Комориута (гет)

Мальчишкой пришёл,

Стариком уходит вниз.

Один и тот же.

* * *

Тропа поднималась к храму медленно, изгибаясь между корнями старых сосен. Ясу шёл по ней не первый раз и не двадцатый, но в последние годы каждый подъём становился отдельным делом, к которому надо было готовиться с утра. Сегодня он вышел из дома затемно, чтобы успеть наверх до того, как солнце выйдет из-за дальних холмов.

Ноябрь держал лес в неподвижности. Земля под ногами была твёрдая, прихваченная ночным холодом, кое-где ещё блестела изморозью в тени корней. Опавшая листва лежала тихо: клён, дуб, гинкго, каждый сорт своим цветом. Под подошвой соломенных сандалий она хрустела сухо и коротко, и хруст этот оставался единственным звуком на всю тропу, если не считать его собственного дыхания.

Дыхание он слышал хорошо. Оно стало тяжелее, чем хотелось бы признавать. У поваленной сосны на первом длинном подъёме Ясу остановился, оперся ладонью о холодную кору и подождал, пока сердце успокоится. Сосна лежала здесь давно; смола на сломе уже потемнела и затвердела янтарными натёками. Он провёл по ним пальцем по давней привычке, оставшейся с тех времён, когда он сам был мальчишкой и считал, что янтарные слёзы дерева можно собирать в коробочку и хранить.

Тропа сделала поворот и пошла круче. Здесь начинались каменные ступени, вырубленные в склоне ещё до его рождения, и Ясу знал каждую: какая шатается, какая держится крепко, какая зимой обмерзает первой. Колено левой ноги, то самое, которое подводило его уже третий год, ныло сегодня сильнее обычного. Он прижал к нему ладонь, не останавливаясь, и продолжал идти. Ладонь была тёплая, и от тепла становилось чуть легче.

На середине подъёма он всё-таки сел. Камень у тропы был плоский и на солнце уже отдавал немного тепла, скопленного за утро. Ясу опустился осторожно, расправил рукава, выровнял дыхание. Лес стоял вокруг тёплый и тихий: ноябрь в Киото умеет быть таким, особенно в безветренные дни, когда кажется, что время в нём остановилось вместе с воздухом.

Что-то лёгкое опустилось ему на рукав. Он скосил взгляд: на ткани лежал лист клёна, мелкий, свернувшийся в трубочку, ярко-рыжий с обугленным краем. Ясу не стал его смахивать.

Дальше тропа шла легче. Склон становился пологим, сосны расступались, и сквозь их стволы уже пробивалось то особое серо-голубое сияние, которое всегда стоит над открытым местом перед храмом. Ясу замедлил шаг, выправил воротник, поправил пояс. Это была старая привычка. К ней нельзя было приходить в небрежности, сколько бы лет ни длилось знакомство. Он бывал у неё много раз и каждый раз поправлял воротник у того же поворота.

За последним рядом сосен открылась поляна. Тории стояли впереди, потемневшие от времени, с трещинами в дереве и мхом в пазах верхней балки. За ними, чуть выше по склону, тонули в утреннем свете крыши храма. Ясу остановился у самых ворот, перевёл дыхание и поклонился низко, с тем неторопливым уважением, с которым старики кланяются местам, где их ждут.

Двор за тории встретил его той же тишиной, какую он помнил со всех своих прежних приходов. Каменный фонарь у дорожки стоял пустой, в нише скопилась дождевая вода с ноябрьской ночи, на её поверхности плавал одинокий лист. Пруд за низкой стеной молчал. Кувшинки уже закрылись на сезон, и чёрная вода держала в себе только отражение неба.

Ясу прошёл через двор не торопясь. Дорожку местами затянуло травой, и он ступал по краям, чтобы не ломать стебли. Это тоже была старая привычка, оставшаяся с тех времён, когда он впервые сюда поднялся и боялся помешать кому бы то ни было, кто здесь жил. Он давно уже не боялся, но ноги несли его по той же кромке.

Двери хондэна были притворены неплотно. Ясу остановился на пороге, ещё раз поправил воротник и положил ладонь на тёмное дерево створки. Оно отозвалось знакомым тёплым весом — двери были тяжёлые, но открывались мягко, без скрипа, потому что петли всегда содержались в порядке.

