Роза и жасмин (гет)

На корабле царила тишина. Все старались ухватиться за эти последние минуты покоя перед возвращением в столицу. Пилоты вели плавно и почти бесшумно; скорость не ощущалась, лишь едва уловимый гул двигателей напоминал, что до столицы меньше часа.

Марианна сидела в кресле у иллюминатора, но смотрела не на проносящиеся звёзды, а куда-то внутрь себя. Дворец ждал её. Тот самый, где два года назад она в последний раз видела отца живым, где приняла корону, где потом училась править, и выживать в гигантских безмолвных залах и одиночестве.

Зейн, сидевший рядом, отложил книгу о тактике. Он не читал уже давно, лишь делал вид, давая ей пространство. Он ждал. Его план, рождённый отчаянием два года назад, когда он увидел её на троне — юную, одинокую, с глазами, полными боли от только что пережитой утраты, — был забыт, как страшный сон. Теперь он был здесь, чтобы слушать. Чтобы быть опорой, а не жертвой.

— Ты думаешь, отец знал?.. — спросила она наконец. — Знал, что его… убьют?

Последнее слово вырвалось с трудом. Для неё император Эдвард умер от внезапной болезни. Правда, жестокая и грязная, обрушилась на неё лавиной, и осознать ее всё ещё было непросто. Слово «убийство» по отношению к отцу всё ещё звучало дико.

Зейн мягко погладил её пальцы.

— Он не говорил со мной прямо об этом, — тихо начал Зейн, его голос был тёплым и спокойным. — Да и формального усиления личной охраны я не заметил. Возможно, он не хотел сеять панику или показывать слабость. Но… теперь, когда ты спросила, многое встаёт на свои места.

Он на секунду замолчал, собирая воедино разрозненные кусочки прошлого, которые два года казались лишь проявлением отеческой заботы:

— В последние месяцы он стал чаще спрашивать о тебе. Не как император о наследнице, а как отец. «Как она справляется с давлением в Совете?», «Что ты думаешь о её решениях в моменты тренировки военных манёвров?», «Достаточно ли у неё… стойкости?»

Голос Зейна дрогнул:

— Он словно… составлял для себя картину. Удостоверялся, что ты готова. Не просто к трону. А к тому, чтобы остаться одной. Мне кажется, он чувствовал угрозу и готовил тебя.

— Остаться одной... — прошептала девушка, и её взгляд невольно метнулся назад, вглубь салона. Туда, где Лиана что-то весело и оживлённо говорила Каю, то ли подтрунивая, то ли шутливо отчитывая. Картинка была такой живой, такой нормальной: ссора-примирение, партнёрство, где двое могли быть слабыми и сильными попеременно. У неё такого не было. Все два года её одиночество было почти абсолютным. Титул «Алой Розы» обжигал, а не грел.

Зейн увидел этот взгляд. Увидел и понял, тихо прокашлялся, привлекая ее внимание.

— Если бы я слушал его внимательнее... — его голос был настолько тих, что казался лишь вибрацией воздуха между ними. — Эти два года могли бы быть другими. Совсем.

В его словах не было оправдания. Только сожаление человека, который слишком поздно понял.

Марианна повернулась к нему. Она видела, как он всё ещё носит в себе ту боль, которая заставила его поверить, что единственный выход — самопожертвование:

— Боль — плохой советчик, Зейн, но в её сети очень легко попасть.

Она мягко взяла его лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя:

— Твоя боль была реальна, и она застлала тебе глаза. И да, это была твоя вина — не за боль, а за то, что позволил ей вести себя к пропасти. Но ты осознал и признал это, вот что по-настоящему важно.

Она провела большим пальцем по его щеке:

— Теперь важно идти дальше. Со мной, я буду твоим светом, когда твоё зрение снова затуманится. А ты — моим. Так, чтобы это никогда не повторилось.

Зейн замер на мгновение, как будто ощущая вес её слов. Затем он бережно взял её руку в свою, прижал к губам и поцеловал ладонь:

— Клянусь, любимая.

Тишину в их части салона потревожил лёгкий, почтительный кашель. Лиана стояла в нескольких шагах от них:

— Простите, ваше величество, что прерываю. Герцог. Напоминаю о придворном протоколе на время официальных мероприятий до свадьбы.

Она слегка склонила голову, обращаясь теперь в большей степени к Зейну:

— Ваша светлость, как официальный жених императрицы на публичных выходах вы обязаны следовать на два шага позади её левого плеча. Это соответствует положению и… обеспечивает необходимое пространство, — Лиана сделала небольшую, едва уловимую паузу, прежде чем добавить уже тише, но с оттенком практичности, который был понятен им всем. — С точки зрения безопасности это расстояние также представляется оптимальным. Оно позволяет… вовремя оказать поддержку, если того потребуют обстоятельства.

Марианна чуть слышно вздохнула — не от раздражения, а от принятия неизбежной игры, в которую им теперь предстояло играть на каждом шагу. Зейн же лишь спокойно кивнул:

— Спасибо, Лиана. Правила будут соблюдены.

В его глазах мелькнула легкая тень благодарности.

— Мы с Каем, естественно, будем следовать за вами, — продолжила Лиана. — В идеале на площадке после прилёта задерживаться не следует, но… — Она слегка скривила губы, изображая лёгкое сожаление о неудобствах. — Придётся. Будут СМИ по протоколу, им нужен кадр с возвращающейся императрицей. И двору показаться необходимо, чтобы слухи о вашей помолвке получили первое официальное подтверждение. Минут на двадцать. Не больше.

Марианна ощутила, как стальные тиски реальности смыкаются вокруг неё снова. Ловушка. То, что в «Жасминовом утёсе» казалось смелым планом победы, здесь, на подлёте к столице, обретало знакомый горький привкус двух прошедших лет. Чужие взгляды. Чужие ожидания. Жизнь под прицелом, который, как выяснилось, был отнюдь не метафорическим. Её плечи непроизвольно сжались под невидимой тяжестью обязанностей.

Зейн почувствовал перемену в ней, но ничего не мог сказать, не мог при всех обнять её. Они были уже не в его родовым замке, где могли позволить себе забыть об условностях.

И тогда Лиана, будто случайно поправляя складку на своём платье, проговорила совершенно обычным деловитым тоном, словно обсуждала расписание смены караула:

— Разумеется, ночами я буду пропускать герцога к её величеству в покои. А то мало ли… «Консорциум» решит напасть ночью. И не со стороны дверей, а, скажем, через балкон. И сильный мужчина рядом — куда надёжнее. С точки зрения безопасности, разумеется.

Уголки губ Марианны дрогнули, а затем её лицо озарила улыбка. Зейн же слегка склонил голову в сторону Лианы — жест был полон искреннего уважения и благодарности.

К ним уверенным шагом подошёл Кай. Его осанка была безупречна, как у адъютанта, но взгляд, который он на мгновение бросил на Лиану, светился неподдельной гордостью — за находчивость. И за то, что любимая всегда была на стороне императрицы.

