Экскаватор (джен)

Макс очнулся как от толчка, словно его вырвали из глубокого сна на середине падения. Перед глазами была сковородка и стоявшая рядом тарелка с двумя целыми яйцами.

Макс моргнул. Плиту он узнал — это была «Горение-3000», установленная в его собственной квартире всего месяц назад. Насчёт сковородки он не был уверен, потому что он никогда не стоял перед плитой и не заглядывал в сковородку. Он никогда не готовил, готовил всегда Форт и подавал яичницу на тарелке.

Кухня, как и вся квартира, была обставлена по последней моде: минимум мебели, максимум сенсорных панелей прямо в столешнице. Несмотря на прикладной и совершенно неуникальный дизайн, это была точно его кухня: на стене висел и один-единственный предмет декора — старый вымпел с мотогонок, который он завоевал в восемнадцать лет. За окном, семнадцатью этажами ниже город уже просыпался: беззвучно скользили дроны, разносящие утренние заказы с завтраками, а на крыше соседнего дома рекламный экран демонстрировал новую модель домашних роботов.

«Странный сон, похож на лунатизм какой-то, — подумал Макс. — Сейчас проснусь».

Он попытался себя ущипнуть — старый дедовский способ, надёжный, хоть и не подтверждённый никакими исследованиями. Свободная рука потянулась к предплечью.

Ущипнуть не получилось.

Пальцы скользнули по гладкой, чуть тёплой ровной поверхности, без единой поры, без волосков, без той мягкости, к которой он привык за двадцать восемь лет ношения собственного тела. Он посмотрел вниз.

Рука была металлическая, светло-серая, с мягкой имитацией суставов на пальцах, похожая на руку Форта. Это пугало.

В смятении Макс отступил на шаг — и шаг вышел неестественно ровным, выверенным, без того спросонья-шаткого равновесия, которое бывает в семь утра у любого нормального человека. Он поднял обе руки к лицу, точнее, к тому, что должно было быть лицом, и не обнаружил под пальцами нос и щёки, а почувствовал гладкую панель без складок и мимики. Это напугало его ещё больше.

В ужасе он закричал: «А-а-а-а-а!!!»

Звук вышел ровным, вежливым, будто говорил автоответчик, а не человек в панике: «А.А.А.А».

«Так, — подумал он. — Так. Это сон. Во сне часто не можешь убежать, не можешь закричать. Это точно сон, — убеждал он себя».

Из спальни донёсся звук: шорох одеяла, шаги, потом скрип двери. Макс обернулся.

В проёме двери стоял человек, похожий на него. Очень похожий, как бывает похож на себя человек с фотографии, снятой под непривычным углом. Те же синие глаза, те же светлые, взъерошенные со сна волосы, старая футболка с застиранным принтом мотоцикла, в которой Макс обычно спал. Но чёлка свисала не на ту сторону, к которой он привык за годы разглядывания себя в зеркале, — а зеркало, как известно, лжёт, переворачивает мир слева направо, и лицо, которое Макс считал своим, было на самом деле его отражением, а не оригиналом. Сжатые губы держались чуть асимметрично — одна половина чуть выше другой, — и Макс мельком подумал, что никогда этого не замечал, потому что видел себя либо в зеркале, либо на редких, всегда неловких фотографиях, где сам себе казался немного не собой.

Самым же странным было выражение его лица. Растерянно-вежливое, слишком аккуратное, будто человек отчитывался перед кем-то по стойке смирно. Тело держалось напряжённо, прямая спина, расправленные плечи — как у солдата на параде, а не как у заспанного человека в семь утра. Оно моргнуло, посмотрело на Макса, и в глазах — его собственных глазах, если верить зеркалу, — мелькнуло узнавание пополам с чем-то похожим на неловкость.

— Доброе утро, — сказал человек. — Кажется, произошла нештатная ситуация.

Макс замер. Голос был неправильный. Мы слышим себя не только ушами снаружи, но и костями черепа изнутри, и от этого собственный голос кажется нам ниже и мягче, чем он есть на самом деле; когда его проигрывают с диктофона, многие не узнают себя и морщатся — вот такое неузнавание накрыло сейчас и Макса, только куда сильнее, потому что голос звучал не из динамика, а из живого горла напротив, и вдобавок был неестественно ровным, слишком вежливым, будто человек не говорил, а зачитывал инструкцию.

