразу принять меры. Дом уже спал, но я засиделся над книгой до глубокой ночи. А потом пошел за чаем и обнаружил потерянную Луной сережку. Выпала, видимо, во время ужина, а она не заметила. Ну я и поднялся туда, наверх, чтобы отнести ей, потихоньку на тумбочку положить. Тогда-то и услышал звуки в соседней комнате. Тогда-то и началось. Луна через минуту тоже проснулась и примчалась. Взяла себя в руки, помогала как могла. Отважная девочка моя…

Я не уверен, что понимаю, с чем мы имеем дело. То есть зелья действовали, заклинания работали — но было что-то еще. Что не реагировало ни на какое лечение и заставляло уже купированные симптомы возвращаться круг за кругом. Как будто в организм встроено какое-то проклятие, запускающее цикл снова и снова. И мне показалось, что сам Снейп не был сильно удивлен, когда очнулся. Как будто уже сталкивался с подобным. Он спросил: «Что со мной было? Обморок?» Я ответил: «Приступ». А он только коротко кивнул, мол, ага, понятно, ну бывает. Надо бы потом аккуратно расспросить его, но в какой-то подходящий момент, чтобы мне ненароком голову не откусили за попытки лезть куда не следует.

Луна была в ужасе — и осталась в ужасе после. Теперь она будет постоянно бояться, что это случится снова. И страх за него сделает связь между ними еще прочнее и очевиднее. Интересно, когда она его полюбила — до того, как натянула свою невозможную нить, или после? Где там причина, а где следствие? В общем-то, это не так и важно, просто интересно. Но вот об этом я никогда и никого спрашивать не стану.

Она наверняка сейчас прокралась к нему комнату и сидит там, сторожит его сон. Когда я уходил к себе, в ее глазах это намерение было чуть ли не буквами прописано. Знакомыми такими буквами, с завитушками там, где их быть не должно. Ну что ж. Дети вырастают. Селина, ты видишь? Наша девочка выросла. И она выросла невероятной. Даже невероятнее, чем мы себе представляли.

* * *

Утро наваливается ощущением сильного головокружения и мутной дурноты… Это что, похмелье? Я вчера напился, что ли? Со мной такого не бывало уже сто лет. Ну не сто. Семь. С момента поступления Поттера, да. А вчера я пил… горячий шоколад, вон чашка на тумбочке. Недопитая, остывшая. Что-то я не припомню случаев в мировой истории, чтобы от шоколада у кого-то похмелье наступало…

О, черт… Ясно. Картинки одна за другой вспыхивают в голове — и я сразу вспоминаю, как и почему возник ночью этот самый шоколад… Странно, дрянь накатила на сей раз сильнее и резче обычного. Я всегда понимал заранее, что вот оно, сейчас начнется. Успевал дойти до спальни в Подземельях, лечь. Если накрывало в лаборатории, запирал дверь изнутри и ложился на пол. Если на задании… ну, там приходилось импровизировать, но все равно… Сознания точно не терял — ни разу за все девятнадцать лет… Просто судороги, потом тремор и тошнота. Встал, пошел. Ничего особо ужасного, хотя создает определенные неприятные неудобства, конечно. Нагайна, чтоб ты сдохла заново, это ты мне подарочек оставила? Твой яд приключений добавил, а? Вот же мерзкое отродье. Не зря ты мне с первой встречи не понравилась. И что, теперь так каждый раз будет?

Помню, что Лавгуд опять тут надо мной шаманил. Запах жженных трав до сих пор в комнате стоит. Потом Луна принесла шоколад. Потом сидели еще сколько-то, у нее глазища были на пол-лица, видимо, я ее крепко напугал. Кажется, так себе вышло зрелище… Ксенофилиус все шептал и шептал что-то себе под нос, от чего стало в сон клонить. И склонило-таки.

Лаборатория на сегодня явно отменяется, для работы надо голову ясную иметь, а не вот это… что у меня сейчас вместо нее. Но нужно хоть из комнаты выползти… Сколько времени вообще?

