Звёздные Войны. Фронтир (джен)

Новый Иден

Она родилась на планете, которую называли «Жемчужиной Республики».

Новый Иден был создан для богатых. Бесконечные пляжи с розовым песком, океаны, меняющие цвет от лазурного до сиреневого в зависимости от времени года, и террасы с видом на долгие закаты. Воздух на пляжах пах морской свежестью, солью и цветами из гигантских террариумов вдоль побережья. Здесь не было войны.

Планета вращалась в секторе, десятилетиями не видевшем имперские корабли. За системой стояла плотная сеть республиканских форпостов, а ближайший узел пространственных трасс был прикрыт целой флотилией.

Сюда война доходила только в виде новостей и коротких сводок. В этом защищённом пузыре даже разговоры о бомбардировках считались дурным тоном. Поэтому океаны меняли цвет, а в богатых городках и посёлках воздух наполнялся ароматом спелых фруктов. Никто не спрашивал, сколько жизней стоит это спокойствие.

Зато отели с шикарными пляжами сияли мириадами огней, рестораны были полны изысканных блюд, а прибрежные воды рассекали красивые яхты. Редко на Новом Идене появлялись люди с оружием.

Детство

Отец Арабеллы владел сетью отелей и занимался другими делами. Мать была дизайнером интерьеров — она оформляла номера для сенаторов и государственных чиновников, которые прилетали сюда, чтобы забыть о политике, бюджетах и войне хотя бы на несколько дней. Её семья была богата, но не аристократична — скорее «новая кровь», заработавшая состояние на контрактах с Республикой.

Арабелла выросла среди роскоши. Она привыкла, что всё легко: игрушки, одежда, голограммы с самыми красивыми видами. У неё была комната с окнами на океан, где она просыпалась под звук прибоя и засыпала под музыку голографических оркестров. А иногда отец заказывал ей настоящих, живых музыкантов. Тогда собирались её одноклассники, и закатывались балы. Она не знала голода, войны, потерь. Для неё мир был красивой картинкой, которую можно менять по желанию.

В школе она была популярной. Умной, но не слишком. Красивой, но не надменной. У неё были длинные тёмные волосы, зелёные глаза, аккуратный вздёрнутый носик и улыбка, которая появлялась легко, но редко доходила до глаз. Она умела нравиться людям — это был один из её талантов. Она знала, что выйдет замуж за успешного человека: бизнесмена, политика или, возможно, военного высокого ранга.

Она не искала любви. Она искала уверенности.

С ранних лет у Арабеллы проявился интерес к рисованию и лепке. Она проводила часы в саду, создавая из глины фигурки птиц, животных, людей — всё, что видела вокруг. Она рисовала моря и океаны, богатый животный мир подводных глубин. Её работы поражали учителей детализацией и эмоциональностью — казалось, она улавливала саму суть изображаемого.

— Это твой главный талант, — сказал ей как-то отец. — И это, дочь, гораздо важнее умения нравиться людям.

В шестнадцать лет она поступила в художественный лицей на Новом Идене — один из лучших в республиканском секторе. Четыре года она изучала живопись, скульптуру, историю искусств. Её преподаватели говорили, что у неё есть «видение» — редкий дар, превращающий ремесло в искусство.

После окончания лицея она не стала улетать с планеты — ни на Чандрилу, ни в академии других миров и систем. Она осталась на Новом Идене: здесь были её дом, мастерская, её мир. Она открыла небольшую студию в восточном крыле родительского дома и начала создавать работы, которые вскоре стали продаваться на республиканских аукционах.

Знакомство

Гектор появился в её жизни случайно.

Она приехала на открытие нового отеля, заказанного командованием вооружённых сил Республики и построенного компанией отца. На церемонии отец устроил приём для офицеров, среди которых были участники боевых действий. Гектор был среди них — невысокий, но широкоплечий, серьёзный, с глазами, смотревшими сквозь людей. Он не улыбался, не пил алкоголь, не танцевал. Он стоял у аперитивного стола, но не прикасался к бокалам. Лишь наблюдал, будто искал угрозу.