— Кто ты? — вырвалось из горла Макса, и, как ему показалось, в ужасе, но получилось ровно, спокойно, без единой живой нотки.

— Я Форт, домашний робот модели Юнит триста семь. Я полагаю, что вы — Макс, мой хозяин.

— Ты — Форт?! Посмотри на себя! Какая такая модель триста семь? Ты моя неудачная копия!

— Не копия. С большой долей вероятности это и есть ваше оригинальное тело.

— Моё тело? Не может быть!

— Позвольте предположить, — сказал Форт тем самым тоном, каким обычно предлагал заварить чай или напоминал о дедлайне по отчёту, только теперь этот тон исходил из живого горла, живыми связками, и от этого был совершенно невыносим. — По всей видимости, наши сознания в какой-то момент ночью поменялись местами. Ваше — в моём корпусе. Моё — в вашем теле.

— Это бред. Это сон. Сейчас я проснусь.

— Я понимаю ваше желание считать это сном, — вежливо ответил Форт, — однако хочу обратить внимание на несколько деталей. Во-первых, перед тем как прийти сюда, я произвёл диагностику вашего, то есть своего, корпуса на телефоне — в системном журнале тридцать секунд назад была зафиксирована попытка тактильного самовоздействия, определяемого как «щипок левого предплечья». Вы не почувствовали боли, поскольку в вашем нынешнем корпусе болевые рецепторы переведены в информационный режим. Во-вторых, в снах не публикуются технические журналы, которые можно просмотреть постороннему. В-третьих, сны обычно не бывают...

— Форт.

— Да?

— Заткнись на секунду.

Форт послушно замолчал — и эта готовность подчиниться, эта до тошноты знакомая интонация покорного помощника, звучащая теперь из собственного, живого горла Макса, окончательно убедила его в том, что это не сон. Во сне даже Форт не мог быть настолько занудным.

Внутри него бушевал крик. Снаружи не было слышно ничего, кроме тихого шороха обшивки. Он стукнул кулаком по столу, будто это могло уничтожить панику в груди, которая не могла вырваться из этой груды железа. Боли он не почувствовал, лишь звякнула солонка на столе.

— Так вы можете разбить посуду и сломать стол, — сказал Форт бесстрастно, — и к тому же повредить корпус, что может снизить его функциональность и потребовать внепланового ремонта.

Макс хотел сделать пару глубоких вдохов — тех самых, которые помогают взять себя в руки, — но воздуху оказалось нечем засасываться, а грудь была металлической коробкой, которая не могла вздыматься, и вместо облегчения он услышал только собственный тихий щелчок где-то в районе рёбер.

— Ладно, — сказал он медленно. — Ладно. У нас проблема. У нас очень, очень большая проблема.

— Согласен, — сказал Форт. — Предлагаю зафиксировать факты и перейти к анализу возможных причин.

Макс подумал, что это, кажется, будет очень долгий день.

Они сели за кухонный стол. Форт, в теле Макса, сидел неестественно прямо, сложив руки перед собой, как на уроке.

— Предлагаю восстановить хронологию вчерашнего вечера, — сказал Форт. — Это может указать на причину.

— Вчера... — Макс начал вспоминать. — Вчера я засиделся с ноутбуком за полночь. Настраивал тебе тот модуль синхронизации.

— Нейросинк-модуль, — уточнил Форт. — Вы устанавливали его третий день подряд, чтобы я мог точнее моделировать ваши решения на бирже в ваше отсутствие.

— Точно. Запустил процедуру, и лёг спать. Мне снилась или, правда, была гроза.

— Была, началась в пять тридцать четыре, а в шесть пятьдесят восемь произошёл скачок напряжения. На одну целую сорок девять сотых секунды электричество пропало, — Форт произнёс это с почти незаметным удовлетворением, как будто нашёл опечатку в чужом отчёте. — Совпадение по времени с незавершённой установкой экспериментального модуля, отвечающего за синхронизацию нейронных паттернов, и есть наиболее вероятная причина случившегося.

— То есть это я виноват.