Внутри храма стоял запах старого дерева и слабая нота благовоний, которые здесь не зажигали уже много дней, но которые держались в самых глубоких пазах потолка. Утренний свет ложился на пол через решётки бледными полосами и доходил до середины зала. Дальше начинался полумрак, в котором тонули алтарь, бронзовое зеркало и белые шидэ, висевшие у симэнавы. Ясу снял сандалии, поставил их у входа аккуратно, носками к двери. Босые ноги сразу почувствовали холод досок.

Он сделал несколько шагов вглубь и остановился.

— Юмэко-сама, — сказал он негромко. — Я снова к вам.

Голос вышел тише, чем он рассчитывал, но в этом храме громко никогда и не говорили. Имя легло на пустоту зала и не вернулось эхом, потому что эхо здесь было неуместно. Ясу постоял, опустив руки вдоль тела, и стал ждать с тем спокойствием, с которым ждут друга, который всегда дома.

Из глубины храма донёсся ответ:

— Ясу-сан. А я уже думала, что ты решил поберечь сегодня колено.

Голос её был тёплый и неторопливый, с лёгкой ноткой подкола, которая принадлежала только разговорам с ним. Он услышал её раньше, чем увидел, и улыбнулся в полумрак.

Она появилась из-за внутренней перегородки, отделявшей жилое от храмового. Босая, в тёмном кимоно, которое сидело на ней складками без единой случайной линии. Волосы были собраны простым узлом на затылке, без украшений. В руках — ничего: она вышла к нему так, как выходят к тому, перед кем не нужно предъявлять занятость. На лице у неё была улыбка, которую он знал лучше, чем многие лица своих живущих знакомых.

— Колено своё я уговорил, — отозвался Ясу. — Сказал ему, что наверху нас ждут с чаем. Оно подумало и согласилось.

— Тогда оно мудрее своего хозяина. — Юмэко подошла ближе и наклонила голову, оглядывая его с тем быстрым внимательным взглядом, который у неё всегда означал проверку: всё ли с ним в порядке, не случилось ли с прошлого раза чего, о чём он постесняется сказать сам. — Заходи. Поднос уже на месте.

Она повернулась и пошла вглубь храма, не оглядываясь. Ясу двинулся следом, и доски под его ногами отзывались знакомым низким звуком, который он за свою жизнь слышал, наверное, больше раз, чем стук собственного сердца.

Жилая часть храма была невелика: одна комната с низким столиком у окна, свернутая постель у дальней стены, сундук под лаковой крышкой и полка, на которой стояли несколько чашек, чайник и плоская коробка с травами. Окно выходило в сторону внутреннего дворика, и через приподнятую сёдзи в комнату втекал тот же утренний свет, что лежал на полу хондэна, только здесь он был мягче, разбавленный бумагой.

На столике уже стоял поднос. Чайник с тёплыми боками, две чашки без рисунка, маленькая лаковая мисочка с сушёной хурмой, нарезанной на дольки. От чайника поднималась тонкая струйка пара и таяла на полпути к потолку.

Ясу опустился на циновку с осторожностью, которой требовало его колено. Взгляд его задержался на второй чашке — на той, что стояла напротив его места. Он не сказал ничего. За шестьдесят с лишним лет он научился принимать её предчувствия с тем же спокойствием, с каким принимают восход солнца: спрашивать у солнца, откуда оно знает время, давно перестало иметь смысл.

Юмэко села напротив, подняла чайник и наполнила его чашку первой. Движение было неторопливым, выверенным десятилетиями повторения. Чай оказался тёмно-золотым, с лёгкой травяной горчинкой в запахе, которую он хорошо помнил по прошлым осенним визитам.

— Это тот, что с холмов? — спросил Ясу, принимая чашку обеими руками.

— Тот самый. Последний сбор в этом году. — Юмэко налила и себе. — Зимой буду пить что-нибудь попроще.

Он сделал первый глоток и прикрыл глаза. Чай был хорош: горький в начале, с медленно открывающейся сладостью на исходе. Тепло прошло по горлу и осело в груди приятной тяжестью. Несколько мгновений он молчал, давая чаю сделать свою работу, и Юмэко не торопила его. Она сидела напротив с собственной чашкой в ладонях и смотрела в окно, на дворик, где в утреннем свете дрожали последние листья на ветке клёна.