Встаю, жду, когда окружающая обстановка перестанет болтаться и покачиваться во все стороны. Так. Шоколад и холодный сгодится, допиваю чашку. Руки слушаются, остальное поправимо. Сейчас сконцентрируюсь, соберусь — и пройдет. Ерунда.

Часы висят между полками и окном, прямо над огромным старым креслом (именно так и никак иначе его тут все и называют: «огромное старое кресло», — в доме вообще много вещей с собственными именами). Чтобы узнать время, надо осторожно повернуться к часам. Кресло и впрямь огромное. Я однажды видел Слагхорна в его… гм… мебелемагической форме, так вот он был поменьше, поменьше. Сидит теперь в моих Подземельях, заправляет на моем факультете… скотина такая. Впрочем, должен же кто-то…

Ага. Все-таки утро, нормально. Часы на месте, кресло на месте… А в кресле…

Мерлин… Какого черта она тут делает?! Замоталась в плед целиком и спит, снаружи только нос, прядь светлых волос выбилась — и вон рука свесилась, на пижамном рукаве вышивка: бархатцы, латук, цикорий.

Она вот так всю ночь провела? Отец ее ушел, а она осталась? И он позволил? Или он ее специально посадил дежурить? Так уже прошло все. Черт знает что.

Разбудить? Или пойти позвать Ксенофилиуса, пусть сам с ней разбирается? Что мне делать?

Я подхожу ближе и смотрю на эту нелепо и беззащитно торчащую из складок пледа руку. Просто стою и смотрю, как дурак. Ты же понимаешь, да? Ты понимаешь, почему она здесь? Ты очень сильно ее напугал. Очень. Сильно. Она боялась — не тебя, за тебя. И не ушла. Она не просто осталась, она не смогла оставить… Кто-нибудь когда-нибудь делал хоть что-то подобное… для тебя? Возможно, мать. Давно. Я не помню.

Со мной что-то происходит. Это все последствия приступа, симптомы. Конечно. Только я… я не могу их идентифицировать… черт! Или это снова тот самый необъяснимый эффект вроде внезапных видений. Что-то такое. Ты собирался быть наготове, когда оно снова проявится. Изучать, анализировать. Ты наготове, Снейп?

Она ворочается, но не просыпается. Только угол пледа сползает с ее лица, и теперь ты можешь смотреть, как дурак, не только на руку, но и на лицо. На бледные щеки, на приоткрытые во сне губы... Что? Ты когда-нибудь целовал девушку, Снейп? Что?! Ты идиот?! Ты о чем вообще?! Девушку, которая смогла тебя не оставить…

Я думаю одновременно несколько мыслей. Во-первых, надо позвать Ксенофилиуса. Надо выйти к завтраку, пить чертов чай, есть чертов омлет или что там. Надо что-то сделать, чтобы не сделать того, чего делать не надо. Во-вторых, вот эту последнюю фразу ты сформулировал как какой-нибудь косноязычный Лонгботтом или того хуже. В-третьих, ты, кажется, бредишь, возможно, у тебя жар. В-четвертых… а что бы она… как… если бы… если бы ты все-таки…

Вот тогда бы она и ушла. Может, снова разрыдалась бы… Или разозлилась… отпихнула бы тебя, послала куда подальше со всеми твоими умными мыслями и грязными мыслишками… Ты увидел бы отвращение в ее глазах. Тогда она бы тоже тебя оставила. Определенно.

Или нет?

Или нет?!

Я не могу. Не могу.

Потому что она почти ребенок? Потому что она твоя ученица (хоть и бывшая, скорее всего)?

Потому что я должен знать наверняка. Но невозможно знать наверняка.

Она ворочается снова, открывает глаза. Еще не замечая меня, долго выпутывается из пледа, встает неловко, еле слышно охает — видимо, ноги затекли... И вот наконец поднимает взгляд и застывает.

Я понимаю, что должен что-то сказать. Но слова закончились. Совсем. До дна.