Арабелла подошла к нему из любопытства.

— Вы не танцуете? — спросила она.

— Нет, — ответил он.

— Почему?

Он посмотрел на неё. Впервые за вечер его взгляд стал чуть теплее.

— Потому что не умею.

Она рассмеялась. Он не понял, что смешного, она заметила его лёгкое замешательство. Это было неожиданно — военный, который не знает, как себя вести на балу. Это было... искренне.

Она взяла его за руку.

— Я научу тебя.

Они танцевали. Плохо. Он наступал ей на ноги, она смеялась, и в какой-то момент он тоже улыбнулся. Настоящей улыбкой, осветившей его лицо.

В ту ночь они проговорили до рассвета. Она узнала, что он вырос в приюте, что он потерял мать, что он стал солдатом, потому что не хотел быть жертвой. Он был из другого мира — мира, где не было розовых пляжей и яхт. И этот мир притягивал её. В нём была настоящая жизнь.

Семья

Они поженились через год. Она просто поставила семью перед фактом, что этот молодой, невысокий, но широкоплечий офицер — её жених. Отец и мать молча приняли её решение. Свадьбу отпраздновали шикарно, хотя гостей было немного — с её стороны аристократы, промышленники, торговцы. С его — армейские офицеры, в основном десантники. На удивление дельцы и вояки даже нашли общий язык и темы для разговоров. А молодожёны выглядели просто великолепно.

И первые годы были счастливыми.

Гектор прилетал в отпуска, и они проводили время вместе — гуляли по пляжу, смотрели на закаты, строили планы. Он был нежным, внимательным, заботливым. Привозил ей странные подарки — камни с планет, где воевал, древние монеты, голографические карты. Она собирала их в шкатулке и иногда перебирала, вспоминая его.

Её родители подарили им шикарный дом с садом на берегу океана. Арабелла была горда тем, что дала мужу то, чего он был лишён с раннего детства — свой собственный дом, семью, возможность быть с близкими по вечерам, любуясь закатами.

Она родила Гектору четверых детей. Двоих мальчиков, двух девочек. Старшая дочь, Кара, была тихой и серьёзной, как отец. Средний сын, Люк, уже в пять лет говорил, что станет десантником. Младшие — двойняшки, Элла и Финн, — были шумными и весёлыми, как сама Арабелла в детстве.

Однажды его челнок приземлился у дома внезапно.

— Перемирие, — сказал он, когда она прыгнула ему на шею.

— Надолго? — радостно спросила Арабелла, обнимая мужа.

Дети шумно подбежали к ним, пытаясь тоже обнять отца. Гектор, смеясь, пытался удержать всех разом.

— Республика и Империя начали переговоры, — ответил он, с трудом удерживая малышей. — Боевые действия временно прекращены. Но я не знаю, как долго это продлится.

Для них начался второй медовый месяц. Гектор провёл дома больше трёх недель. Арабелла научила его управлять яхтой, и вечерами они вместе выходили в океан, наслаждаясь спокойствием и свободой. Ветер наполнял паруса, а звёзды отражались в тёмной воде.

Но внезапно война возобновилась. Кто-то нарушил перемирие, и каждая сторона обвиняла другую. Гектора срочно вызвали на службу, прервав их долгожданный отдых.

Арабелла смотрела, как корабль мужа исчезает в небе, и чувствовала, как надежда на мирную жизнь тает вместе с его удаляющимся силуэтом.

Тревоги

Время шло, и Арабелла начала замечать, как неуютно Гектору в их роскошном доме. Он постоянно ворчал, что от обилия изысканной еды становится медлительнее и набирает вес. Мягкие подушки казались ему душными, а просторная кровать — слишком комфортабельной для солдата.

Каждый день в отпусках он изнурял себя тренировками: бегал по утрам и вечерам вдоль берега, установил во дворе имитатор стрелкового тира, поставил тренажёры для отработки приёмов рукопашного боя. Его тело помнило жёсткие койки казарм, простую пищу и постоянную готовность к выполнению боевых задач.