— Осень в этом году поздняя, — сказал он наконец. — В храме у меня клёны во дворе ещё держат лист. Обычно к этому времени уже всё облетает.

— Я заметила. — Юмэко чуть наклонила чашку, разглядывая своё отражение в чае. — Птицы тоже задержались. Вчера видела ласточку над рекой. Одну. Видимо, отстала от своих.

— Догонит?

— Если повезёт. — Она помолчала. — Если нет — найдёт где зимовать. Они выносливее, чем кажется.

Ясу кивнул и сделал ещё глоток. Разговор у них всегда начинался так: с погоды, с птиц, с малого, что есть под рукой у любого человека. Это была не светская привычка, а способ войти в разговор медленно, без рывка. Они оба не любили рывков.

— В городе суматошно, — продолжил он, ставя чашку. — Ремесленники с северного квартала уже вторую неделю готовят фонари к нашему фестивалю. У них в этом году заказ больше обычного — кто-то из соседних храмов попросил поделиться. Я заглядывал на той неделе, посмотреть. Один из мастеров, старый Тагути, расписывал крупный фонарь карпами. Руки у него дрожат, но карпы выходят такие, что дрожь не видна. Удивительный человек.

— Он ещё работает? — Юмэко чуть подняла бровь. — Я думала, он давно отдал мастерскую сыну.

— Отдал. Но руки не отпускают. Сын его терпит и говорит, что отцовские карпы продаются дороже. — Ясу усмехнулся в чашку. — В этом весь Тагути. Он переживёт нас всех, если будет за что держать кисть.

Юмэко улыбнулась. Она помнила Тагути ещё молодым; в её памяти он был не стариком с дрожащими руками, а парнем лет тридцати, который однажды поднялся к её храму с подношением и долго не решался войти во двор. Она не стала об этом говорить. Такие воспоминания у неё накапливались о многих жителях квартала, и вытаскивать их по одному не было нужды.

— А подготовка у тебя как? — спросила она. — Всё успеваешь?

— Успеваю. — Ясу отпил чая и поставил чашку обратно на столик. — В этом году только меньше людей помогает. Молодые служки разошлись по своим делам. Остались мы с Сахэем и пара женщин из деревни внизу. Справимся, как всегда справлялись. Просто медленнее.

— Медленнее — не плохо.

— Мне это и говорят. — Он улыбнулся ей. — Все вокруг говорят. Я начинаю подозревать заговор.

Юмэко тихо засмеялась. Смех у неё был мягкий, и Ясу всегда отмечал про себя, что слышит его реже, чем хотелось бы.

Пар над чайником поднимался ровной струйкой и таял у потолка. За окном где-то в кронах деревьев скрипнула птица, и снова стало тихо. Ясу взял из лаковой мисочки дольку сушёной хурмы, повертел её в пальцах и положил в рот. Сладость хурмы хорошо ложилась поверх горчинки чая.

— Хорошо у тебя, — сказал он негромко. — Каждый раз думаю, что забыл, как у тебя хорошо. И каждый раз приходится вспоминать заново.

Юмэко не ответила. Она долила ему чая.

Затем поставила чашку и с минуту смотрела в сторону окна. Утро шло своим ходом, и где-то в кронах одна за другой подавали голос синицы.

— Я тебе ещё не рассказывала про прошлую неделю, — сказала она наконец. — А стоило бы. Тебе это будет любопытно.

— Любопытно? — Ясу взял чашку обеими руками. — Это слово в твоём исполнении я не люблю. У тебя любопытными бывают только те истории, после которых я начинаю беспокоиться.

— Тогда заранее прости. — Она улыбнулась. — Я ходила к одному ребёнку. Сын зонтичника из квартала ремесленников, лет пяти, болел уже долго, и мать его дошла до того состояния, в котором люди начинают молиться куда попало. До меня дошли отголоски этой молитвы, и я решила сходить.

Ясу медленно кивнул. Он знал, что она иногда так делает. Без объявлений, без посредников; тихо приходит, тихо помогает, тихо уходит. Никто из тех, кто получал её помощь, не понимал толком, что именно произошло, и она предпочитала, чтобы так оно и оставалось.

— И как ребёнок?

— Ребёнок будет жить. — Сказала она без нажима. — Но я не об этом. Я о том, что случилось со мной по дороге.

Девушка помолчала, отпила чая и повела рассказ дальше. Голос у неё стал чуть суше — в воспоминании было место, к которому она подходила без удовольствия.