Она смущается, говорит:

— Извините, сэр… я беспокоилась. Я просто хотела убедиться, что все нормально. Вы сердитесь?

Я сержусь? Как я могу на нее сердиться? Я просто стою и смотрю, как дурак.

Она в замешательстве. Она не понимает, что с тобой. Сейчас уйдет. Нет. Нет. Не дай ей уйти! Догнать в два шага, схватить за плечи, повернуть к себе… Ты должен знать.

Легилименс!

Что я делаю. Ты тварь, Снейп. Что ты делаешь.

Свет. Огонь. Ярко, слишком ярко. Я отворачиваюсь. Пока что.

У меня слишком много вопросов, начнем с других.

Образы и фразы мелькают с немыслимой скоростью. Вот она утром в Большом Зале Хогвартса прячется под столом с пачкой листовок. Ты нежданно приперся туда и разрушил ее миссию, она не успела расклеить все. Она прячется и внимательно смотрит на тебя. Вроде бы ничего такого, ты просто сидишь в пустом зале, один. Не на что там смотреть. Но она видит… нет, не твою какую-то там историю. Она видит твою расколотую душу, которую ты теперь видишь тоже — ее глазами. Дамблдор утверждал, что тебе-то убийство не навредит, ты же просто поможешь безнадежному старику умереть и спасешь придурка Малфоя от… именно от того, на что она смотрит. Навредило-таки, выходит. Дамблдор снова просчитался. Или и не считал особо. Или там и без того уже было колото-переколото, задолго до… Вот он, ее источник информации: ты сам. Вот чью тайну она хранила от тебя же. Орден Мерлина величайшему окклюменту современности! Темный Лорд не смог раскусить тебя за девятнадцать лет, но за полсекунды раскусила шестикурсница, сидящая под столом. Браво!

Вот она тебе улыбается — с той стороны воронки. Это мы проходили. Ты поспешно хватаешь свой глоток воздуха и отводишь взгляд. Но она не отводит. Она никогда не отводит взгляд, пока ты в ее поле зрения. Она видит все, что ты делаешь… на самом деле. Не бог весть что, но все-таки делаешь… И она… интерпретирует. Неужели все было настолько на поверхности? Почему тогда Кэрроу ничего не заметили, для нее-то вон как день ясно…

Вот тусклый и холодный подвал. Малфой-мэнор, конечно же. В тамошних подвалах ты никогда не бывал, слава Мерлину, не приходилось, только наверху. Но и так понятно. Она мерзнет, она голодная. На левой скуле кровоподтек — не очень свежий, заживающий. Ноги в ссадинах. Она не знает, что ее отца бросили в Азкабан. Поэтому, вместо того чтобы переживать за отца, она думает о тебе. Она за тебя боится… Пытается улыбаться тебе — даже оттуда. Не с другой стороны воронки — с другой стороны Англии…

Вот Визжащая Хижина. «Нагайна, убей». Она видит это все из-за груды каких-то ящиков. Волдеморт уходит. Поттер уносит воспоминания. Ты мертв. Она бросается к тебе и… Нет, не мертв. Не совсем. Она колдует, как-то латает рану, продолжает держать в тебе жизнь, сама толком не понимая как. Никаких древних заклинаний, в отличие от отца, она не знает, все очевидное и слабенькое… Черт, что она делает? Лезет ко мне в карман?! Вооот откуда безоар, ну конечно! Она и это заметила. Ладно, дальше все известно. На фестрала я смотреть не хочу, избавьте.

Сволочь, ты же делаешь ей больно. Развернись уже, получи свой ответ, который давно знаешь, и вали отсюда. Что тебе только делать-то теперь с этим ответом?

Ты разворачиваешься, да. Но не полностью. Смотришь краем глаза (или сознания?). Думаешь, там тоже призраки, которых не разглядишь открыто? Как бы не так.

И так же краем глаза, мельком, только на мгновение, даже не видишь, а улавливаешь… что-то. Что это за хрень, черт возьми?! То ли канат, то ли… щупальце, протянувшееся прямо от меня, из раскола, который она тогда разглядела, из ненасытной черной дыры — куда-то туда, к огню. Связь.