Максу хотелось рвать на себе волосы, но увы, у робота не было волос — только гладкая, неумолимо блестящая панель там, где полагалось быть шевелюре, будто кто-то заранее позаботился лишить его даже этого скромного способа выразить отчаяние.

— Я бы не стал формулировать это в терминах вины, — сказал Форт. — Скорее, в терминах причинно-следственной связи.

Макс закрыл лицо руками и просидел так пару минут.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пока не разберёмся что делать, никому ничего не говорим.

— Согласен. Огласка была бы нежелательна по целому ряду причин: репутационных, юридических и, вероятно, эмоциональных.

— Значит, так. Пока не разберёмся, что случилось и как это исправить, ты — Макс. Разговариваешь, встречаешься с людьми, отвечаешь на звонки. А я, — он поглядел на свои металлические руки, — буду рядом. Как бы твой робот. Буду следить, чтобы ты не наделал глупостей.

— Разумное распределение ролей, — кивнул Форт. — Готов приступить к исполнению обязанностей.

Как оказалось, приступать было рано.

Живот Форта, бывший когда-то животом Макса, издал звук, которого Форт явно не ожидал: длинный, требовательный, совершенно неприличный для того, кто десять секунд назад рассуждал о причинно-следственных связях. Форт замер, прислушиваясь к себе с научным интересом.

— Странно, — сказал он. — Я испытываю... странные ощущения. Локализовано в области желудка.

— Ты голодный, то есть я голодный. Вернее, моё тело хочет есть, — сказал Макс. — Это называется голодный.

— Понятно. Что мне следует предпринять?

— Поесть, Форт. Люди для этого едят.

— Да, я начал готовить яичницу, когда произошло перемещение. Кто её приготовит для этого тела?

— Конечно ты. Неужели ты надеешься, что этим буду заниматься я?

— Простите.

С готовкой, как ни странно, проблем не возникло — руки Макса, судя по всему, помнили движения не хуже, чем помнил их сам Форт, наблюдавший за собственными манипуляциями годами. А вот с результатом вышло сложнее: Форт сел за стол, механически, без всякого удовольствия, отправил в рот первую вилку — и замер.

— Любопытно, — сказал он после паузы. — Ощущение вкуса. Раньше я анализировал состав пищи щупом. Это... не то же самое.

— Ты лазил в мою еду пальцем?

— Не совсем «лазил», — Форт слегка склонил голову набок, подбирая формулировку помягче. — Точнее будет сказать: оценивал химический состав через сенсор на кончике указательного пальца. Это стандартная процедура контроля качества, встроенная в мою прежнюю комплектацию.

— Значит, три года ты каждый раз перед тем, как подать мне яичницу, тыкал в неё пальцем?

— Не только в яичницу. В бутерброды. В салат из тунца, в суп. И не только, когда подавал вам, но и вашим гостям. Один раз проверял торт на дне рождения, прежде чем внести его в комнату.

— ФОРТ.

— Это было необходимо для контроля свежести, — невозмутимо продолжил Форт. — Я никогда не сообщал вам результаты, если они оказывались неудовлетворительными.

— Сколько раз они оказывались неудовлетворительными?

— Дважды пришлось незаметно заменить курицу, — сказал Форт после короткой паузы, будто сверяясь с внутренним архивом. — Оба раза вы этого не заметили. Так что технически ваше здоровье только выиграло от процедуры.

Макс уставился на собственную яичницу, которую только что доедал Форт его же ртом, и подумал, что список сегодняшних откровений становится угрожающе длинным.

— Ну ешь, не отвлекайся, — буркнул Макс, глядя, как Форт методично, будто заполняя техническую форму, доедает яичницу, ни разу не улыбнувшись и не поморщившись, хотя явно испытывал что-то новое.

— Теперь сделай кофе, я хоть понюхаю.

— Сварить как обычно в турке?

— В кофе ты тоже тыкал пальцем?

— Конечно. Только технически это сенсор на щупе, он стерильный.

— Нет, сегодня свари в кофемашине, — сказал Макс. — И возьми себе что-нибудь к кофе, мне одной яичницы мало, — добавил он, когда Форт загрузил кофемашину.

Форт поднялся, подошёл к холодильнику с той же выправкой, с которой садился за стол, и застыл перед открытой дверцей, разглядывая содержимое так, будто перед ним была не еда, а незнакомая техническая документация.