— В одном из переулков мне попались трое ронинов. Пьяные и скверные. Они меня окружили, один схватил за запястье, и в ту минуту я уже знала, чем закончится дело. Я даже не торопилась. Знала, что у меня есть несколько спокойных мгновений, чтобы выбрать, как именно с ними поступить.

— Юмэко-сама, — мягко сказал Ясу. — Опять?

— Не «опять», Ясу-сан. — Она чуть наклонила голову. — В этом году ещё ни разу. Ты считаешь хуже меня.

— Я считаю по-своему. У тебя свои мерки, у меня свои.

— Знаю. — Уголок её губ дрогнул. — И всё-таки. Они сами пришли. Они сами выбрали меня. И они пахли так, что мне даже не пришлось бы себя уговаривать. Я уже примерно знала, кого из троих оставлю напоследок.

Ясу не отвёл взгляда. Он давно научился слушать её такие признания без того, чтобы внутри у него что-то сжималось. Не потому, что он их одобрял. Потому, что он давно понял: её природа — это её природа, и предлагать ей быть кем-то другим было бы той же глупостью, что предлагать реке течь вверх. У неё были свои правила, у этих правил была своя жестокая чистота, и в этой чистоте Ясу нашёл за годы дружбы больше последовательности, чем во многих храмовых уставах.

— И что же тебе помешало?

— Синсэнгуми. — Юмэко произнесла это слово спокойно, и от него на её лице не дрогнул ни один мускул. — Из конца переулка появился их патруль. Четверо солдат и капитан. Они занялись ронинами, а я решила, что пора исчезнуть. Мне не хотелось ни объяснений, ни вопросов, ни лиц, которые я не желала запоминать. Но капитан меня заметил. И вместо того, чтобы дать мне уйти, окликнул.

— И ты побежала.

— Побежала. — Она пожала плечом. — В чём была. По мокрым камням, в окобо, через половину города. Мне пришлось вспомнить, как это вообще делается человеческим способом.

Ясу хмыкнул в чашку. Он мог себе представить эту картину, и в воображении она вышла у него скорее изящной, чем смешной.

— Капитан, видимо, оказался упрямый.

— Капитан оказался не такой, какого я ждала. — Тут Юмэко чуть замедлилась. — Знаешь, я за свою жизнь повидала разных охотников. Большинство из них гонятся, потому что им велели. Кое-кто гонится, потому что им нравится сам процесс. И только редкие гонятся за тем, чего сами ещё не понимают. Этот был из последних. Он не пытался меня поймать. Он пытался меня разгадать. А такие отстают только тогда, когда им показывают что-то достаточно странное, чтобы они засомневались в собственных глазах.

— И ты ему показала.

— Показала. — Она опустила взгляд в чашку и провела пальцем по её краю. — Я вывела его на мост и шагнула с парапета. С его точки зрения это выглядело окончательно. С моей — это была работа на тридцать секунд, после которой я собиралась исчезнуть в переулках и забыть про этот вечер.

— А получилось не так?

— Получилось не так. — Юмэко подняла на него взгляд, и в этом взгляде было то, чего Ясу прежде у неё не видел. — Он начал стягивать с себя мечи.

Ясу медленно опустил чашку.

— Стягивать?

— Чтобы прыгнуть следом. — Она произнесла это просто, и в этой простоте слышалось что-то, чему она сама ещё не подобрала имени. — Ночью, в ноябрьскую воду, за совершенно незнакомой женщиной, которой минуту назад сказал «подожди-ка». Я смотрела на него из тени и думала: он что, серьёзно? И понимала, что да, серьёзно. Что ещё несколько секунд — и он шагнёт, и мне придётся как-то выкручиваться уже не с его упрямством, а с его глупостью. Глупость всегда хуже упрямства.

— И ты ему помешала.

— Помешала. — Она улыбнулась, и улыбка вышла странная, с тонкой смесью того, что Ясу про себя называл «её снисхождением» и чего-то ещё, более редкого. — Мне пришлось показаться ему в самом нелепом виде, который я могла придумать в спешке. Он засомневался, передумал прыгать, и я наконец смогла уйти.

Старик долго молчал. Он смотрел на неё через столик, и в его лице медленно собиралось понимание, которое он не торопился облекать в слова. Потом он сказал негромко:

— А ты, Юмэко-сама, давно такое лицо делаешь, когда говоришь про чужую глупость?