Он сделал лёгкий почтительный поклон в сторону Марианны и Зейна, прежде чем заговорить тихо, но чётко:

— После торжественной встречи на площадке и краткого появления перед двором нам необходимо будет встретиться с канцлером Альтаиром. Для обсуждения дальнейших планов. И… желательно в месте потише.

Последнюю фразу он произнёс с лёгким ударением. «Потише» означало не просто «без лишних ушей», а за пределами обычных протокольных залов, где стены, возможно, тоже имеют привычку слушать.

* * *

Императрица шла по трапу уверенно и спокойно. Она смотрела поверх толпы придворных, гвардейцев и слуг, застывших в почтительных поклонах, — смотрела на всех и в то же время ни на кого конкретно.

Двор. Монарх не может без него, как сам двор не может без монарха. Это симбиоз, основанный на дистанции. И всё же среди этой приличествующей дистанции найти того, кто не просто служит, а понимает, бывает труднее, чем отыскать алмаз на прииске.

«Отчасти именно поэтому монарших особ всегда отправляли в Академию», — пронеслось в голове, пока её нога впервые за несколько дней касалась земли столицы.

«Подальше от этой искусственной атмосферы дворца, где каждый вздох — политика, а каждое слово — интрига. Отец именно там встретил Альтаира и Александра. Нашёл не подданных, а друзей».

Это воспоминание, обычно приносившее теплоту, сейчас кольнуло болью. Её отец сумел вырваться из этого круга одиночества. Он создал свою «семью» — канцлера, которого уважал, и генерала, которому доверял как себе.

Она мягко кивнула старшему церемониймейстеру, давая знак начинать. У неё был двор. Но у неё тоже была семья Альтаир — её канцлер, верный и мудрый. Лиана, ставшая почти сестрой и, конечно же, Зейн.

«Консорциум» хотел, чтобы она осталась одна, но ничего не вышло.

Дальнейшее слилось в нескончаемый гул речей, калейдоскоп вспышек фотокамер и поток предсказуемых вопросов:

— Ваше величество, как прошёл отдых в «Жасминовом Утёсе»?

— Герцог, как вы оцениваете перспективы сотрудничества флота с…

— Правда ли, что дата свадьбы уже определена?

Марианна отвечала чётко и спокойно, с той лёгкой отстранённой улыбкой, которую оттачивала два долгих года. Там, где мог, её страховал Зейн, отвечая на вопросы, на которые имел право отвечать именно жених. Он привыкал к новой роли — к роли консорта. Его власть отныне будет проистекать не только из должности главнокомандующего, хотя армия останется его вотчиной, но и потому, что он станет консортом. И хоть особой формальной власти у императрицы Катерины не было, она просто делала мир лучше — занималась благотворительностью, поддерживала искусства и делала, возможно, самую важную работу: сохраняла душу императора. Не давала ему окаменеть под весом короны, напоминая о том, ради чего эта корона вообще нужна.

«Именно в этом теперь и есть моя роль», — осознал Зейн, машинально отвечая что-то уместное о значимости исторического наследия рода д’Винтер. За эти дни в «Жасминовом Утёсе» он понял это. Нет, благотворительные аукционы и патронаж над консерваторией — это не совсем его стихия (хотя, если надо будет…). Он, конечно, останется при армии, будет её опорой и щитом. Но… суть его новой миссии в ином.

«Отныне я отвечаю за душу монарха. За её свет. За то, чтобы боль и одиночество больше никогда не застилали ей глаза. Чтобы «Алая Роза» не отцвела от яда этой системы».

Он внутренне невесело усмехнулся. Работёнка та ещё.

«Отец сейчас шутил бы… много», — с горьковатой нежностью подумал он об Александре д’Винтере. — «Хотя нет. Сначала устроил бы мне головомойку. За всё. За план, за тупость. За то, что чуть не сломал то, что поклялся защищать, но затем, пожалуй, обнял. Потому что понял бы главное: его сын наконец-то осознал, что истинная сила не в том, чтобы умереть за корону, а в том, чтобы жить ради того, кто её носит. Чтобы монарх не был одинок».

Голос Лианы, прозвучавший ровно в тот момент, когда пауза после очередного ответа Марианны стала чуть длиннее положенного, был непреклонен, но безукоризненно вежлив:

— Господа, — произнесла она, делая легкий шаг вперед. — Думаю, у вас уже достаточно материала для вечерних выпусков новостей и завтрашних газет. Её величество устала с дороги, а её ещё ждут неотложные дела Империи. Благодарим за понимание.

Церемониймейстер, уловив сигнал, сделал почти незаметный жест гвардейцам, и те мягко, но неуклонно начали формировать коридор, отделяя прессу от императорской группы.

Вспышки камер ещё пару раз беспомощно мигнули в спины уходящим.

Марианна лишь слегка кивнула, не ускоряя шаг, и двинулась вперед по образовавшемуся проходу.

Кай следовал за своим командиром, прикрывая его спину. Связисты Зейна, прилетевшие с ними, растворились ещё на площадке — опытные тени, точно знавшие свои задачи по обеспечению безопасности и связи внутри дворца. Прочую свиту, которая уже раскрывала рты для очередных докладов или приглашений, остановил один лишь вид появившейся в парадном холле фигуры.

Альтаир Корвен стоял как скала. Когда последнее эхо шагов смолкло, он сделал безупречный, но не раболепный поклон:

— Ваше императорское величество, — его голос, низкий и спокойный, наполнил пространство, — добро пожаловать домой.

Его взгляд встретился с взглядом Марианны. Он был цепким и серьёзным, оценивающим усталость, напряжение, готовность. И всё же в глубине глаз читалось нечто несомненно тёплое — признание и отеческая гордость.

Затем взгляд канцлера скользнул по Зейну, стоявшему чуть позади:

— Герцог, — кивнул он, и, судя по тому, как едва заметно разгладились складки у него на лбу, канцлер остался доволен увиденным.

Наконец, он обратился к Лиане, и его строгие черты смягчились:

— Неплохо справилась с нашими «перьями и голосами», дочь. Весьма неплохо. Чётко и без суеты, — похвала прозвучала сухо, но для тех, кто знал Альтаира, это был комплимент.

Затем канцлер резко повернулся к оставшимся в отдалении слугам и чиновникам, которые всё ещё робко топтались на месте:

— Так! Все, кто не адъютант и не ближайшая фрейлина, быстро разойдись отсюда! У вас есть дела в других концах дворца!

Эффект был мгновенным — холл опустел за считанные секунды.

* * *

Канцлер провёл их не в парадные залы и не в свои официальные апартаменты. Он повёл их вверх по узкой, ничем не примечательной служебной лестнице, затем через потайную дверь, замаскированную под панель в стене. Они оказались в помещении, которое словно висело между мирами: чуть выше уровня дворцовых казематов, но ниже основных жилых покоев. Это было сердце оперативного штаба — место, о котором знали лишь немногие.