Даже в редкие минуты отдыха он оставался солдатом — собранным, настороженным, готовым в любой момент вернуться к своим обязанностям. Арабелла пыталась принять эту часть его характера, но с каждым месяцем разрыв между их мирами становился всё ощутимее. Она жила в мире красоты и спокойствия, он — в мире войны и опасности. И даже когда они были вместе, казалось, что каждый из них остаётся в своём измерении.

Война не заканчивалась. Гектор улетал на полгода, возвращался на неделю, потом снова улетал. Его лицо становилось более усталым, глаза — более пустыми. Он почти перестал смеяться. Не говорил о планах. Перестал смотреть на неё так, как смотрел раньше.

Она пыталась. Готовила его любимые блюда, покупала красивую одежду, делала причёски. Но он будто не замечал. Был дома, но мысли оставались там, на Фронтире.

Она не знала, как вернуть его. Не знала, как сказать, что ей больно видеть его таким и чувствовать себя чужой в собственном доме.

Нет, он не кричал, не срывался, не бил посуду — это было бы проще. Он просто медленно, неотвратимо исчезал, оставаясь физически рядом. Первые дни после прилёта он ещё пытался — обнимал детей, спрашивал про школу, даже пробовал улыбаться. Но Арабелла видела, как его взгляд скользит мимо неё, как его рука, ложась на её плечо, задерживается на секунду дольше, чем нужно, словно он вспоминает, зачем вообще это делает. Он спал спиной к ней. Не потому что не хотел — а потому что во сне его тело помнило десантные капсулы, и любой шорох за спиной заставлял его вздрагивать и тянуться к бластеру, которого не было на тумбочке.

Арабелла перестала пытаться разговорить его по ночам. Перестала спрашивать, что ему снилось. Она просто лежала рядом, глядя в потолок, и слушала его неровное дыхание, понимая, что война забрала у неё мужа задолго до того, как заберёт его тело.

А потом он улетал. И в доме наступала тишина, которая давила сильнее любого крика. Именно тогда, в первый вечер после его отлёта, она открыла бутылку вина. Одну. Просто чтобы снять напряжение, просто чтобы уснуть без его пустой половины кровати. На следующий день — ещё бокал. Потом ещё. Она брала себя в руки, когда Гектор прилетал — ни капли, ни глотка, безупречная жена, безупречная мать. Но стоило его шаттлу скрыться в облаках, как она доставала из шкафа новую бутылку и выпивала её бокал за бокалом, сидя на террасе с видом на океан. Вино не возвращало его. Но на несколько часов делало его отсутствие чуть менее невыносимым.

Но у Арабеллы было своё убежище — мастерская в восточном крыле. Там, среди красок, мраморной пыли и глины, она забывала о войне. Её работы — портреты, абстракции, фигуры — по-прежнему хорошо продавались. Были востребованы.

Критики называли её «голосом поколения, которое не знает войны». Арабелла усмехалась, читая это. Они не знали, что она лепила портреты солдат, возвращающихся с Фронтира. Что в её мастерской стоял незаконченный бюст Гектора — с глазами, в которых она пыталась поймать того парня, что танцевал с ней на открытии отеля.

Когда Гектор улетал, она уходила в мастерскую. Там могла быть собой — не женой офицера, не дочерью богача, а просто Арабеллой, которая создаёт что-то из ничего.

Выставка

Однажды Арабелла устроила выставку своих работ в галерее «Зеркало Океана» — самой престижной на Новом Идене. Её картины и скульптуры — портреты солдат, абстрактные композиции, фигуры из белого мрамора — парили над полом, висели на стенах. Гости — богатые обитатели планеты и отдыхающие — прохаживались мимо её работ, останавливались, делали вид, что внимательно рассматривают, что понимают. Арабелла стояла среди них, чувствуя себя чужой на собственном празднике.