Она моргнула.

— Какое лицо?

— Такое. — Он мягко повёл ладонью в её сторону, не уточняя. — Не для меня, конечно, тебе это рассказывать, но я давно тебя знаю.

Юмэко не ответила. Она подняла чайник и долила им обоим, и движение её руки на этот раз вышло чуть медленнее, чем прежде.

— История на этом не закончилась, — продолжила она через мгновение. — Капитан вернулся к своим, и теперь по Киото ходит описание женщины, которая ушла от его патруля и которую с тех пор никто не видел. Половина их отряда уверена, что я утонула. Другая половина уверена, что я что-то более интересное. Догадаться, какая половина громче, не сложно.

— Волки Мибу, — произнёс Ясу, и в голосе его не было ни лёгкости, ни насмешки.

— Волки Мибу, — согласилась она. — У них есть упрямство и есть чутьё, и у них даже есть один человек, у которого что-то большее, чем чутьё. Но у них нет глаз, чтобы увидеть то, что я не показываю. Если я уйду в храм и буду сидеть тихо, они пройдут мимо, как все проходили мимо до них.

— А если этот один человек не пройдёт мимо?

Юмэко посмотрела на него поверх чашки. Несколько мгновений она думала над ответом, и Ясу видел, что думает она честно, без той быстрой защиты, которую обычно надевают на такие вопросы.

— Тогда я уйду глубже, — сказала она наконец. — Я умею уходить. Ты знаешь.

— Знаю. — Он отпил чая и поставил чашку на столик.

Юмэко чуть наклонила голову. Лицо у неё смягчилось.

— Знаешь, что меня во всей этой истории задело сильнее всего? — сказала она. — Не патруль. Не капитан. Даже не его странное упрямство. Меня задело то, что мне пришлось бежать в окобо по мокрым камням. Я их не для того ношу, чтобы носиться в них от Синсэнгуми. Я их ношу, потому что они красивые. А теперь у меня на лаковом боку правой — царапина от какого-то камня, которую я не могу свести.

Ясу негромко рассмеялся, и тревога последних минут наконец отпустила его.

— Царапина на окобо? Вот что тебя огорчило по итогам этого вечера?

— А что, по-твоему, должно было меня огорчить? — Юмэко чуть приподняла бровь. — Капитан жив, ронины получили своё, ребёнок поправился. Из всех потерь той ночи невосполнимой оказалась только царапина. Я серьёзно расстроена. Эти окобо я ждала из мастерской три месяца.

— Три месяца. — Ясу с самым важным видом, на который был способен, покачал головой. — Это уже не царапина. Это рана.

— Рана, — согласилась Юмэко. — И никакой офуда её не залечит.

— А ты пробовала?

— Пробовала. Лак не прислушивается к моим уговорам. У него своё представление о вечности.

Ясу хмыкнул в чашку, и они улыбнулись друг другу через столик. В комнате стало легче — заметно легче, как становится в доме, когда сквозняк затихает и пламя в фонаре перестаёт дрожать.

Юмэко взяла из лаковой мисочки дольку сушёной хурмы и положила её на маленькое блюдечко перед Ясу. Без слов: она знала, что хурму старик любит сильнее остального, что у неё есть к чаю.

Ясу принял дольку с лёгким наклоном головы и потянулся к ней — и в этом простом движении что-то в его теле качнулось не туда. Колено левой ноги отозвалось той ноющей тяжестью, от которой он за последние годы перестал ждать милости. Он опустил ладонь на колено и несколько долгих мгновений сидел неподвижно, выравнивая дыхание. Долька хурмы лежала на блюдечке и ждала.

— Подводит? — спросила Юмэко.

— Подводит. — Ясу убрал ладонь с колена и улыбнулся ей чуть виновато. — С каждым годом тропа к тебе становится длиннее. Я начинаю подозревать, что холм растёт.

— Холм мой стоит, где стоял. Это ты у меня растёшь в обратную сторону.

— Обидно сказано.

— Сказано честно.

Ясу хмыкнул и потянулся за хурмой. Рука двигалась медленнее, чем ему самому хотелось бы. Юмэко проследила за этим движением без выражения. Потом перевела взгляд куда-то в сторону собственного рукава и едва заметно качнула пальцами.