Здесь их уже ждали.

Маркус Корделл, комендант Фрайзеля, стоял у большого голографического стола, его суровое лицо освещалось синеватым свечением карт. Рядом — несколько человек Зейна, его «тени»: связист и специалист по электронной борьбе, чьи лица были знакомы только Каю и самому герцогу. Здесь же были двое людей Кая — его личные надёжные. И, конечно, три самых доверенных человека Альтаира — мужчины и женщина с невыразительными лицами, тихие призраки, которые делали для канцлера то, о чём лучше никогда не спрашивать.

Воздух здесь был другим: не дворцовый, напоённый ароматами цветов, а стерильный, с лёгким запахом озона и металла

Когда дверь закрылась с тихим щелчком, Альтаир обернулся к небольшой группе. Все формальности остались за порогом.

— Здесь мы можем говорить открыто, — сказал он, и его голос приобрёл новые, чёткие командирские нотки. — Сводки последних часов подтверждают: «Консорциум» активизировался. Объявление о свадьбе сработало как детонатор. Они собирают силы. И, что важнее, они уже начали прощупывать наши новые линии обороны. — Он бросил взгляд на Зейна. — Ваши люди, герцог, засекли первые попытки взлома систем безопасности дворца. Примитивные. Разведка боем.

— Значит, они клюнули, — тихо произнесла Марианна. В её голосе было холодное удовлетворение охотника, чья приманка сработала.

— Да, ваше величество, — кивнул Альтаир. — И теперь нам нужно обсудить, как сделать так, чтобы, когда они решатся на последний удар, он пришёлся точно в ту точку, которую мы для них подготовили. И обратился против них самих.

Все взгляды устремились к голографическому столу, где уже мерцала трёхмерная схема Императорского дворца и прилегающих районов. Игра в кошки-мышки подошла к концу. Начиналась фаза контролируемого уничтожения.

Альтаир обвёл взглядом собравшихся, и в его глазах вспыхнул холодный, почти хищный огонёк учёного, наконец получившего чистый образец долго изучаемого вируса:

— Те люди, которых мы «взяли» в Фрайзеле и после, рассказали чрезвычайно интересное. Картина прояснилась.

Он бросил взгляд на одного из своих теней — женщину с бесстрастным лицом. Та почти незаметно кивнула.

— На основе их показаний мы вычислили и взяли под наблюдение ещё несколько ключевых звеньев сети в столице и на периферии. Многие из них уже в наших руках, и мы знаем каждый их шаг, каждую связь, — Он выдержал паузу, переводя взгляд на Зейна. — И нет, генерал, это не дезинформация. Не ловушка в ловушке. Я вас уверяю.

Зейн кивнул, стараясь смягчить взгляд.

— Я и полковник, — Альтаир кивнул в сторону Маркуса, который стоял, скрестив руки, и подтверждающе хмурился, — проверили всё очень тщательно. Перекрёстные допросы, анализ паттернов связи, слежка. Цепочки сходятся. И они ведут к одной точке. К одному человеку, — Он снова посмотрел на Зейна. — Тот, кого вы знаете как «Призрака», не просто лидер. Он архитектор. И он лично курировал устранение Александра и Камиллы, императрицы Катерины… и вашего отца, ваше величество.

В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом оборудования.

— Он планирует нанести удар именно на свадьбе, — продолжил канцлер. — Не для срыва. Для символического уничтожения. Чтобы осквернить сам момент возрождения Империи, нового союза. Чтобы показать, что даже надежда под его контролем. Это его почерк. Театральный, болезненный, одержимый.

Теперь все понимали: они имели дело не просто с преступной сетью, а с мстительным фанатиком, чья боль двадцатилетней давности отравила разум и превратилась в план тотального разрушения всего, что было связано с семьёй императора Эдварда.

— Одержимый... — повторил Зейн тихо, и в его голосе прозвучало озарение, как будто он наконец-то нащупал недостающий фрагмент мозаики, которая ускользала все эти годы. — Он одержим, но... не мечтой об Империи. А местью. Конкретным людям.

Он поднял взгляд, встречаясь сначала с Альтаиром, потом с Марианной:

— Я не уверен, в чём был виновен мой отец. У меня есть догадки, но ни одна не складывается в полную картину. А вот Императорская семья... Слишком много внимания. Слишком много целенаправленных ударов именно по ней.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, стараясь подобрать слова. Его взгляд снова нашёл Марианну, Зейн мысленно просил у нее прощение за свою догадку:

— ...Нет ли вероятности его... простите, моя императрица... его личного интереса к императрице Катерине? Непомерного, неразделённого? Который после её гибели обратился в ненависть ко всему, что было связано с её мужем, её дочерью... и с теми, кого она, возможно, ценила?

Зейн не просто строил гипотезы. Он реконструировал логику безумия. Если «Призрак» — Тайрус Валь — был тайно влюблён в Катерину, то её смерть могла быть не просто устранением политической фигуры, а актом отчаяния одержимого человека: «Если не мне, то никому». А последующие убийства — мужа и его друзей — могли быть извращённой «чисткой» всего, что, по его мнению, «оскверняло» её память или было связано с её «неверным» выбором.

В комнате воцарилась тяжёлая тишина. Альтаир замер, его обычно бесстрастное лицо исказила гримаса глубокого омерзения и понимания. Эта версия слишком хорошо ложилась на факты. Она объясняла бессмысленную жестокость, персональную направленность ударов, эту театральность в желании уничтожить именно символы семьи и любви.

— Чёрт побери, — тихо, сдавленно выдохнул Маркус, первым нарушив молчание. — Это… это похоже на правду. Солдат, сошедший с ума от потери…

Марианна побледнела. Она смотрела на Зейна, с благодарностью: чтобы победить врага, его надо понять.

— Значит, его цель на свадьбе, — она на миг запнулась, — не просто убить нас. Он хочет осквернить саму идею того, что у нас есть. То, что, как он считает, у него отняли.

Если это было так, то их ловушка становилась ещё более изощрённой. Они заманивали не просто террориста, а ревнивого призрака из прошлого, жаждущего уничтожить символ чужого счастья, которое когда-то не смог получить сам.

— Но это нелогично, Зейн! — воскликнула Марианна, она верила ему, но это противоестественная логика не желала укладываться в её голове. — Если он… действительно любил мою мать, то… зачем убивать? Почему?! Если именно он, как говорит Альтаир, убил и мою мать, и мать Лианы? Какая в этом логика для влюблённого человека?

— Милая… а что собирался сделать я? Ты спрашиваешь о логике. Её нет. Есть только боль, которая становится единственным компасом. Он любил её. Он видел, как она счастлива с другим. И его боль сказала ему: «Этот мир недостоин её. Её счастье — ошибка». Моя боль два года назад сказала мне: «Твоё присутствие в её жизни — ошибка. Твоя смерть от её руки её исправит».