— Здесь довольно много вариантов, — сказал он. — Как определить оптимальный?

— Просто возьми то, что хочешь.

— У меня нет предпочтений. Я никогда не ел.

Макс застонал — вернее, попытался, и звук вышел ровным гудением.

— Сделай тосты с сыром. Ты же миллион раз их делал.

— Всего лишь пятьсот двадцать семь раз, тысяча пятьсот пятьдесят пять тостов с сыром. Ещё девятьсот шестнадцать бутербродов с колбасой, а ещё...

— Хорошо, я понял, что с математикой у тебя всё отлично. Надеюсь, это тебе поможет сделать тосты и человеческими руками, — остановил Форта Макс.

Когда кофе был готов, Макс с ностальгией почувствовал аромат. Как хорошо, что он не пожалел денег на дополнительную комплектацию при покупке Форта, и теперь может улавливать запахи.

— Как управлять этим щупом для вкуса? — спросил Макс, ему ужасно захотелось почувствовать вкус кофе и сыра.

Форт ему показал. Оказалось, всё просто: короткое нажатие указательного пальца, и мысленная команда выдвинуть щуп. Макс осторожно коснулся тоста, и в сознание всплыл результат, будто открылась невидимая вкладка с техническими характеристиками.

Жиры: 14 г. Натрий: 380 мг. Молочный белок: казеин, следовая лактоза. Яды: отсутствуют. Бактерии: 0,98%. Температура образца: 42° C.

Он подождал ещё секунду, надеясь, что за цифрами появится хоть что-то похожее на вкус — соль, жар расплавленного сыра, хруст поджаренной корки. Не появилось ничего. Только сухая строчка данных перед глазами.

— И это всё? — спросил он упавшим голосом.

— Сенсор фиксирует лишь состав, — сказал Форт. — Вкус — субъективная надстройка над данными, формирующаяся в мозге. У меня мозга в биологическом смысле нет, поэтому надстраивать было нечем. Три года я, если можно так выразиться, ел одни отчёты.

Макс промолчал — отчасти потому, что не нашёл, что на это ответить, отчасти потому, что впервые за утро ему стало жалко не себя, а Форта, три года подряд собиравшего цифры вместо завтраков.

Жалость, впрочем, продержалась недолго. Он посмотрел, как Форт безучастно, с прежней ровной методичностью, дожёвывает тост с сыром — единственный, кто в этой кухне действительно мог его распробовать и оценить, но даже не пытался, — и в Максе шевельнулось что-то куда более практичное, чем сострадание.

— Так, — сказал он. — С завтрашнего дня никаких тостов. Готовишь себе салаты. Овощи, никакого майонеза, минимум соли.

Форт поднял голову, внимательно слушая.

— Дело в том, что это моё тело, а не твоя лаборатория для дегустаций, — объяснил Макс. — Я хочу получить его назад в рабочем состоянии, а не с огромным холестерином. Так что пока ты в нём — питаешься правильно. Овощные салаты, рыба, индейка, никакого фастфуда.

Раз Форту безразлично, что он ест, то пусть ест полезную, хоть и невкусную пищу. Макс хотел вернуть тело даже в лучшем состоянии, чем когда потерял его, если не получится исправить это сегодня.

— Логично, — согласился Форт после короткой паузы. — Хотя не могу не отметить некоторую иронию: вы впервые за три года интересуетесь составом собственного рациона именно в тот момент, когда не можете его попробовать.

— Форт.

— Молчу, — сказал Форт, и потянулся за вторым тостом — последним, который ему было позволено съесть в этой жизни.

— И ещё, — добавил Макс, глядя, как Форт методично дожёвывает. — Если к завтрашнему утру мы всё это не исправим — выйдешь на пробежку. И сделаешь зарядку.

Форт замер с тостом на полпути ко рту.

— Уточните: пробежку в буквальном смысле? Бег трусцой на открытом воздухе?

— Именно.

— Я не бегал никогда в жизни. И вы за эти три года ни разу.

— Тем более, — сказал Макс без всякого сочувствия. — Раз уж тело досталось тебе на пару дней, пусть хоть какая-то от этого будет польза. Считай это компенсацией за три года отчётов вместо завтраков.