Из тёмной складки кимоно что-то выскользнуло — белая полоска бумаги, испещрённая тонкой тушью. Полоска с тихим шелестом поднялась в воздух. Юмэко подняла руку, и офуда лёг ей в ладонь.

Девушка встала, обошла столик и опустилась на циновку рядом с Ясу. Ткань её кимоно сама подобралась одним мягким движением, и Ясу подумал в который раз, что у людей так не бывает.

— Дай-ка, — сказала она и потянулась к вороту его одежды.

Он чуть отвернул ткань, и Юмэко заметила тонкий шнурок у самого горла Ясу. На шнурке висел маленький мешочек тёмной парчи, истёртой по углам до бледности, на которой узор уже не читался. Уголок её губ дрогнул.

— Ты его всё ещё носишь, — сказала она.

Ясу кивнул.

— Ношу.

— Сколько ему уже лет?

— Достаточно, чтобы я перестал считать. — Он чуть улыбнулся, не глядя на неё. — Это подарок, Юмэко-сама. Подарки не считают по годам.

Юмэко не ответила. Она поправила шнурок и прижала офуда к его груди, у самого сердца. Рука была тёплая, и тепло её через тонкую бумагу прошло сразу глубже, чем должно было пройти.

— Это не для того, чтобы ты докучал юным жрицам, — сказала она с лёгкой усмешкой. — А то я знаю, чем это кончается у вас, мужчин, когда колени отпускают.

Ясу засмеялся.

— Юные жрицы, Юмэко-сама, давно глядят на меня как на дедушку. Я для них — украшение храма. Меня иногда обметают веничком от пыли и относят на место.

— На дедушку. — Юмэко улыбнулась, не отнимая руки от его ворота. — Это они так считают, потому что у них короткая память. У меня память подлиннее. По моим меркам ты, Ясу-сан, всё ещё мальчишка.

Ясу не ответил. Он только прикрыл глаза и принял её правду так, как принимал всё, что приходило к нему от неё за все эти годы: без удивления и без возражения.

Юмэко поправила его ворот и вернулась к своему месту через столик. Ясу открыл глаза и сделал несколько медленных вдохов. Тяжесть в колене не ушла, но отступила на расстояние, с которого её можно было не слышать. Что-то тёплое тлело у самого сердца, и тепло это ему не хотелось обсуждать.

— Спасибо, — сказал он просто.

— На здоровье.

Старик снова отпил чая и поставил чашку. У него был ещё один разговор, ради которого он сегодня шёл сюда, и Юмэко это знала с той минуты, как он переступил порог — в этом Ясу был уверен.

— Юмэко-сама, — сказал он наконец. — У меня к тебе просьба.

— Слушаю.

— До Охитаки осталось чуть больше двух недель. — Он повертел чашку в ладонях. — В этом году я хотел бы попросить тебя исполнить кагуру.

Юмэко медленно подняла на него взгляд. Несколько мгновений она молчала, и в этом молчании Ясу прочёл всё, что и ожидал прочесть: лёгкое утомление, тень неудовольствия, тихую неохоту человека, которого зовут туда, куда он сам себя не звал.

— Кагуру, — повторила она.

— Кагуру.

— Ясу-сан. — Она поставила свою чашку на столик с той осторожностью, которой требовал её тон. — Ты прекрасно знаешь, что я не танцую перед людьми.

— Знаю.

— Я не танцевала перед ними тридцать лет. Может быть, больше. Я уже сама не помню, когда это было в последний раз.

— Помню я. — Ясу улыбнулся ей чуть виновато. — Я тогда был помоложе и сидел в третьем ряду. Ты танцевала тидзу-но-маи, и старая Мики, покойная, плакала всю дорогу домой и говорила, что видела ками своими глазами.

— Старая Мики плакала по любому поводу.

— Не по любому. По хорошему.

Юмэко не ответила. Она снова взяла чашку, отпила из неё и поставила обратно. Пальцы её на мгновение задержались на тёплом боку, и Ясу видел, что она думает.

— Почему я? — спросила она наконец.

— Потому что мне больше некого попросить. — Он сказал это просто, без нажима. — У меня в храме сейчас одна исполнительница. Зовут Кирико, ты её не знаешь, она пришла к нам года три назад. Хорошая девочка, серьёзная. Я хотел поставить её на Охитаки ещё с лета.