Он сделал паузу, глотая ком в горле:

— Разница не в мотиве, Марианна. Разница только в том, куда этот ядовитый цветок успел прорасти. У него было двадцать лет. Его боль убила сначала её… а потом всё, что было с ней связано. Моя… едва не убила нас обоих, причём я был так же слеп, считая это… жертвой. Он — моё отражение в кривом зеркале времени. То, кем я мог стать, если бы позволил своей боли гнить два десятилетия. Он придёт на нашу свадьбу не просто убить. Он придёт, чтобы совершить тот же самый, последний, уродливый акт «любви»: уничтожить то, что не может иметь. Только теперь на кону не одна жизнь, а сама идея нашего будущего.

Он закрыл глаза на секунду, и перед ним всплыла картинка из далёкого прошлого. Ему двенадцать. Он случайно подслушал разговор родителей в кабинете отца. Александр д’Винтер, обычно непробиваемый, говорил тихо, с тяжёлой, глухой горечью, обращаясь к жене.

* * *

— …И самое тяжкое, Камилла, что этот несчастный Тайрус даже к Катерине ходил. Умолял, клялся, что мой приказ был предательством. Просил её «вразумить» императора. А она… она, слава богам, даже слушать не стала. Отказала ему на пороге. Сказала, что верит решению Военного совета и чести своего генерала. После этого с ним и стряслось… он словно в пропасть сорвался.

Мать что-то тихо, успокаивающе ответила, а отец тяжело вздохнул, и в его голосе прозвучала боль, куда более страшная, чем злость:

— Потеря «Феникса» — это рана, которая никогда не заживёт. Ни для него. Ни для меня. Но он… он не хочет видеть всей картины. Он видит только свою боль и ищет того, кто за неё заплатит. А когда не находит справедливости… ищет просто жертву. Он становится… слепым орудием собственного горя. И это страшнее любого сознательного зла.

* * *

Зейн посмотрел на Марианну.

— И, когда она умерла — её убил он, мы это теперь знаем, для него это стало последним доказательством. Доказательством того, что мир, где Катерина защищает Александра, а не его — мир неправильный. Мир, который нужно сжечь. Сначала он убил её — возможно, в припадке ярости «раз ты не со мной». Потом — моего отца, как источник всего зла. А потом… всё остальное. По той же слепой, уродливой логике, по которой я собирался… — он не договорил, но все поняли.

Альтаир проговорил сухо, с болью в голосе:

— Моя жена… была там в тот день потому, что её интуиция, отточенная годами службы, сработала на опережение. Она почуяла угрозу. И не отпустила Катерину одну. Она умерла, пытаясь её прикрыть. Для него она была всего лишь… препятствием на пути к главной цели. Случайным свидетелем, которого стёрли с пути.

Марианна медленно обернулась. Её взгляд нашёл Лиану. В широко открытых глазах не было слёз — только ужас и одно-единственное беззвучное слово, обращённое к подруге, чью мать погубила её собственная семья: «Прости».

Лиана встретила этот взгляд со спокойствием человека, который прошёл через эту боль гораздо раньше и сделал свой выбор. В свои двадцать шесть она уже давно прожила стадию «почему?» и перешла к стадии «что теперь?». Она сделала шаг навстречу императрице, её голос прозвучал тихо, но с такой незыблемой, взрослой уверенностью, что, казалось, ей под силу даже остановить лавину:

— Ваше величество, спокойнее, Моя мать знала, на что идёт. Как знала и я, принимая присягу и становясь вашей фрейлиной и телохранительницей. Она была агентом. Её интуиция спасла бы многих, если бы… если бы враг не был так точен и так безумен в тот день. Она пала, выполняя долг. Защищая подругу и Империю.

— Идея Лианы с двойной свадьбой мне видится не просто хорошим, а блестящим вариантом, — Альтаир чуть усмехнулся, и в его глазах мелькнул расчётливый блеск старого лиса, видящего тройной выигрыш. — И дочь замуж выдадим, что давно пора, и Каю голову проясним от лишних мыслей… О свадьбе думать будет, — он бросил короткий одобрительный взгляд на адъютанта, — и, что важнее, она прикроет вас, если что, миледи. На церемонии она будет стоять рядом с вами как невеста. Рядом, а не на два шага позади. Ни один протокол не запретит ей в случае необходимости упасть на вас или оттолкнуть. Это… элегантное решение.

Тон Альтаира был спокоен и тверд, возвращал их от переживаний в реальность, напоминая, что надо жить настоящим.

Со стороны могло показаться, что он говорит о риске для жизни дочери с безразличием, но он просто знал, что она справится.

Кай смущённо прокашлялся. Зейн и Маркус смотрели на него строго, но где-то в глубине глаз читалось сочувствие — они-то понимали, каково это, когда твоя личная жизнь внезапно становится частью большой игры.

— Я смотрю, хорошо вы все на Севере отдохнули, — добродушно, но с лёгкой солдатской иронией проворчал Маркус, разряжая обстановку. — Вон какие гениальные идеи в голову пришли. И романтично, и практично, и врага в ловушку заманить… Одним выстрелом трёх зайцев. Молодцы.

Его ворчание было своеобразным одобрением. Он напоминал им, что, несмотря на всю серьёзность, они всё ещё люди, которые могут шутить даже в такие времена.

— Дочь, — Альтаир повернулся к Лиане, и в его взгляде промелькнуло нечто редко появлявшееся на публике: отеческая озабоченность. — Я надеюсь, ты уладишь всю эту дребедень с протоколом и придворными приличиями… Ты уж меня прости за прямоту, но с точки зрения безопасности лучше, чтобы по ночам до свадьбы при императрице находился именно её жених.

Он бросил оценивающий взгляд на Зейна:

— Я тебя уверяю, кинжалом он орудует не хуже тебя, если не лучше. Магия льда, конечно, не так… эффектна, как твоя магия тени для скрытного устранения, — он слегка скривил губы, — но зато нагляднее для незапланированных гостей. И площадь поражения у неё приличная.

Лиана кивнула, её лицо было спокойным и сосредоточенным:

— Мужчина физически эффективнее женщины, если убийц больше одного, я в курсе, papà. Не волнуйся, я всё устрою. Протокол найдёт тысячу причин, почему герцогу д’Винтеру необходимо проводить вечера, обсуждая планы безопасности в личных покоях императрицы. А ночевать… ну, заснёт человек от усталости за рабочим столом, бывает. Главное — результат. А то, что он будет обнажен, если войдёт стража... Я умею заставлять молчать, не беспокойся.

Она говорила это с лёгкой, почти невидимой улыбкой. Они с отцом были двумя сторонами одной медали: он — гроссмейстер большой политики, она — мастер дворцовых интриг и маскировки. И вместе они могли провести через сито протокола что угодно, особенно если это касалось безопасности тех, кого они оба поклялись защищать.

— Вот и славно, — Альтаир удовлетворённо кивнул.