И мне становится не до ответов. Пазл складывается моментально. Вот что я такое. Вот что я сделал.

Она увидела меня в Большом Зале, все поняла и стала молча поддерживать — как умела. Улыбалась, посылала слабенький знак, что она здесь, она открыта, она понимает… И мой внутренний ад в это вцепился. Она мне улыбалась — и щупальце росло. Становилось прочнее. Она накладывала беспомощные заклинания на мою шею — а щупальце уже присосалось к ее свету, к ее сочувствию, к ее силе. Вот почему они сработали. Когда я провалился в кошмар, щупальце утащило ее следом. Вот вам и необъяснимое общее видение. Когда она схватила меня за руку и отказалась отпускать, весь этот ужас пустил корни в ее душе, в самой сердцевине. Я почувствовал себя целым, потому что давно и прочно перекачивал в себя ее жизнь. Я просто паразит. Пиявка. Вампир. Вот и все.

Она хотела меня спасти. Я чуть не убил ее.

Мне надо все же развернуться к огню целиком и увидеть эту дрянь ясно и в полный рост. Чтобы зафиксировать в памяти, рассмотреть в деталях. Чтобы уже ни на минуту до последнего моего вздоха не позволять себе забыть, как это выглядит.

И я разворачиваюсь. Но контакт прерывается. Она потеряла сознание.

Она лежит на полу, дышит. Я знаю, что это не опасно, что последствий не будет. Ей было больно, да. И это меня еще накроет. Потом. Когда я пойму, как быть дальше.

Я долго смотрю на нее. Наверное, слишком долго, потому что в конце концов являются они. Все сразу. Обступают со всех сторон.

Лили говорит: «А теперь что ты сделаешь, Сев? Снова будешь умолять о прощении? Она ведь не поганая грязнокровка. Она простит».

Джеймс Поттер встряхивает растрепанными лохмами и усмехается: «Ну что, Нюниус? Убедился? Мы были правы во всем. Ты грязное, подлое ничтожество. Жаль, что Римус не сожрал тебя еще тогда».

Дамблдор качает головой: «Вы мне отвратительны».

Чарити Бербидж, опрокинувшись в воздухе над столом, шепчет то же, что и всегда: «Северус, пожалуйста…»

Мать… молчит, отвернувшись к двери. Она будто собирается выйти из комнаты и делает несколько шагов, но ее догоняет отец. Хватает за плечи, рывком разворачивает… его глаза наливаются кровью. Тяжелая рука взмывает в воздух, кисть на лету собирается в кулак над ее лицом…

Хватит! Достаточно. Я понял.

Я понял.

* * *

Когда рано утром раздается стук в дверь моей комнаты, я сразу понимаю: что-то случилось. Потому что Луна стучит не так. (А Лесли вообще не стучит, он, несмотря на все мои просьбы, просто аппарирует туда, где я нахожусь в данный момент, без предупреждения — хоть в спальню, хоть в ванную.) И значит, это Снейп, больше некому.

И значит, что-то случилось. Он никогда так не делал прежде.

Открываю. У него лицо мертвеца. И этот мертвец смотрит мне в глаза и молчит.

— Северус, вам плохо? Зачем вы встали?

— Пойдемте со мной. — Каждое слово он проговаривает тяжело и отдельно, как будто ставит в промежутках точки. — С Луной все будет хорошо, ее здоровью ничто не угрожает. Но сейчас она на полу без сознания. В моей комнате. Я хотел перенести ее оттуда… куда-нибудь, но не решился. И из-за головокружения, и еще... есть причины. А мобиликорпус без палочки не применить. В общем… Пойдемте.

У меня внутри поднимаются паника и злость. Так, тихо, уймись. Если он говорит, что опасности нет, значит, ее нет. А с остальным разберемся.

— Что произошло?

— Я расскажу потом. Сначала осмотрите ее.