— И?

— И не поставлю. — Ясу вздохнул и провёл ладонью по колену. — С ней приключилась глупая история. В последние недели ей стало казаться, что её кто-то провожает по вечерам от храма до дома. Она живёт у тётки на западном краю квартала. И вот несколько вечеров подряд она возвращалась с тем чувством, что за ней идут. Оборачивалась — никого. Меняла сторону улицы — то же самое. Я ей говорил, что в Киото сейчас неспокойно, ронины шатаются, ей мерещится. Молодая девушка, нервы. А она кивала и продолжала ходить с этим чувством.

Юмэко слушала молча. На её лице ничего не изменилось, но Ясу, который умел читать её внимательность по самым тонким признакам, заметил, что её взгляд стал чуть глубже обычного. Он не остановился.

— На третий или четвёртый вечер она пришла на репетицию и не смогла поднять веер. Руки тряслись так, что веер у неё выпал из пальцев и упал на татами. Она расплакалась прямо у алтаря. Я её усадил, напоил чаем, отослал к матери в деревню. Пусть поживёт у своих, отдохнёт пару недель, придёт в себя. К Охитаки она, по-моему, не успеет вернуться, а если и вернётся, я её не выпущу к огню в таком состоянии. Кагура — это не та работа, которую делают трясущимися руками.

— И ты уверен, что это нервы.

— А что ещё? — Ясу пожал плечами. — Ей девятнадцать лет, она живёт в городе, в котором по ночам режут людей на перекрёстках. Я бы на её месте тоже начал оборачиваться. Иногда нервы ходят за нами вернее любого преследователя.

Юмэко чуть наклонила голову. Несколько долгих мгновений она смотрела в свою чашку, и в её молчании было что-то, чего Ясу не уловил полностью. Потом она подняла взгляд.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Я станцую. — Она произнесла это без воодушевления, с тем будничным согласием, с которым старые друзья принимают неудобные просьбы друг друга. — Один раз. На Охитаки. Тидзу-но-маи или что ты выберешь сам.

Ясу прикрыл глаза.

— Спасибо, Юмэко-сама.

— Не благодари. Я согласилась ради тебя, Ясу-сан. Всё остальное здесь ни при чём.

Ясу тихо засмеялся, и смех у него вышел чуть длиннее обычного. Юмэко долила ему чая, не дожидаясь, пока он отсмеётся.

— Знаешь, — сказала она, поднимая чайник, — ты ведь только за этим сегодня и пришёл. Остальное — приличие.

Юмэко посмотрела на него поверх чашки, и в этом взгляде впервые за разговор появилось что-то, от чего Ясу стало неуютно.

— Юмэко-сама.

— Да?

— Ничего. — Ясу опустил глаза в чашку. — Подумалось.

— Договори.

Он помолчал. Юмэко не торопила. Она сидела напротив с чаем в ладонях, и в утреннем свете её лицо было именно таким, каким он помнил его со дня их знакомства: одно и то же лицо, к которому время не имело подхода.

— Ты сейчас сказала, что я пришёл сюда только за просьбой, — проговорил Ясу. — И ты права. В этот раз — да. Но я хотел сказать тебе, что мне самому это не нравится. Раньше я ходил к тебе просто так, без повода. Поднимался по тропе, садился, пил твой чай и уходил вниз. И мне этого хватало. А теперь я прихожу, когда у меня к тебе дело. Это нехорошо, Юмэко-сама. Это неправильно.

Юмэко поставила чашку. Несколько мгновений она смотрела на него, и в её взгляде не было ни упрёка, ни мягкости, которой утешают.

— Тропа стала длиннее, Ясу-сан. Ты сам говорил.

— Тропа ни при чём.

— При чём. — Она улыбнулась. — Я тебя не упрекаю. Я знаю, как это бывает у людей. Сначала ходишь без повода, потому что молод и тебе всё легко. Потом ходишь с поводом, потому что без повода уже трудно объяснить себе самому, зачем ты идёшь. Потом и с поводом ходишь реже, потому что повод становится дороже самого пути.

— Это ты меня сейчас оправдала или укорила?

— Ни то ни другое. Я сказала, как есть.

Ясу хмыкнул и сделал глоток. Чай уже остывал, но в нём ещё держалось то, ради чего его пьют осенью: тёплая основа, на которой можно строить разговор.