Среди гостей были богатые сынки и дочки республиканских олигархов — те, кто никогда не видел войны дальше голографических новостей. Они пили игристое вино, смеялись, обсуждали последние моды и светские сплетни.

Она услышала разговор у своей центральной работы — скульптуры солдата с опущенными руками. Это был бюст Гектора, в чьих алебастровых глазах она так и не смогла поймать того парня, что танцевал с ней на открытии отеля.

— Смотри, как он устал, — сказала девушка в золочёном платье, указывая на скульптуру.

Её спутник, молодой человек с безупречной причёской и дорогим костюмом, спросил:

— В каком смысле, устал?

Девушка в золочёном платье хихикнула.

— Во всех. Наверное, его жена уже жалеет, что вышла за него.

Её спутник рассмеялся:

— Представляешь, жить с человеком, который пахнет гарью и металлом? Это же не романтично.

Девушка кивнула:

— Я бы не смогла. Мой отец говорит, что военные — просто наёмные убийцы. Они убивают за деньги. Как можно спать с таким? Не понимаю.

Арабелла подошла к ним. Её лицо оставалось спокойным, но в зелёных глазах холодел лёд.

— Простите, — сказала она тихо, но так, что все вокруг услышали. — Вы, наверное, не знаете, что мой муж — офицер-десантник.

Молодой человек смутился, но попытался сохранить лицо:

— О, простите, мадам. Мы не знали...

— Нет, — перебила она. — Вы знали. Просто не думали, что я услышу.

Она посмотрела на скульптуру солдата с опущенными руками.

— Вы спрашиваете, как можно спать с таким? — её голос стал жёстче. — А как вы думаете, как можно спать спокойно, зная, что кто-то рискует жизнью, чтобы вы могли пить игристое и обсуждать моду?

Девушка в золочёном платье открыла рот, но не нашла слов.

— Мой муж — воин, — продолжила Арабелла, и в её голосе вдруг послышались металлические нотки. — Он защищает тех, кто не может защитить себя. Включая вас.

Она посмотрела на молодого человека. Тот поежился.

— А вы? — её голос стал ещё жёстче. — Сколько бы вы протянули на передовой? Дольше, чем рассматривали эту скульптуру?

Молодой человек покраснел и отвернулся. Девушка в золочёном платье опустила глаза.

— А вы? — Арабелла повернулась к ней. — Станете хихикать, если сюда прорвётся имперский Разрушитель и высадит, например, пару сотен штурмовиков?

Пара стояла, потупив глаза.

— Не слышу ответа! — в голосе Арабеллы зазвучал металл.

Парень замер и не издавал ни звука. Девушка в золотом платье обиженно шмыгала носом. Арабелла развернулась и пошла прочь.

Позже, когда гости разошлись, она осталась одна в галерее. Смотрела на бюст Гектора и думала о том, как он изменился. Как перестал смеяться. Как перестал смотреть на неё так, как смотрел раньше.

Она провела рукой по холодному мрамору.

— Прости меня, — прошептала она. — Я защищаю тебя перед ними. Но я не знаю, как защитить нас.

Откровение

Они сидели на патио, где камень ещё хранил дневное тепло. За стеной из живого плюща шумел океан, ровный и безразличный. Арабелла обхватила ладонями винный бокал и смотрела на воду, будто пыталась увидеть в волнах ответ.

— Когда ты сидишь с таким лицом, это значит дурные мысли лезут тебе в голову, — полушутя заметила ее мать.

Арабелла повернулась к ней, чуть нахмурилась. Мать взяла ее за руку.

— Проблемы с выставками, или… в семье?

— Устала.

Арабелла отхлебнула терпкое вино и поставила бокал.

— Скорее бы это всё закончилось, — прошептала она. — Эта проклятая война. Вот увидишь, мама. Гектор вернётся. Выйдет в отставку. Мы снова будем ходить под парусом, целыми днями. Как тогда после свадьбы. Будем гулять по берегу. Держаться за руки… Как раньше.

