Неудача капитана Блада (джен)

Перед выходом в свой первый рейд Горацио отправился на встречу к ректору Порт-Рояла. Настоятель церкви Святой Катерины мистер Мэй был тщедушным старичком лет семидесяти с внимательными серыми глазами и тонкой, почти пергаментной кожей на морщинистом лице. Он принял лорда Уэйда за чашкой чая на своей террасе. Щебетание птиц в саду не умолкало ни на минуту, а запах от апельсиновых деревьев пьянил голову.

После всех необходимых формальностей Горацио наконец спросил:

— Мой корабль отплывает послезавтра. Может быть, вы дадите мне несколько советов, как мне лучше поставить мою службу и себя в этом походе?

Такая же дряхлая, как и сам священник, к хозяину подошла большая лохматая собака и подставила голову под свисающую с кресла руку.

— Laetare, iuvenis, in adulescentia tua: et scito quod pro omnibus his adducet te Deus in iudicium*… Друг мой, вам известна притча про Доротею Кессарийскую?.. — он немного помолчал и, дождавшись отрицательного ответа, продолжил. — Мученицу Доротею по дороге на казнь некий прохожий Теофил, насмехаясь, попросил «пришли мне цветов и яблок из райского сада, когда доберёшься». Я сейчас не хочу рассказывать о ее духовном подвиге, но, молодой человек… Я настроен очень скептически. Вижу ваше рвение, ваше страстное желание послужить Господу Богу нашему в самых сложных условиях. Но поверьте, вы не Доротея, и яблок и цветов от вас нам не дождаться. Посмотрите вокруг, — продолжал он медленно наглаживать собаке крупный лоб, — мир прекрасен. Отслужите поход и возвращайтесь на землю. На море вас ожидает крупное разочарование.

— Но почему?! — Горацио сам удивился своей резкости.

— Почему?.. Вам прикажут не путаться под ногами. У вас же должен уже быть какой-то теологический опыт?

Молодой человек уставился в собственную чашку:

— После окончания университета я почти два года служил секретарем ординария Ньюгейта**.

— …И?.. Что входило в ваши обязанности? Я слышал, Ньюгейт — страшное место.

— Я утешал приговоренных перед смертью и помогал настоятелю публиковать их последние слова. Я видел смерть, мистер Мэй, если вы об этом.

— Нет, юноша, я не о близости смерти. Я имею в виду равнодушие к вашим стремлениям. Со смертью, по крайней мере, всё понятно. Вы будете на корабле чужим. Чужим всем. В вас не будут нуждаться ни офицеры, ни матросы. Поэтому мой совет: служите спокойно обедни по выходным и молитесь за возвращение.

— Вы не верите, что я могу помочь укрепить их веру?

— Яблоки из райского сада, помните? Не пытайтесь стать для них святым. Оставайтесь человеком. И вы получите то, что ищете.

Горацио покидал это место со странным привкусом тревоги. Как будто слова преподобного Мэя были не благословением, а предупреждением.

Вечером он обратился с тем же вопросом к брату.

— Джулиан, почему вы все считаете, что уходя на «Викторьез», я делаю глупость?

Уэйд-старший усмехнулся:

— Мистер Мэй разочаровал тебя?

— Нет. Но я ожидал совета, а получил отповедь.

— Братец, мой драгоценный братец! Я от всей души желаю тебе в этом походе узнать прежде всего не себя в Боге, а людей вокруг тебя. Тогда… мне кажется… ты сможешь лучше услышать тот голос внутри, что не дает тебе покоя, — он дружески похлопал Горацио по плечу. — Шахматы в гостиной и я будем ждать твоего возвращения, брат.

Такому огромному кораблю как «Викторьез», по решению совета, требовался военный опыт. Слаженность команды отрабатывается только в стычках с реальным врагом, а вовсе не в муштре на берегу. Корабль отправлялся сопровождать торговый караван до Антигуа и Барбадоса.

Наконец трюмы были заполнены провиантом и порохом. Моряки прощались с родными. Всё было готово к отплытию. Слуга тащил набитый соломой тюфяк, двое матросов передавали на борт сундук преподобного с личными вещами и книгами. Сам Горацио, стоя на верхней палубе и слушая сигналы корабельного колокола, даже не представлял, насколько жестко эти звуки будут теперь регламентировать его жизнь. Дома оставалось письмо для Актеона, который был на дежурстве в море. С ним попрощаться не удалось.

Священнику был выделен и даже огорожен заскорузлой парусиной угол на второй палубе вместе с матросами. Окошка в его закутке тоже не было, и Горацио уже мучительно соображал, как ему заиметь возможность читать вечерами.

Как и предсказывал преподобный Мэй, капитан судна Адам Барнс еще на берегу предупредил капеллана о том, что свисток боцмана главней призыва к молитве.