Наверное, с такой скоростью по этой лестнице я еще не поднимался.

Все так, как он сказал. Луна лежит на полу — почти у самой двери. Я вижу следы остаточной магии, вижу следы ментального воздействия, серьезного урона почти никакого, просто психическая перегрузка — но очень неприятная. Все, что сейчас нужно, — покой, одеяло и время.

Переношу ее на диван в гостиной, устраиваю там. Сердце колотится как сумасшедшее. Но единственный способ все выяснить и не наломать дров, — сохранять хотя бы видимость спокойствия.

— Давайте поговорим в коридоре. — Я стараюсь звучать максимально сдержанно. — Луна действительно будет в порядке, ей просто нужно отлежаться.

Мы выходим. Он явно пытается найти нужные слова, но у него не получается. Впрочем, я уже понимаю, что именно он применил, это он может не объяснять. Я не понимаю причин.

— Легилименция со взломом?

Он смотрит в сторону и кивает:

— Да.

— Почему?

— Ксенофилиус… Послушайте. Это сейчас не важно. Уже не важно. Позвольте мне не вдаваться в подробности, на это нет времени. Я просто сейчас должен очень быстро собраться… хотя собирать мне, в сущности, нечего… и уйти. Чем быстрее, тем лучше.

Да уж, рассказал... Я ничего не понимаю. Уйти он должен… Куда, Мерлин? Куда ему уходить? Недолеченному, с пустыми руками, с мертвым лицом… К тому же его считают погибшим, Визенгамот все еще заседает, а в магическом мире его знает каждая собака. Полный набор идеальных условий.

— Давайте успокоимся и все обсудим, хорошо?

— Здесь нечего обсуждать.

— Очень даже есть что обсуждать! Вы мою дочь довели до обморока — и дадите мне объяснения. — Голос мой по-прежнему спокоен, но я слышу себя со стороны и понимаю, что ни на миг не поверил бы такому спокойствию.

Он переводит на меня взгляд и замирает, словно решается на что-то. На какое-то признание.

— Хорошо. Вам нужны объяснения — вот объяснения. Луна заснула в моей комнате. В кресле. Утром я обнаружил ее спящей там и… испытал недопустимые чувства. На которые не имел никакого права. По многим причинам. Я не был уверен в какой бы то ни было взаимности, поэтому попробовал убедиться… таким способом. Легилименция доступна мне и в отсутствие палочки. Это было совершенно недопустимым решением. И каждая лишняя минута моего пребывания здесь увеличивает риск, что развитие событий приведет к недопустимым последствиям. Я должен уйти. Немедленно.

Я оторопело моргаю. Господи боже! Вот эта вся неподъемная груда слов — это о том, что он поцеловать ее захотел? Но зато выкатил все открытым текстом, ни сарказма, ни раздражения — ровно, четко, как на суде. Как показания дает — в качестве обвиняемого, разумеется. Сам-то себя обвинил уже. И все-то у него недопустимое — чувства, решения, последствия… Северус, люди целуются, так бывает. Никто еще от этого не умер. Но легилименция тут действительно так себе метод, это вы правы.

Вот оно и рвануло. Стоило ему на секунду почувствовать себя живым, как его дементоры выбрались из внутренней тюрьмы на свободу, закружились, завопили: «Недопустимо! Недопустимо!» Бедный, глупый, гениальный человек, да неужели же ты вообще не видишь, что происходит?!

— Ей будет очень больно, если вы уйдете. Возможно, мне тоже следует кое-что вам объяснить…

Он перебивает меня:

— Ей уже очень больно. По моей вине. Вы не понимаете…

— Я понимаю.

— Нет, не понимаете. Я все решил.

Катастрофа. Он все решил, посмотрите. Решительный наш.

— Северус, это безумие… А если опять приступ? Как минимум вам нельзя прерывать лечение, это может плохо закончиться.

— Как-нибудь справлюсь… Я не сказал вам. Это ведь было далеко не в первый раз. Не так выраженно, но было. Дело не в яде или не только в нем. Дело… в метке.