— Так, дамы и господа. Отбросим эмоции. А теперь — чётко, по пунктам излагаем план поведения в день свадьбы. И на все оставшиеся до неё дни. Каждому своя роль, каждый шаг расписан. Никаких импровизаций, кроме как в ответ на прямую угрозу жизни. Понятно?

Голографический стол перед ним ожил, проецируя схему дворца, помеченную цветными метками.

— Время до свадьбы — это не подготовка к празднику. Это приведение оборонительного периметра в состояние повышенной готовности. Итак, период «Альфа»: с сегодняшнего дня и до утра дня свадьбы.

Альтаир бросил цепкий взгляд на дочь:

— Лиана, ты отвечаешь за «утечки». Через доверенных служанок и пару болтливых, но лояльных фрейлин запускаем слухи: императрица поглощена счастьем, немного суеверна, боится сглазить, потому избегает публичности. Герцог — образец заботы, но немного старомоден, требует покоя для невесты. Создаём картину слегка наивной, погружённой в себя пары.

Он перевел взгляд на Зейна и своего будущего зятя. Пока картинка над голографическим столом менялась на план дворца, канцлер не мог отделаться от мысли, что стой рядом с ним сейчас Алекс, Д'Винтеру-младшему хотелось бы провалиться сквозь землю от одного отцовского взгляда:

— Зейн и Кай, ваши люди в форме и без неё контролируют все ключевые узлы дворца: энергоснабжение, вентиляцию, водоснабжение, каналы связи. Никаких «внезапных» ремонтов со стороны дворцовой администрации. Все работы согласовываются с вами или со мной. Двойная проверка всего персонала, допущенного к покоям императрицы и герцога.

Альтаир сопровождал свои указания движениями лазерной указки на плане. От этого у всех, кто был младше Зейна по возрасту, появилось ощущение, будто они снова в академии. Впрочем, никто не показал вида.

— Я и Маркус займёмся большой политикой, — продолжил Альтаир невозмутимо, — Будем демонстративно обсуждать на Совете повышение налогов или новые торговые маршруты — что угодно, лишь бы отвлечь внимание и создать видимость обычной бюрократической рутины.

Канцлер прокашлялся и нашел взглядом Императрицу и ее горе-жениха:

— Марианна и Зейн, вы — в центре, но не на виду. Ежедневные совместные прогулки по внутренним охраняемым садам — для показухи. Вечера — только в ваших покоях. Никаких незапланированных выходов.

Мужчина сурово сдвинул брови, строго глядя на пару. Конечно, они уже не были детьми, но вели себя иногда...

— Зейн, твоё официальное размещение — в гостевых апартаментах восточного крыла. Фактическое — как договорились. Но каждый вечер ты должен для видимости приходить туда и невидимо возвращаться в покои императрицы.

Он вернул внимание дочери и на сей раз обратился к ней и её жениху:

— Лиана и Кай, на вас — внутренний периметр. Лиана, ты постоянно при императрице. Кай, ты — связующее звено между Зейном, моими людьми и гарнизоном дворца под началом Маркуса.

Дождавшись их почти синхронных кивков, Канцлер снова сменил голограмму над столом:

— Теперь день «Омега». Свадьба, — Альтаир прищурился, и на его губах появилась тонкая, почти невидимая усмешка охотника, который не просто ждёт зверя в капкан, а точно знает, на какую приманку тот клюнет. — Мы все понимаем, что главная угроза — не в течение дня. Она — в один конкретный, предсказуемый момент. Тайрус театрален. Он одержим символизмом. Он ударит, когда союз будет скреплён, но ещё не воплощён. В момент первого поцелуя. Когда два сердца максимально открыты, а внимание зала приковано только к ним. Он захочет осквернить именно это.

Альтаир указал на голограмму, где две пары были отмечены у алтаря:

— Поэтому момент поцелуя — это не наша слабость. Это наша приманка и наш момент силы. Мы заставим его атаковать именно тогда, когда мы будем максимально готовы.

— Марианна и Зейн. Как только ваши губы соприкоснутся, Зейн, твой лёд должен пойти щитом не перед вами, а под вами и вокруг, создавая мгновенную низкую стену-баррикаду и скользкую зону для любого, кто попытается броситься к вам вплотную. Расчет не на выстрел снайпера, а на ближний бой, нападение от того, кто будет близко. Среди гостей.

Зейн кивнул, понимая задачу, а Альтаир вновь посмотрел на дочь и молодого адъютанта:

— Лиана и Кай, в тот миг, когда священник объявит вас мужем и женой, и до момента поцелуя вы уже должны быть в полуобороте к залу. Ваши взгляды уже должны искать угрозу в толпе. Как только Зейн активирует лёд, ваша задача — мгновенно идентифицировать и метко нейтрализовать цель. Лиана — тени и ближний бой. Кай — приоритет на того, у кого оружие дальнего боя.

— Да, отец, — спокойно произнесла Лиана.

Альтаир удовлетворённо кивнул и повернулся к старшему из Корделлов:

— Маркус, в момент объявления «можно поцеловать невесту» твои люди у всех выходов бесшумно блокируют двери. Никто не входит и не выходит. Мы запираем их с нами. Тронный зал становится изолированной ареной.

Маркус чуть склонил голову, безмолвно принимая роль.

Альтаир тем временем указал на ту часть голограммы, которая изображала гостей:

— Мы с «тихими» не ждём атаки. Мы её провоцируем. Мои люди в толпе гостей в момент кульминации создадут едва заметное «окно» — лёгкое смещение, как будто кто-то готовится пропустить человека к алтарю для поздравления. И, как только наши «рыбки» клюнут, мы возьмём их с тыла и с флангов.

Альтаир свел пальцы домиком, помолчал несколько мгновений, а затем бодро произнес:

— Итак, резюмируем. Первое правило: после начала хаоса Зейн и Марианна немедленно опускаются за ледяную баррикаду. Вы не бойцы в этой фазе. Вы — главный приз, который должен быть немедленно убран с доски. Уходите по потайному ходу. Лиана и Кай, после первого прицельного удара ваша задача — присоединиться к общей зачистке. Но ваш приоритет — прикрыть нашу венценосную пару. Цель операции не перестрелка, а быстрая и точная зачистка. Мы знаем их в лицо. У нас больше людей. У нас инициатива. Вся операция должна занять не более девяноста секунд.

Альтаир скрестил руки на груди:

— Вопросы?

— Да, похоже, наш поцелуй будет… исторически коротким, — с фальшивым вздохом, но с искоркой в глазах проворчал Кай, ловя на себе строгий взгляд дяди Маркуса.

Лиана повернулась к нему, и на её губах расцвела та самая, редкая, откровенно хищная и обещающая улыбка, которую видели лишь немногие.

— Не переживай, милый, — прошептала она так, чтобы слышали только самые близкие. — Зато ночью, если всё получится, я тебе такое устрою, что покроет всё втройне. И длительностью, и… интенсивностью. Слово леди.

