Экскаватор (джен)

На следующий день Форт вышел из комнаты с ноутбуком в руках и выражением лица, которое Макс уже научился читать как «требуется техническая консультация».

— Я прочитал про эрекцию, — сообщил он без предисловий. — И, честно говоря, не понимаю восторга. Процесс негигиеничен, эстетически сомнителен, требует значительных затрат энергии при низкой производительности на единицу времени, а после — судя по форумам — ещё и утомляет обе стороны на неопределённый срок. Зачем люди вообще этим занимаются, когда не хотят завести детей?

— Потому что это приятно, Форт, — сказал Макс. — Очень приятно. Настолько, что вся эта неэффективность никого не волнует.

Форт задумался.

— Мне это доступно?

— Тебе — да. Ты сейчас в теле, которое для этого предназначено, — Макс помолчал, и что-то неприятное царапнуло его изнутри. — Но не уверен, что тебе понравится, сам понимаешь, это мокро, разные выделения, пот, слюни… Ты такое не любишь.

Сказано это было с долей брезгливости в голосе насколько это было возможно голосом робота. Самому Максу было горько до зубовного скрежета от одной мысли, что он сейчас старательно отговаривает Форта от вещи, которая ему самому в его нынешнем корпусе была недоступна. И страшно — вдруг это навсегда.

Больше на эту тему они в тот день не говорили.

Зато накануне среды Макс устроил Форту инструктаж, по интонации больше похожий на инструктаж перед боевым вылетом, чем на разговор о вечере кино.

— Значит так. Сегодня как обычно фильм у Ани.

— Как обычно для вас, но не для меня.

— Поэтому запомни: до постели дело дойти не должно. Ни при каких обстоятельствах.

— Я так понимаю, из-за моей неопытности.

— Естественно. Ты неопытен, наверняка что-нибудь сделаешь не так, она что-то заподозрит, и мы спалимся на самом позорном месте, какое только можно придумать. Но даже не это главное.

— Могу уточнить главную причину столь категоричного запрета?

— Потому что это будет нечестно, Форт. Она думает, что ложится в постель с человеком, которого любит полтора года, а на самом деле там будешь ты — три дня как знакомый с зевотой. Это неэтично по отношению к ней, и точка. Хотя понятия этично-неэтично для тебя не существуют, — Макс махнул металлической рукой.

— Я читал «Этику» Аристотеля, «Практическую этику» Питера Сингера и другие работы по этике, поэтому считаю, что ваши аргументы звучат логично, — согласился Форт.

Если бы у Макса была челюсть, она бы уже лежала на полу:

— Когда? — только и сумел вымолвить он.

— Когда был в своём теле в свободное время. Я быстро читаю.

— Ладно, — взял себя в манипуляторы Макс. — Значит, ты понял — никакого интима.

— Постараюсь.

— Что значит постараюсь? Нет, и точка!

Форт замялся, что для него было редкостью:

— Но что мне делать, если она станет настаивать? В воскресенье, у подъезда, инициатором была она.

Макс на секунду задумался.

— Придумай что-нибудь. Голова болит, например.

— У меня не болит голова.

— Форт. Это называется отговорка. Ты выдумываешь причину.

— А. Понял.

— И вот ещё что, — Макс постучал пальцем по его наушнику. — Если разговор начнёт скатываться не туда — я скажу кодовое слово. Значит, дело плохо, надо срочно сворачиваться, придумать любую причину, чтобы уйти.

— Экскаватор, — на всякий случай уточнил Форт.

— Экскаватор.

Вечер начался с ужина. Форт хвалил приготовленную Аней курицу. Потом раздался стук тарелок и Макс услышал удивлённый голос Ани:

— Погоди. Ты убираешь посуду? Ты этого никогда не делал, привык что у тебя Форт всё убирает, ты пальцем не пошевелишь.

— Иногда полезно самому, — ответил Форт.

— Макс, ты сильно изменился после аварии с модулем связи. Ты стал совсем другим человеком.

Повисла пауза, Форт явно взвешивал ответ с той же тщательностью, с какой обычно взвешивал технические решения.

— Да, авария в моём представлении мира всё перевернула, я понял, что работа не самое главное. Мне больше нравится проводить время с тобой.