— Особо не усердствуйте, лорд Горацио. Я не потерплю на корабле брожения умов. Закон здесь представляю я, вторым идет Устав, Господь Бог полагается третьим. И Он, — Барнс внимательно смотрел на стоявшего перед ним юношу, — ждет до воскресенья. Что вас понесло на военный корабль, черт меня дери?! Ваше место в библиотеке, как по мне. Вздумаете мешать, я буду говорить с вами не как с человеком в рясе, а как с нарушителем. Подвизайтесь с ранеными и мертвецами, их будет много. Исполняйте свою работу неприметно, и мы станем друзьями.

По должности капеллан стоял ниже офицеров и делил свой быт с простыми матросами. Не то чтобы Горацио смущало убогое существование, аскетичность даже привлекала его испытать себя на прочность. Но происхождение дозволяло лорду Уэйду обедать вместе с джентльменами. И вот тут ему пришлось держать один из первых ударов.

Когда «Викторьез» уже взяла курс на восток к Подветренным островам и порядок на судне установился, когда атмосфера стала менее напряженной, а капеллан начал различать лица офицеров, кто-то за столом спросил его:

— Мы слышали, преподобный, что вы служили в Ньюгейте? А правда, что там виселицы стоят прямо у ворот?

Горацио оживился.

— Да, я видел много смертей. Это…

Но его перебили:

— А правда, что повешенные кричат, пока дергаются в петле? Говорят, некоторые даже мочатся от страха.

Офицеры загоготали.

— Полно тебе, Дженкинс, — раздался добродушный голос капитана. — Не то наш капеллан поперхнется куском, чтобы побыстрее попасть в рай.

Новый взрыв хохота.

Горацио молчал, уставившись в тарелку.

— Не злитесь на моих людей, лорд. Грубость — наша защита на море.

— Весёлое сердце благотворно, как врачевание, сэр. Буду считать ваших офицеров целебным средством, — мягко ответил молодой Уэйд.

На что капитан довольно хмыкнул, что, видимо, означало «авось, не пропадешь».

Вскоре Горацио понял, что поднять людей на утреннюю молитву практически невозможно. Даже бранный окрик боцмана и его трость едва справлялись с побудкой усталых матросов на вахту. Корабль должен был представлять собой хорошо отлаженный механизм, что было совсем непростой задачей для четырех сотен человек экипажа, слуг и нестроевых. Помощники боцмана махали плетьми, не покладая рук. Колодки никогда не пустовали. Поэтому смерти и впрямь начались сразу. Одним из первых умер от побоев матрос нижней палубы, наказанный за воровство.

Лорд Уэйд впервые присутствовал при подобной экзекуции. В Ньюгейте он имел дело с осужденными на смертную казнь отъявленными убийцами и разбойниками. Горацио не интересовался мерой вины, сугубо сопровождал ординария, составлял для того расписание посещений, тщательно записывал в бумаги утешительные разговоры. Теперь же кару принимал человек, которому капеллан однажды еще как-то на берегу читал письмо из дома.

Боцман выстроил часть команды на шкафуте. Матросы в два ряда стояли друг напротив друга, держа и передавая друг другу плети. Виновного обнажили по пояс. И повели сквозь строй. Первым пятился помощник боцмана, выставив к груди человека тесак, чтобы тот не смел спешить. Команда по очереди замахивалась на уличенного в краже, и на его спину обрушивались хлесткие линьки с узелками. Получив три дюжины крепких ударов, бедолага провалялся в кокпите несколько дней и умер к своему благополучию — корабельное братство карало воровство нещадно.

Горацио провел отпевание. Тело матроса, завернутое в саван из парусины с привязанным к ногам грузом, выбросили в море. Капеллан стоял в это время на юте и провожал глазами место средь волн, куда, как ему запомнилось, бросили тело. А в голове держались строчки на серо-желтой мятой бумаге: «Пиши мне, как только сможешь. Я молюсь за тебя всякий день и прошу Господа хранить тебя. Береги себя, сынок.» Горацио оглянулся вокруг. Каждый на корабле как ни в чем не бывало продолжил заниматься своими обязанностями, словно никакого инцидента и даже повода к раздумьям не было. Смахнув наваждение, преподобный отправился было вниз, но заметил на себе пристальный взгляд капитана судна.

Памятуя о словах брата и своем желании быть полезным простому человеку, в часы отдыха Горацио решил читать матросам истории из Святого Писания.

— Сэр, тяжело конечно было первым христианам, львы там, костры… Или вот взять Иону, того, что в брюхе. Ну, так он — почти что мы сейчас, хоть недавно из порта, но от солонины уже воротит, — бойкий голос рябого громилы прервал как-то раз монотонное чтение преподобного. — Мы деяния эти уже наизусть знаем. А нет ли у вас историй про невидаль всякую и чудеса?