Маркус фыркнул, кашлянув в кулак, чтобы скрыть смешок. Даже Альтаир не смог сдержать лёгкой, почти отеческой усмешки, качая головой. Марианна прикусила губу, чтобы не рассмеяться, а Зейн лишь поднял бровь, бросив на Кая взгляд, полный молчаливого сочувствия и понимания: «Держись, брат. Нам с тобой достались… исключительные женщины».

Но затем его взгляд вновь стал серьёзен, на ум пришла страшная догадка:

— Мы строим планы, исходя из того, что мы — главная цель, — заговорил он. — Но мы не можем знать этого наверняка. Наш союз — символ для него. Но есть символы… болезненнее. Усыпальница. Могилы императора Эдварда и императрицы Катерины. Место, где покоятся те, кого он ненавидел и… боготворил. Атака там, в святая святых, в день нашей свадьбы… Это был бы удар не только по нам, но и по самой памяти.

— Зейн! — в голосе Марианны послышалось отчаянье. Она вскочила с места, её лицо побелело. — Не гневи богов даже предположением! Он не посмеет! Это… это за гранью даже для него!

В её глазах стоял ужас от одной мысли, что покой её отца и матери может быть нарушен. Для неё усыпальница была священным местом памяти, куда она иногда приходила, чтобы почувствовать их близость.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Даже Альтаир, обычно невозмутимый, смотрел на Зейна в легком шоке. Эта мысль была чудовищна. И потому вполне вероятна.

— Вполне возможно, — наконец произнёс канцлер тихо, — что, видя, что до вас не добраться, а до вас не должно быть никакой возможности добраться, — его взгляд скользнул по Лиане и Каю, — он может направиться в усыпальницу. Зейн прав. Не для осквернения в прямом смысле… но…

Он замер, и по его лицу пробежала тень отвращения: для человека, чья любовь к погибшей жене была чистой и глубокой, было поистине отвратительна мысль о таком извращении.

— …Но если герцог прав о его больной, неразделённой любви к вашей матери… — Альтаир провёл рукой по лицу. — Вот же я глупец. Это было у меня перед глазами. Он не придёт её осквернять. Он придёт… к ней. В день, когда её дочь выходит замуж. В его больном сознании это может быть последним «свиданием», актом близости, на который он имеет «право». Я… я не мог этого увидеть. Потому что моя любовь была иной.

Зейн прокашлялся. Когда он заговорил, в голосе звучала горькая ясность, которой не было ни у кого другого в этой комнате:

— Вы любили свою жену как нормальный мужчина, Альтаир. Той любовью, что строит, а не разрушает, — Он посмотрел на канцлера с уважением, в котором была и тень зависти к той здоровой силе, которой ему самому так не хватило. — А у Тайруса… любовь больная. Та, что кричит: «Если не мне, то я уничтожу всё вокруг». Та, что путает обладание с чувством. И я это понимаю, — он сделал паузу, встречаясь взглядом с Марианной, — потому что сам таким был. Моя любовь к тебе едва не стала таким же ядом. Я думал, что, уничтожив себя, я сделаю тебя сильнее. Это та же логика, просто… менее кровавая. Но корень один: боль, которая убеждает тебя, что единственный способ проявить чувство — через разрушение.

Он не оправдывался, он понимал безумие их врага, ведь и сам был почти безумцем. Только теперь это играло им на руку. Зейн был единственным, кто мог провести эту параллель между собой и Тайрусом, потому что он стоял по ту сторону пропасти и вернулся.

Марианна смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы — не от страха, а от признания той боли, через которую он перешёл ради неё, и той силы, которую он приобрёл, поняв свою же тьму.

— Значит, — тихо произнесла она, — мы защищаем и наше будущее, и их покой. Чтобы только одна любовь имела силу в этот день — та, что созидает.

Зейн, Кай и Маркус в последний раз, как мантру, проговорили ключевые моменты плана для своих людей, сверяя детали и зоны ответственности.

Альтаир наблюдал за этим, удовлетворённо кивая. Когда последний вопрос был снят, он медленно поднялся.

— Ну что же, — произнёс он тихо, но так, что его было слышно каждому, — на этом наш большой совет окончен. Больше собираться всем составом мы не будем, чтобы не вызывать ненужных подозрений. Все дальнейшие контакты через заранее оговоренные каналы.

Он обвёл взглядом комнату, и его взгляд на секунду задержался на каждом:

— У вас есть свои роли. Вы знаете, что делать. Доверяйте друг другу, как доверяли до сих пор. И помните: мы защищаем не просто людей. Мы защищаем идею будущего.

Сказав это, он первым двинулся к выходу, его бесшумные тени растворились за ним. Один за другим, с интервалами, чтобы не привлекать внимания, покидали тайную комнату и остальные. Сначала Маркус с Каем, обсуждая что-то шёпотом о расстановке постов. Затем Лиана, бросившая прощальный, обнадёживающий взгляд на Марианну. И, наконец, Зейн, задержавшийся на секунду, чтобы в последний раз встретиться с ней глазами.

Комната опустела. Голографический стол погас.

* * *

Следующие дни слились в калейдоскоп лихорадочной суеты. Предсвадебные хлопоты — заказы тканей, дегустации меню, споры церемониймейстеров о длине шлейфа — создавали идеальный фон. И под этот праздничный гул, точно под маскировочный огонь, шла тихая, точечная зачистка.

Пока портные щёлкали сантиметрами, люди Альтаира и Зейна, используя магию маскировки разведки высочайшего уровня, бесшумно подменяли ключевых слуг, офицеров связи, даже пару мелких чиновников канцелярии. Те, кто десятилетиями служили «Консорциуму», попадали в казематы для долгих содержательных бесед. На их места вставали двойники — безупречные, с вживлёнными воспоминаниями одних и абсолютной лояльностью другим. Работа велась с холодной математической точностью. Их же методами. «Консорциум» паразитировал на системе, встраивая в неё своих людей. Теперь система, наконец обретшая иммунитет, выдавливала инфекцию, подменяя заражённые клетки здоровыми.

Больше двадцати лет «Консорциум» чувствовал себя всесильной тенью, плетущей паутину в стенах власти. Теперь паутина начинала дергать сама, но кукловод по ту сторону уже не мог отличить, где его нити, а где — ловушки, аккуратно привязанные к ним. Пришло время менять правила игры.

А в центре этого водоворота была Марианна. Её дни были расписаны по минутам, но между деловыми встречами и примерками платья бывали и иные моменты — короткие, украденные у графика. Минутная встреча с Зейном в потайном переходе, где они просто стояли, касаясь лбами, не говоря ни слова. Вечерний чай с Лианой, во время которого фрейлина незаметно пододвигала ей тарелку с пресными галетами, когда у императрицы вдруг менялся цвет лица. Эти маленькие, почти невидимые со стороны знаки заботы были якорями в море общего напряжения.

И каждый вечер, когда дворец затихал, Зейн, следуя продуманной легенде, покидал свои официальные апартаменты, чтобы раствориться в коридорах и через четверть часа появиться уже в покоях императрицы.