Да. Я должен был понять сразу. Естественно. Метка. Палач умер, но его клеймо живо… И он терпит это десятилетиями? Без помощи, без лечения, без элементарного контроля за течением приступов?

— Мне нельзя здесь оставаться. Вы же видите, что я за человек…

— Вы хороший человек, Северус. Вы сорвались и обидели мою дочь, это правда, и я с удовольствием, уж простите, дал бы вам по морде, не будь вы моим пациентом. Но вы — хороший человек.

— Вы так думаете?

Он спрашивает как будто с надеждой. Как будто я сейчас отвечу — и это что-то изменит. Но он же все решил… От моего ответа не зависит ровным счетом ничего. Все равно отвечаю:

— Я так знаю. И это действительно то немногое, что я знаю наверняка.

Он сжимает губы до белизны, когда я произношу два последних слова. Я сказал что-то не то. Куда-то попал, куда не прицеливался.

— Ксенофилиус, давайте начистоту. Мы тут все втроем в эту игру заигрались. В хорошего человека Северуса Снейпа. Я сам чуть было не поверил.

В игру. Заигрались. Он отлично знает: все, что в этом доме творилось последние два месяца, было настоящим. Возможно, самым настоящим в его жизни. Ему некуда идти. Он не хочет никуда идти. Но все же уходит. Есть еще какая-то причина.

Он как будто слышит мои мысли, потому что вдруг добавляет тихо:

— Вы очень много для меня сделали, вы оба, и я благодарен. Правда. Со мной даже в детстве никто так не возился. Мне действительно было… тепло в вашем доме. Но проигравшие, как известно, выбывают.

У меня возникает смутное и тревожное ощущение, что он пытается мне что-то сообщить. Донести до меня какую-то мысль или историю. Но не может. И не сможет, потому что внутри уже выставил себе непреодолимый запрет. Он рассказал мне не все — и теперь хочет, чтобы я понял сам. Возможно, если бы я понял, мне удалось бы его остановить. Но я не понимаю.

— И что вы собираетесь делать?

— Ну, вариантов немного. Травник в любой магловской деревне пригодится.

Травник в магловской деревне! Он сам себя слышит? Вот такое будущее он себе придумал? К тому же до магловской деревни еще добраться нужно. И как-то там обосноваться. Быт-то он вроде бы знает, он полукровка, вырос в магловском поселке, Луна говорила. Но у него же вообще ничего нет! Ну что вот с ним делать теперь…

— Подождите еще десять минут, хорошо? О большем я не прошу. Десять минут. Я соберу вам сумку в дорогу. Хотя бы на первое время. Ладно?

Он кивает — и молча стоит, угрюмо уставившись на дверь лаборатории, пока я складываю в сумку склянки с зельями, завернутые в бумагу сандвичи, две бутылки с водой, пачку магловских денег (откуда она у меня? Я уже не помню, надеюсь только, что у них такие деньги все еще в ходу), что-то из одежды…

— Вот. — Я протягиваю ему сумку.

Мы вместе подходим к двери. И я даю ему еще одну вещь. Блокнот. У меня есть второй такой же. Если из первого вырвать лист, такой же лист пропадет и во втором. Если нарисовать на странице одного блокнота, например, кота, в другом появится такой же кот. Когда-то я сделал эту штуковину для Луны, когда та была маленькой первокурсницей посреди огромного Хогвартса… Она очень скучала по дому — и мы переписывались, рисовали друг другу разных смешных зверей с зубами, когтями, рогами и без.

— Северус… В магловских местах почтовую сову не найти. Если вам понадобится связаться со мной, напишите об этом здесь. Я прочитаю. И вы всегда можете вернуться сюда. В любой момент. Хоть прямо в следующий после того, как за вами закроется дверь.

— Спасибо. — Он берет блокнот, несколько секунд рассматривает его, крутит в руках, усмехается, потом опускает в сумку. — Едва ли я… Но спасибо. И я не вернусь.