— Я ведь о другом, — сказал он негромко. — Я о том, что у меня этих поводов осталось не так уж много. Каждый раз, когда я поднимаюсь к тебе, я думаю: а сколько ещё раз. И каждый раз отвечаю себе, что не знаю. И каждый раз решаю, что в следующий приду без повода. А потом приходит следующий, и я опять с поводом.

Юмэко молчала.

— Ты не думай, что мне страшно. — Он улыбнулся ей через столик. — Я прожил долгую жизнь, и большая её часть была хорошей. У меня был храм, у меня были люди, у меня была ты. У человека редко бывает столько за один раз. Я просто иногда думаю: вот однажды я не приду. Кто-нибудь поднимется сюда вместо меня и скажет тебе. Или ты сама почувствуешь. И мне хотелось бы, чтобы ты в эту минуту знала, что я ждал её спокойно.

— Ясу-сан...

— И ещё одно. — Он не дал ей договорить. — Я знаю про вашу породу одну вещь, о которой вслух не говорят. Я знаю давно, и я не уверен, что знаю правильно. Но если это правда, то мне хотелось бы, чтобы пришла именно ты.

В комнате стало очень тихо. Где-то за окном снова скрипнула птица, и Ясу не понял, какая.

Юмэко поставила чашку. Она поднялась, обошла столик и опустилась на циновку рядом с ним — тем же движением, которым подходила к нему с офуда. Положила свою ладонь поверх его руки и ничего не сказала.

Ясу прикрыл глаза. Что-то медленно отпустило в груди — то, что он носил в себе уже несколько лет и чего не показывал никому. Юмэко это чувствовала. Она знала, что у стариков такие вещи внутри тяжелее любого больного колена, и что снять их умеет только молчание, которое не торопится.

Чайник на столике остыл уже окончательно. За окном утро перешло в свою спокойную середину, и свет в комнате стал ровнее, без утренней резкости.

Юмэко тихо убрала руку. Ясу открыл глаза.

— Спасибо, — сказал он во второй раз за эту встречу.

— На здоровье, — ответила она, и в её голосе была та же простота, с которой она ответила в первый раз.

* * *

Ясу собрался уходить, когда солнце уже стояло над верхушками сосен. Он поднялся с циновки медленнее, чем садился, и Юмэко не подала ему руки — она знала, что от руки он откажется, и не хотела ставить его в положение, в котором приходится отказываться.

Он расправил складки на одежде, поправил пояс, провёл ладонью по вороту в том месте, где под тканью лежал её офуда. Кивнул чему-то своему.

— Тёплый, — сказал он негромко. — Ты ему чего-то добавила сверх обычного?

— Я тебе добавила. — Юмэко улыбнулась. — Офуда ни при чём.

Они вышли из жилой комнаты вместе. В хондэне утренний свет уже сместился и лежал на полу под другим углом, ближе к алтарю. Ясу остановился у двери, надел сандалии, наклонившись за ними легче, чем в прошлый раз.

Двор встретил их тем же спокойствием, в котором стоял с самого утра. Юмэко проводила его до тории. У ворот они оба остановились.

— Береги себя, Ясу-сан.

— И ты, Юмэко-сама.

— Мне беречь нечего. У меня всё на месте.

— Всё равно.

Юмэко тихо засмеялась. Ясу посмотрел на неё ещё раз — внимательно, не торопясь. Потом поклонился ей под тории, как кланялся всегда: низко, без церемонии, с тем уважением, которое у него за шестьдесят с лишним лет так и не стёрлось.

Он повернулся и пошёл вниз по тропе.

Юмэко осталась стоять у ворот. Она смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за первым поворотом, где сосны смыкались над тропой плотной кровлей. Какое-то время после этого фигуры уже не было, а шаги ещё были слышны: негромкий хруст соломенных сандалий по сухой ноябрьской листве, который шёл сегодня легче, чем шёл утром наверх.

Юмэко стояла и слушала.

Хруст становился тише. Уходил вниз, под холм, под сосны, в сторону храма, который ждал своего настоятеля к полудню. В какой-то момент она перестала различать его на фоне утренних шорохов леса, но ещё несколько долгих мгновений ей казалось, что она его слышит. Потом исчезла и эта кажущаяся слышимость.

Юмэко постояла ещё немного у тории. Потом повернулась и пошла обратно во двор.