Мать не ответила сразу. Она смотрела на дочь с той тихой, всепроникающей любовью, в которой уже давно поселилось принятие неизбежного. Потом её пальцы скользнули по тёмным волосам Арабеллы, поправляя прядь, упавшую на плечи.

— Война не закончится, Белла.

Арабелла обернулась. В её глазах мелькнуло что-то детское, наивное — надежда, которая ещё не знает, что такое опыт.

— Почему?

Мать улыбнулась, и в ее улыбке была грусть.

— Ты уже восемь лет замужем. Детей родила больше, чем я. А всё такой же ребенок!

— Мама!

Мать вздохнула. Не тяжело, а так, как вздыхают люди, которые давно перестали бороться с ветром.

— Мой дед воевал за Альянс. Был пилотом истребителя. А его старший брат командовал отрядом имперских штурмовиков.

Арабелла широко открыла глаза и смотрела на неё, не мигая.

— Твой отец начинал с поставок для Ордена. А когда ты родилась, перевёл контракты на Республику. Сказал: так будет безопаснее для семьи. И мы перебрались сюда.

Она провела ладонью по каменным перилам, будто стирая невидимую пыль.

— Эта война тянется дольше, чем я себя помню. Меняются вывески на зданиях, цвета мундиров и лозунги в Сенате. А суть остаётся прежней. И поверь, дочь… я не вижу этому конца.

Арабелла отвернулась к океану.

— Тогда почему ты не остановила меня? Почему не возражала, когда я и Гектор…

Она замолчала. Мать указала ей на детей, весело играющих с ракушками на берегу, и сказала тем нежным успокоительным голосом, что Арабелла помнила ещё с колыбели.

— Разве они этого не стоят?

Арабелла всхлипнула. Ей вдруг показалось, что закат стал темнее. Она посмотрела на детей. Кара скользила по волнам на доске с парусом. Двое младших продолжали играть с ракушками на берегу. А на ступеньках террасы, в тени колонны, сидел Люк. Ему было почти шесть. В руках он вертел старый комм-чип отца, делая вид, что разбирает его. Вероятно, он почувствовал ее взгляд и посмотрел на мать. Он не шевелился. Не дышал слишком громко. Арабелла вдруг подумала, что он услышал их разговор. Он был достаточно умным чтобы понять о чём. Его пальцы сжали пластик так, что на ладони осталось белое вдавление. Он не плакал. Не злился. Просто в ту секунду что-то внутри него щёлкнуло. Тихо. Окончательно. Он убрал чип в карман, поднялся и пошёл в дом. Шаги по камню были ровными. Слишком ровными для ребёнка. Арабелла немного содрогнулась глядя ему в след.

Слабость

Она встретила их в кафе на берегу океана.

Директор и совладелец корпорации «Атлас» — так он представился. На вид ему было за пятьдесят стандартных лет, но он был подтянутым, загорелым, в дорогом костюме и с лёгкой улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица. Он заговорил с ней первым, когда она сидела одна, глядя на волны.

— Вы выглядите печальной, — сказал он.

Она подняла на него глаза.

— Я просто устала.

Он рассмеялся и пригласил её выпить. Она согласилась. И почти сразу к ним присоединился молодой человек — его сын.

— Кейн, — так он представился. — Исполнительный директор корпорации «Атлас».

Она улыбнулась в ответ — той самой улыбкой, которая не доходила до глаз.

— Арабелла.

— Мы знаем вас, — сказал старший из собеседников. — Мы ведём бизнес с вашим отцом.

Арабелла вопросительно взглянула на них.

— Отели, курорты? — спросила она.

— Разное, — ответил старший.

Младший, тот, что представился Кейном, смотрел на неё пристальнее, чем требовали приличия, и его взгляд на секунду задержался на её руке. На безымянном пальце блестело обручальное кольцо.

— Вы замужем? — спросил он, не меняя тона.

Она выдержала паузу.

— Да.

Кейн улыбнулся — легко, без вызова.