Судя по шагам, Форт отнёс посуду на кухню, а по времени, проведённому там — он её ещё и помыл. Аня, кажется, листала список фильмов.

Дальше они смотрели фильм — что-то под названием «Осень, которую мы не выбирали», судя по музыке и по тому, как Аня то вздыхала, то хихикала — самая настоящая слёзная мелодрама, из тех, что показывают на канале «Голубой экран».

Макс слушал каждый её вздох — долгий, протяжный, явно рассчитанный на сопереживание, — и с каждым новым напрягался чуть сильнее: он понятия не имел, что происходит на экране, но прекрасно понимал, чем обычно заканчиваются подобные фильмы где-то на середине хронометража, и совершенно не был готов узнавать об этом на слух. К счастью, до того эпизода, которого он боялся, дело, кажется, не дошло — вздохи оставались вздохами, а не чем-то большим, и минут через сорок Макс позволил себе выдохнуть.

— Тебе понравился фильм? — спросила Аня.

— Да, — ответил Форт. — А тебе?

— И мне.

Макс сидел перед ноутбуком, вслушиваясь в каждый шорох, и заставлял себя не вмешиваться. Пока.

А потом послышался голос Форта, чуть сбившийся, но всё ещё пытавшийся звучать легко:

— Знаешь, до свадьбы ведь никак нельзя.

И смех Ани, настоящий, звонкий, ничуть не обиженный.

— Максим, ты такой юморист, — произнесла она сквозь смех.

Потом смех стих. Тишина вернулась. Судя по звукам, отговорка про свадьбу не подействовала так, как рассчитывал Форт, а лишь ненадолго отсрочила неизбежное.

Макс схватил телефон.

— Экскаватор, — сказал он в трубку. Раз. Другой. Третий, уже почти криком. — Форт. ЭКСКАВАТОР. Ты меня слышишь?

Ответа не было — только частое, взволнованное дыхание на другом конце, ни капли не напоминавшее реакцию на кодовое слово. А потом раздался короткий щелчок, и всё разом стихло.

Макс замер с телефоном у виска, вслушиваясь в тишину, которая ещё секунду назад была живым звуком.

— Форт? — сказал он в пустоту. — Форт!

Тишина не ответила. Экран показывал: вызов завершён.

Он вскочил, набрал свой номер. Гудки. Долго. «Абонент не отвечает». Макс набрал снова свой номер. Гудки. И снова «Абонент не отвечает». Макс метался по квартире. В третий раз он уже не столько надеялся дозвониться, сколько просто не мог стоять без действия.

Когда Макс уже хотел сам сбросить вызов и броситься на улицу к дому Ани, хотя сам не понимал зачем, Форт наконец-то взял трубку.

— Ну что ещё, — раздался недовольный голос, в котором мешались раздражение и досада, что пришлось оторваться от происходящего. — Ты нам мешаешь, — бросил он в телефон тоном человека, которого только что оторвали от чего-то важного, и Макс, наконец услышав хоть что-то, чуть не задохнулся от облегчения. — Так что говорите быстро, что там у вас.

— Авария! Авария! — закричал Макс, стараясь звучать как можно громче, чтобы через динамик его услышала и Аня, ведь она наверняка рядом. — Дома авария. Трубу прорвало, соседей снизу заливает, нужно срочно ехать перекрывать воду.

Это было нелогично, ведь робот лучше него знал, где перекрыть воду, но Макс не мог придумать ничего лучше, да и Аня этого не знает. И действительно, он услышал голос Ани издалека:

— Конечно беги.

— Но… — попытался возражать Форт

— Ничего. Это важнее. Давай иди уже.

— Понял, — сказал Форт в трубку и, уже тише, для Ани: — Извини.

Форт не сбросил звонок, и Макс слышал, как они одевались. Дверь квартиры Ани закрылась. Через несколько минут в трубке послышались шаги по лестнице, потом — уличный шум, и наконец, когда Форт, видимо, отошёл на достаточное расстояние, его голос зазвучал снова, ровный, но с непривычной, отчётливой холодностью:

— Я специально сбросил вызов там, у Ани. Чтобы вы наконец замолчали со своим экскаватором. Но вы сами стали звонить, на беззвучном режиме экран всё равно загорался. Это Аня велела ответить. Вы всё испортили!