В один из таких вечеров, когда сумерки уже плотно окутали шпили дворца, в покои императрицы без стука вошла Лиана. В руках у неё был поднос с фарфоровым чайником, от которого тянулся лёгкий пар и травяной аромат. Она на мгновение задержалась в дверях, молча наблюдая, как последняя горничная, закопавшаяся в груду образцов ткани для подвенечного платья, суетливо раскланялась и выскользнула в коридор. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Только тогда Лиана поставила поднос на низкий столик рядом с креслом, в котором сидела, уставившись в огонь камина, Марианна.

— Вы в последнее время выглядите очень уставшей, ваше величество, — голос Лианы звучал мягко. Она не перешла на «ты» — стены, возможно, всё ещё имели уши, а дверь хоть и закрыта, но не была защищена заклятьями. — Я принесла вам успокаивающий сбор. Без мяты, — добавила она чуть тише, наливая чашку. — Мне сказали, что от мяты… иногда тошнит. Особенно на нервной почве.

Она не спрашивала прямо. Она предлагала разделить тишину, усталость и, возможно, то, что Марианна так тщательно скрывала даже от себя самой.

— Это всё нервы, Лиана, просто нервы, — проговорила Марианна, глядя не на подругу, а на пламя в камине. Она не понимала, кого в этот момент больше пыталась успокоить — себя или проницательную фрейлину.

Лиана медленно кивнула. Но в её голове бушевала настоящая буря. Если её догадка верна… то её молчание сейчас граничило с государственной изменой. Жизнь и здоровье возможного наследника престола — это не личное дело, а вопрос высшей государственной безопасности, который должен был немедленно повлечь за собой пересмотр всех планов, усиление охраны, медицинские осмотры… А их свадьба-ловушка из личного подвига превращалась бы в безответственную авантюру с недопустимыми рисками.

Но… а если она ошибается? Если это и правда лишь стресс, переутомление и гнетущее ожидание битвы? Тогда её слова станут не просто вторжением в личное пространство императрицы, а источником паники и неверных решений в самый критический момент. Они посеют сомнения, ослабят Марианну психически в то время, когда ей нужна вся её сила.

И тут в её расчёты врывался третий, почти еретический аргумент стратега. «Семейная Сила» Марианны. Уникальная магия императорского рода, пробуждающаяся в моменты наивысшей опасности и направленная на защиту близких. Если… если зарождающаяся жизнь уже начала формировать новую, невероятно мощную связь, то резонанс этой Силы в день битвы мог быть невероятно эффективным против одержимости и тьмы «Консорциума». Чистая энергия жизни против энергии гнилой, застывшей боли. Это могло стать их секретным оружием.

Но строить военную стратегию на неподтверждённой догадке о беременности императрицы… Это было безумием с любой точки зрения.

Лиана сделала глоток чая, давая себе время.

— Нервы — наша общая проблема, ваше величество, — наконец сказала она. — Но ваше здоровье сейчас — приоритет. Для всех нас. Если «нервы» будут мешать вам есть или спать, это скажется на всём. Позвольте мне хотя бы следить за этим. Как телохранитель, — Она слегка наклонила голову. — А там… посмотрим. Иногда самые неожиданные вещи становятся нашей силой, когда мы меньше всего их ждём.

Она не говорила прямо ни о чём. Но предлагала негласный договор: она будет наблюдать, заботиться и молчать, пока не станет абсолютно ясно, с чем они имеют дело. А Марианна получала право не произносить вслух то, в чём, возможно, боялась себе признаться.

— Твой отец и ты… — голос Марианны дрогнул, она отвернулась к окну, где в темноте мерцали огни столицы. — Не знаю, что бы я делала без вас. Это ясно как божий день, что без сильного канцлера за моей спиной Совет давно бы взбунтовался или разорвал бы меня на части… А ты… сколько раз ты меня спасала, я уж и не сосчитаю. В прямом смысле — от ночных визитов с бластерами. И в переносном — от самой себя, от отчаяния. А я… я только беру и не благодарю.

Эти слова, вырвавшиеся наружу, были одновременно и горькими, и дарили облегчение.

Лиану что-то кольнуло в душе — остро, болезненно, перерастая в немую волну гнева. Гнева, который искал цель. Зейна — за его идиотский самоубийственный план, который только усилил это чувство вины и долга в Марианне. Себя саму — за то, что не может забрать всю эту тяжесть с её плеч. Но пуще всего — Тайруса. Если бы у этой девушки была нормальная, целая семья — мать, которая обняла бы её после смерти отца, отец, который научил бы её править без страха, она не сидела бы сейчас, извиняясь за то, что нуждается в людях. Она воспринимала бы их поддержку как нечто естественное, а не как одолжение, за которое надо вечно каяться.

«Они все… хороши», — пронеслось в её голове с сардонической горечью. Весь этот проклятый «Консорциум», все их убийства — они выбили почву из-под ног у всех.

— Марианна, — её собственный голос прозвучал тише, но твёрже, чем она планировала. Она подошла ближе, опустившись на корточки рядом с её креслом, чтобы быть на одном уровне. — Правитель никогда не должен быть один. Держать всю Империю на своих плечах — это неестественно и невозможно. Твой отец был прекрасным, мудрым правителем. Но он не был одинок. У него была твоя мать, у него был мой отец, был герцог Александр… и он не стыдился этого. Он полагался на них. Так почему у тебя не должно быть своих людей? Своей опоры?

Лиана взяла её холодные пальцы в свои тёплые, шершавые от тренировок ладони:

— Ты стараешься. Ты вникаешь в каждую бумагу. Ты не спишь ночами, думая о налоговой реформе для дальних колоний. Ты уже хорошая императрица. Позволь себе быть просто человеком, у которого есть друзья, семья, любовь. Это не слабость. Это — твой тыл. И мы, твой тыл, не требуем благодарности. Мы требуем от тебя одного: перестать винить себя за то, что мы рядом. Мы здесь, потому что мы этого хотим. Потому что мы верим в тебя. И потому что, — она на секунду запнулась, — потому что ты наша семья. Всё, что было украдено у тебя… мы, чёрт возьми, строим заново. Вместе.

Марианна не нашла слов в ответ. Всё, что она могла сделать, — это обнять Лиану, уткнувшись лицом в её плечо. На большее у неё просто не было сил.

— Спасибо, — выдохнула она сдавленно, и в этом одном слове была вся её усталость, признательность, страх и обретённая надежда.

Лиана ответила на объятие, крепко обхватив её за плечи, и на мгновение закрыла глаза. В этой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине, был дан новый, негласный обет. Не службы. Дружбы. И защиты всего этого хрупкого мира, который они с таким трудом начали отстраивать.

Они просидели так недолго — минуту, не больше. Потом Лиана осторожно высвободилась, встала и поправила складки на своём платье, снова становясь безупречной фрейлиной:

— Чай остывает, ваше величество. Выпейте, пока он тёплый. А я проверю, всё ли в порядке с ночным расписанием охраны.