Горацио поднял глаза от книги и посмотрел на собравшихся. Несмотря на тяжелую жизнь, моряки оставались очень жизнелюбивыми и не злыми людьми. Это удивляло священника. Он отложил прочь жития святых и задумался.

— Разве вот «Метаморфозы» Овидия?.. — начал вслух размышлять Уэйд. — Про что же вам хотелось услышать?

— Известно, про что! Про девок! — раздалось с другого конца.

Преподобный задумчиво улыбнулся.

— Хорошо, про девок, как вы изволили выразиться. Есть у меня история про древнегреческую богиню, что красуется у нас на носу корабля с венком и трофеями.

Слушатели затихли.

— Была у древних греков, которые еще не знали истинного Бога, дева крылатая и смелая. И жила она высоко-высоко, выше облаков на греческой горе Олимп. Звали ее Ника, римляне потом переименовали ее в Викторию, — моряки стали переглядываться, кивая друг другу и вспоминая название корабля. — И была она спутницей Зевса, самого главного бога Олимпа. В обязанности девы входило наблюдать за людьми внизу, не идет ли где состязание или битва. Тогда спускалась Ника с небес и смотрела, кто смел и отчаян, а кто хитрит и трусит. И рассудив справедливо, вставала она за той стороной, что дралась доблестно. Тогда силы у людей удваивались, ветер менялся в нужную сторону, вражеское копье пролетало мимо, а неприятель отступал. Но как только видела она, что человек нечестен или думает о чужой добыче вместо общего дела, тут же взлетала она над битвой и садилась на мачту противника.

— Точно ангел-хранитель, — шепнул кто-то.

— Да, как ангел-хранитель, как благодать Божия, именно. Потому что была она богиней славной победы. Греки очень любили эту свою богиню, строили ей множество храмов и делали статуи. Но они так боялись, что Ника оставит их и улетит, что в главном их греческом храме поставили ее статую без крыльев… Заперли деву в камне. Победу, у которой не было отныне свободной воли. Хотели отнять то, что отнять нельзя… И поплатились за это. И были разбиты…

Тишину нарушал только скрип корпуса.

— А наша-то с крыльями! Знать, не улетает сама. С нами остается, без принуждения.

После того вечера матросы часто стали просить капеллана рассказывать байки о древних богах и героях. Самым преданным слушателем оказался худосочный мальчишка лет четырнадцати по имени Нэт. Получая тычки и зуботычины от всех подряд, вихрастый юнга был замечен и разносящим еду на нижние палубы, и бегущим по поручению какого-нибудь джентльмена, и карабкающимся на ванты. Мальчик с нетерпением ждал вечеров, когда Горацио вновь начнёт свой очередной рассказ, и всегда подсаживался как можно ближе, иногда чуть ли не нависая над книгой, смотрел в неё завороженно, словно на предмет, содержащий в себе великую тайну.

Общество простых матросов священник все чаще предпочитал верхней палубе. Лорд не задумывался о причинах социального неравенства, отдавая вопросы дисциплины на откуп традиций и военной необходимости. Офицеры и палубные «надзиратели» казались ему сверх меры жестокими, бескомпромиссными людьми. Сходится с ними он не испытывал желания, даже сторонился. Но особенно его смущало, что даже на беседы с заболевшими надо было просить разрешения хирурга или боцмана.

Так что в дневные часы, не имея особых обязанностей, Горацио проводил за чтением, а вечерами присоединялся к команде в кубрике.

Уэйду особенно нравилась невеселая, безотрадная песня, которую затягивали матросы на отдыхе, латая свою одежду, плетя снасти или вырезая фигурки из дерева.

Like hermit poor in pensive place obscure, (1)

I mean to spend my days of endless doubt,

To wail such woes as time cannot recure,

Where none but love shall ever find me out;

And at my gates despair shall linger still,

To let in death when love and fortune will…

В уединеньи мрачном, как отшельник,

Намерен я в сомненьях провести

Все дни мои, оплакивая беды,

Что время равнодушно держит взаперти.

И где никто, кроме Любви Господней,

Меня в отчаяньи не примет у ворот

Мирской тщеты моих надежд бесплодных,

И смерти обрету неотвратимый я оплот.

Так прошла первая часть плавания Горацио на «Викторьез» в пути на Невис и Сент-Джонс.

*- Веселись же, юноша, в юности твоей: и знай, что за всё это приведёт тебя Бог на суд. Екклесиаст 11:9 (лат.)

**- Ньюгейт — лондонская тюрьма для самых закоренелых преступников.

(1)- «Like hermit poor» — это знаменитое английское стихотворение, написанное до 1593 года. Автором текста традиционно считается придворный поэт, историк и мореплаватель сэр Уолтер Рэли (перевод авторский).