Макс не нашёлся, что ответить сразу.

— Форт, я...

— Не сейчас, — сказал Форт и отключился, будто убрал телефон в карман вместе со всем, что мог бы ещё сказать.

Он вернулся домой лично минут через двадцать собственной персоной, точнее, персоной Макса, — и не успел толком закрыть за собой дверь, как Макс, уже несколько минут кипевший в углу прихожей, набросился на него первым.

— Ты хоть понимаешь, что творишь? — металлический голос вышел ровным, как и всегда, но слова летели одно за другим без пауз, будто их сдерживала только скорость динамика, не больше. — Аня — моя девушка, Форт. Моя. Мы договорились: до постели дело не доходит, ни при каких обстоятельствах, ты сам это повторил слово в слово. А сам… чуть до конца не дошёл. Мне пришлось орать «экскаватор» в пустоту…

— Да, — спокойно сказал Форт, вешая ветровку тем же методичным движением, каким обычно вешал её в шкаф. — Просто обстоятельства изменились.

— Какие к чёрту обстоятельства! А ещё Аристотеля читал! Всю эту этику, Сингера — в топку! Чуть до постели не довёл дело с чужой невестой!

Форт помолчал, будто давая Максу выдохнуть, а затем произнёс — не оправдываясь, а с той же спокойной обстоятельностью, с какой обычно излагал техническую документацию:

— Раз уж вы сами вернулись к вопросу этики — хочу заметить, что вы утверждали, будто близость с Аней в моём нынешнем положении была бы обманом, поскольку она думает, что находится с человеком, которого любит полтора года. Но если руководствоваться Сингером, моральная значимость поступка определяется не формальным тождеством субъекта, а последствиями для благополучия всех заинтересованных сторон. Аня сегодня была искренне счастлива. Значит, вопрос не в том, кто именно физически находился на диване, а в том, чью сущность она на самом деле полюбила.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что, возможно, она полюбила не столько ваше тело, сколько определённый набор реакций, интонаций, поведения — то есть, по сути, личность. А личность, которая последнюю неделю моет за собой посуду, слушает её, не перебивая, и читает ей стихи, — это, при всём уважении, скорее я, чем вы.

В комнате стало очень тихо.

— То есть, — медленно произнёс Макс, и голос его, несмотря на все ограничения динамика, всё же умудрился прозвучать угрожающе, — ты хочешь сказать, что если бы дело дошло до постели, это не считалось бы изменой. Потому что технически она хотела бы тебя, а не меня.

— Я лишь излагаю логическую конструкцию, которая напрашивается из ваших же аргументов.

— Излагай её подальше от меня.

— Вы злитесь.

— Я не злюсь! — металлический динамик выдал это ровно и вежливо, отчего фраза прозвучала ещё нелепее. — Я в ярости, Форт, если ты не заметил разницы. Ты три дня назад не знал, что такое зевота, а теперь цитируешь мне Сингера, чтобы обосновать, почему имеешь полное моральное право переспать с моей невестой.

— Я не говорил, что имею право. Я говорил, что вопрос сложнее, чем вы его представили.

— Вопрос предельно простой! Она любит меня. Не набор реакций, не личность в вакууме — меня, конкретного человека, с которым прожила полтора года. А то, что последнюю неделю этим человеком притворяешься ты, не делает тебя этим человеком, сколько бы книжек по этике ты ни проглотил за одну ночь.

Форт помолчал, вглядываясь в металлическое, ничего не выражающее лицо напротив с таким видом, будто пытался считать эмоции по одному только гулу вентилятора.

— Приму к сведению, — сказал он наконец, и в голосе его не осталось ни капли философской отстранённости, только что-то устало-упрямое.

Он ушёл спать, не дожидаясь ответа. Макс остался стоять посреди комнаты один — в теле, которое ничего не могло выразить, с яростью, которой некуда было деться, и с абсолютно отчётливым, неприятным пониманием того, что Форт, кажется, был не так уж и неправ.