Её голос снова был профессиональным и спокойным. Но в углу её губ играла та самая едва уловимая тёплая улыбка, которую она берегла для своих.

В дверях появился Зейн. Он замер на пороге, оценивая картину: Марианна, сидящая в кресле с чашкой в руках, и Лиана, поднимающаяся с корточек.

Фрейлина встретила его взгляд. Никаких слов не нужно было. В её глазах читалось: «Не дай ей снова закрыться. Вынь наружу то, что я не имею права спрашивать. Ты теперь можешь. Ты должен».

Зейн почти незаметно кивнул.

— Ваше величество, герцог. Если позволите, я удалюсь. Ночной обход.

И она тихо вышла.

* * *

Три недели, хоть и казались вечностью в водовороте подготовки, подошли к концу. Накануне свадьбы, когда дворец затихал в предвкушении грядущего торжества, Марианна стояла в Длинной галерее перед огромным парадным портретом.

На полотне император Эдвард и императрица Катерина смотрели в будущее с той лёгкой, уверенной улыбкой, которую носят только те, кто ещё не знает, как коротко и жестоко оно может оборваться. Они были красивы, молоды и счастливы.

— Красивые и счастливые, — тихо прозвучал за её спиной знакомый голос.

Она не обернулась, лишь кивнула, чувствуя, как тепло его присутствия растворяет холод одиночества, всегда сопровождавший её у этого портрета.

— Я… вспоминаю тот день, когда тебя впервые показали узкому кругу, — продолжил Зейн, подходя ближе, но не нарушая её личного пространства. — Твои родители светились так, будто открыли новую звезду. А ты… ты очень полюбила пуговицы на мундире моего отца и… рукава моей матери. Цеплялась за них и не хотела отпускать.

В его голосе звучала мягкая ностальгическая улыбка. Это была память из другого мира, из времени «до». До трагедии, до «Консорциума», до долга и короны.

Марианна, наконец, повернулась к нему, и в её глазах мелькнула тень детской вины.

— Тебе, наверное, было до ужаса скучно, — сказала она. — Десятилетнего мальчика, будущего герцога и воина, притащили на скучнейший праздник в честь какого-то грудничка… Ты, наверное, мечтал сбежать к солдатам на плац.

Зейн качнул головой, и его взгляд стал тёплым и глубоким.

— Нет. Ни капли. Я помню, как думал: «Вот оно, будущее Империи. Такое маленькое и хрупкое. И её нужно защищать». Это был не приказ отца. Это было… моё первое детское решение, — Он сделал паузу. — И если бы мне тогда сказали, что через двадцать два года этот «грудничок» станет моей женой, я бы, наверное, не поверил. Но… вот мы здесь.

Он протянул руку, не чтобы обнять, а чтобы она могла взять её, если захочет:

— Они бы гордились тобой, Марианна. И, я надеюсь, были бы не против того, что их «маленькое будущее» Империи выбрало в защитники именно меня. Хотя, — он чуть усмехнулся, — твой отец, наверное, сначала устроил бы мне выволочку за мой идиотский план.

Марианна улыбнулась сквозь навернувшиеся слёзы и положила свою ладонь на его протянутую руку:

— Да. Сначала выволочку. А потом… обнял бы. Потому что ты здесь. И ты выбрал жизнь. Нашу жизнь.

Они стояли так, держась за руки перед портретом людей, подаривших им друг друга, сознавая весь невероятный, извилистый и трагический путь, который привёл их к этому вечеру.

— Портрет твоих родителей в галерее «Жасминового Утёса» тоже очень красивый, — тихо проговорила девушка, мысленно возвращаясь в уютную библиотеку замка. — Жаль, что я их совсем не помню… Я бы хотела им… понравиться. Хотела бы знать, что они одобрили бы меня для тебя.

Зейн мягко сжал её руку, и его голос приобрёл тёплые интонации, будто он действительно видел эту картину перед глазами.

— О, ты бы им понравилась, не сомневайся. Мама… мама бы в эти дни не отходила от тебя ни на шаг. Только бы ты и слышала: «Какая же ты умница, милая», «Какой у тебя тонкий вкус», «Зейн, ты ведь у меня балбес, как тебе так повезло?» — Он улыбнулся, и в его глазах вспыхнули весёлые искорки. — Она мне с детства твердила: «Маменькиным сынком ты не будешь, сам всё добудешь». И была бы безумно счастлива, что я «добыл» именно тебя.

Он помолчал, давая этому образу улечься, прежде чем продолжить, и его голос стал чуть глубже, имитируя бас и строгую интонацию отца:

— А отец… отец только бы и делал, что ворчал на меня. «Ну, сподобился, наконец. Думал, до седых волос будешь с мечом вместо жены ходить», — Зейн сделал паузу для эффекта. — А потом отвёл бы в сторону и сказал уже серьёзно: «Смотри мне, сын. Жена не трофей, чтобы на полку поставить и любоваться. Заботься о ней. А то, я смотрю, ты совсем трудоголиком стал. Дела подождут. Семья — нет».

Марианна слушала, и грусть в её глазах постепенно растворялась, сменяясь тёплой, почти домашней нежностью и благодарностью.

— Они были замечательными, — прошептала она. — И они вырастили замечательного сына. Спасибо, что рассказал. Теперь… теперь я как будто их чуть-чуть знаю.

— Ах, вот вы где! — послышался за их спинами бодрый, слегка ироничный голос. Лиана стояла в арке галереи, скрестив руки на груди. — А мы вас по всему дворцу ищем. Звездные карты говорят, что сегодня придётся ночевать раздельно. Традиции такие традиции, их не обойти, даже если очень хочется.

Она подошла ближе, её взгляд стал деловым:

— Но я уверена, что «Консорциум» ничего не предпримет этой ночью. Слишком велик риск сорвать собственную операцию. Они явно приготовили всё «шоу» на завтра. Так что моих сил должно хватить, — она слегка наклонила голову в сторону Марианны. — Я останусь с её величеством. А Кай, — она обернулась к своему жениху, который как раз подходил сзади, — отправится с вами, ваше сиятельство. И проследит, чтобы за ночь вам в голову не пришёл какой-нибудь очередной… «гениальный» план. Чтобы на свадьбу вы явились в здравом уме. Оба.

Взгляд, брошенный ею на Кая, был красноречивее любых слов. В нём читалось: «Я тебе доверяю самое ценное — его голову. Только попробуй не уследить! Если он снова начнёт что-то замышлять, ответишь мне лично».

Кай, прекрасно поняв послание, лишь почтительно склонил голову перед Зейном и Марианной, но уголки его губ дрогнули:

— Не извольте волноваться, леди Корвен. Я лично прослежу, чтобы герцогу снились исключительно приятные сны о завтрашнем дне. Никаких кошмаров.

Марианна улыбнулась, а Зейн с лёгким вздохом, но без протеста отпустил её руку.

— Прекрасно, — усмехнулась Лиана. — Значит, до завтра.