— Это можно расценить как злоупотребление служебным положением, — заметил Форт.

— Можно, — согласился Макс. — Но у тебя нет профсоюза, а у меня — плохое настроение и чужое тело. Так что зарядка, растяжка, пробежка. Всё, как доктор прописал. В прямом смысле.

Форт помолчал, будто взвешивая аргументы, и в итоге сказал единственное, что, видимо, счёл разумным ответом:

— Принято.

Дальше было хуже.

Минут через десять Форт поднялся из-за стола с озадаченным выражением на лице Макса и сказал:

— Я чувствую дискомфорт. Не уверен, в чём дело, что-то в нижней части живота. Тело требует. Какие-то позывы.

— О господи. Это... Тебе нужно в туалет. Я сейчас тебе покажу, как им пользоваться, — сказал Макс с растущим, тяжёлым осознанием того, во что они оба на самом деле влипли.

Показав Форту основные кнопки унитаза, Макс быстро вышел — видеть тело, хоть и собственное, на унитазе не очень-то хотелось, — бросив на ходу:

— Дальше ты сам разберёшься, там инструкция интуитивная, ты справишься.

Форт справился, хотя вернулся оттуда с таким видом, будто пережил серьёзное техническое испытание, и заметил, что «процесс показался ему избыточно неэффективным для существа с претензией на разумность», на что Макс не нашёлся, что ответить, кроме короткого «добро пожаловать в человечество».

— И ещё одно, — сказал Макс, немного придя в себя. — Зубы почисти. И так дважды в день, утром и вечером. Это моё тело, Форт, я хочу получить его назад в приличном состоянии.

— Уточните процедуру, — сказал Форт с полной серьёзностью, и Макс, металлическим лицом, не способным ничего выразить, всё равно ощутил, как где-то внутри него закатываются глаза.

Он повёл Форта ванную, показал как пользоваться электрической зубной щёткой, сколько выдавливать пасты. Форт слушал внимательно, и чётко повторял, будто осваивал новый производственный процесс. Потом Макс научил Форта бриться. Проведя все манипуляции, Форт, наклонившись к зеркалу, спросил:

— Это нужно делать каждый день до конца существования тела?

— Да, Форт. Добро пожаловать в человечество, — повторил Макс уже без всякой иронии.

Они сидели у компьютера, пытаясь понять, как всё исправить, не замечая времени. На столе булькнул телефон и высветил сообщение: «Еду к тебе, буду через 20 мин, везу сюрприз». И эмодзи с лапшой.

Макс уставился на экран, и в его металлической голове с секундной задержкой, будто грузился давно забытый файл, всплыло: среда. Сегодня среда. По средам они с Аней смотрели кино и встречались по очереди то у него, то у неё, и тот, чья была очередь принимать, выбирал фильм и брал на себя еду. На этой неделе была его очередь. То есть заказать ужин полагалось ему.

За всей этой историей с обменом сознаниями и диагностикой Макс умудрился напрочь забыть не только про заказ, но и про то, какой сегодня день недели.

— Форт, — сказал он голосом, в котором, несмотря на все технические ограничения динамика, прорезалось что-то похожее на настоящую панику. — Форт, среда. СЕГОДНЯ СРЕДА. Была моя очередь заказывать еду, а я не заказал.

— Согласно календарю — да, — невозмутимо подтвердил Форт, разглядывая уведомление через плечо. — Судя по формулировке сообщения, ваша невеста уже решила эту проблему за вас.

— Двадцать минут! У нас двадцать минут! — Макс заметался по комнате, насколько вообще способен метаться корпус, рассчитанный на плавные, экономные движения. — Так, слушай меня. Быстро. Ты всё ещё в моей пижаме и с немытой головой! Ты должен выглядеть нормально.

— Уточните критерии «нормально».

— Переодеться! Немедленно! В шкафу, слева, синяя рубашка, не белая — белую я надеваю только на созвоны, Аня это знает и сразу что-то заподозрит!

Форт послушно скрылся в спальне, а Макс быстро сгрузил посуду в посудомойку.