— Тем интереснее будет разговор.

Она смерила его злым взглядом.

— Ваш муж, должно быть, редко бывает дома? — как бы между делом вдруг спросил Кейн.

— Он военный, — ответила Арабелла, стараясь сохранить вежливость.

— Я всегда считал, что брак — это прежде всего партнёрство, — протянул Кейн. — Настоящее партнёрство, где оба присутствуют в жизни друг друга.

Она отпрянула, внезапно осознав, куда ведёт эта беседа.

— Не стоит так реагировать, мадам, — сказал отец Кейна, подливая вино в наполовину опустевшие бокалы. — Мой сын не имел в виду ничего дурного.

Арабелла пригубила вино и посмотрела на Кейна.

— Тем интереснее будет разговор, — повторил молодой человек, улыбаясь.

Остаток вечера она провела с Кейном. Не потому, что хотела изменить. Просто ей хотелось, чтобы кто-то снова посмотрел на неё как на женщину, а не как на часть интерьера. Кто-то, кто не был занят войной, кто был здесь, сейчас, с ней.

Она знала, что это неправильно. Знала, что Гектор никогда бы так не поступил. Но она оказалась слаба. Слабее, чем думала. С утра она покинула отельные апартаменты, молчаливая и опустошённая, стараясь не смотреть на своё отражение в окне вип-флаера.

Тень настоящего

Она ждала его с замиранием сердца. Готовилась сказать правду — или покончить с этим, или уйти. Но когда он вошёл в дом, она увидела его глаза. Они были полны тихой боли.

Он знал. Уже полгода как. Уловив аромат мужского парфюма, когда обнимал её в прошлый приезд.

Как и тогда, он не сказал ни слова. Просто обнял её. Она снова чувствовала его запах — смесь космического холода, металла и пота. Хотела заплакать, сказать, что сделала это, потому что боялась потерять его, что хотела быть нужной.

Но промолчала.

Они лежали в постели той ночью, и она смотрела на его спину в темноте. Он не спал — она слышала его дыхание, слишком ровное для спящего. Он знал, что она не спит. И всё равно молчал.

Она закрыла глаза и прошептала в темноту:

— Я люблю тебя.

Он не ответил. Но его плечо чуть дрогнуло.

Следующие семь дней он провёл дома. Общался с детьми, играл с ними, читал им сказки перед сном. С Арабеллой держался сухо, ограничиваясь лишь необходимыми фразами. Каждое утро начиналось с его коротких указаний, а вечера заканчивались молчаливым ужином. Иногда он улыбался ей, но коротко и скупо.

Она едва выдерживала это и плакала по ночам.

На утро восьмого дня он улетел. Тепло попрощался с детьми, обнял их. Старшая дочь, Кара, плакала громче других, крепко держа отца за руку. Он отвёл её в сторону и, присев на корточки, что-то тихо сказал на ухо. Кара кивала, вытирая слёзы.

Арабелла стояла на террасе, глядя, как его транспортник поднимается в розовое небо Нового Идена. Океан в этот час был золотым, рассвет был в самом разгаре, и воздух пах солью и цветами. Всё было так же красиво, как всегда. Но внутри неё было пусто.

Корабль исчез за облаками. Она осталась одна среди красот родного мира. Среди океанов, меняющих цвет. Среди детей, не понимающих, почему папа так мало бывает дома.

Она думала о том, что могла бы сказать ему. Что хотела бы стать другой. Что не хотела причинять ему боль. Но он улетел, и слова остались внутри.

Тем вечером Арабелла вышла на террасу дома и смотрела на океан, темнеющий от золотого до фиолетового. Где-то далеко, за горизонтом, сверкнула молния.

Она сжала в руке бокал с недопитым вином. Она потеряла счёт сколько выпила бокалов в тот день. Глядя на океанские волны она прошептала:

— Прости меня, Гектор.

Ветер унёс её слова. А она просто стояла на террасе и смотрела на закат, такой же красивый, как в день их первой встречи.