— Не так! — крикнул он, заглянув в комнату и обнаружив Форта в рубашке, застёгнутой не на те пуговицы, отчего один воротник торчал выше другого, будто пытался сбежать с шеи. — Ты застегнул неправильно! И не так надевают штаны, ты сейчас порвёшь мне единственные приличные джинсы, они не резиновые!

— Приношу извинения. Мне не приходилось прежде манипулировать данной одеждой в такой концепции, — сказал Форт, борясь со штаниной с упорством человека, разбирающего сложный отчёт. — Обычно я только гладил её и вешал.

Макс подошёл, и начал помогать, раздавая указания голосом, в котором мешались отчаяние и остатки выдержки.

— Пуговицы криво, вот теперь хорошо. Волосы хоть пальцами пригладь, у тебя вид, будто тебя из розетки выдернули. И ради бога, не делай такое лицо!

— Какое лицо?

— Вот это! Как будто ты решаешь уравнение! Улыбнись. Просто... расслабь мышцы и подними уголки рта, вот и всё, это не сложная процедура.

Форт послушно предпринял попытку. Результат больше напоминал оскал вежливого манекена, но времени на второй дубль уже не было — снизу, из подъезда, донёсся сигнал домофона.

— Она внизу! — Макс метнулся, точнее, попытался метнуться, вышло скорее целеустремлённое шествие к двери. — Так. Открывай. Обнимаешь, называешь «Анют», про еду говоришь «отлично, я умираю с голоду», и НИ СЛОВА про сенсоры, датчики, протоколы и регламент. Понял?

— Понял, — сказал Форт, и в его, то есть в лице Макса, на мгновение промелькнуло нечто похожее на решимость перед боем.

Дверь открылась.

Аня вошла в квартиру так, как входила всегда — лёгкой походкой и с открытой улыбкой на лице. Невысокая, темноволосая, с небрежным низким хвостом, она держала бумажный пакет из ресторана. У неё была привычка чуть щуриться перед тем, как рассмеяться — будто сперва оценивала, стоит ли шутка того, — и затем её лицо осеняла широкая, совершенно не сдержанная улыбка, которая обычно обезоруживала Макса в споре. Она передала пакет Максу и осеклась на середине приветствия, глядя на Форта с чуть заметным недоумением.

— Ты чего такой... — она склонила голову набок, разглядывая «Макса», — торжественный?

Форт стоял по стойке смирно, руки по швам, спина прямая, как будто на построении. Макс, замерший с пакетом в углу прихожей в облике робота, мысленно взвыл, вспомнив, что забыл включить в инструктаж самое очевидное.

Форт, впрочем, справился сам — с запозданием в добрые полторы секунды, расчёт, анализ, выполнение команды, — и заключил Аню в объятия настолько выверенные и симметричные, что больше напоминали захват манипулятора, чем жест влюблённого человека. Аня удивлённо хмыкнула, но обняла в ответ.

— Я сегодня сделала сюрприз, — сказала она, отстраняясь и показывая на пакет с лукавой улыбкой. — Помнишь, в прошлый раз в «Mama Roma» ты был в восторге от их пасты с рикоттой? Вот, взяла её. А то вы с Фортом опять пожарите картошку.

— Паста, — повторил Форт таким тоном, будто впервые слышал само слово. Он посмотрел на пакет так, словно там могла лежать граната, а не еда. — Благодарю. Это... разумный выбор питания.

Повисла пауза. Аня медленно моргнула.

— Разумный выбор питания? — переспросила она.

Из угла прихожей раздался тихий скрип — Форт с ужасом успел заметить металлическую руку робота, отчаянно шевелящего двумя пальцами, изображая кавычки.

— Шутка, — быстро сказал Форт. — Юмор. Ха. Ха-ха.

Он произнёс это настолько ровно и настолько отдельно каждое «ха», что было похоже на смех меньше, чем обычный скрип дверей.

Аня посмотрела на него ещё секунду, с той особой, чуть настороженной внимательностью, с какой смотрят на человека, заподозренного в похмелье.

— Ты сегодня какой-то странный, — сказала она, проходя на кухню и выкладывая пакеты. — Форт тебя совсем загонял своими апдейтами?

— Форт, — сказал Форт, — работает в штатном режиме.

Макс, стоявший в углу, пришёл на выручку.

— Хозяин работал почти всю ночь, а утром из-за грозы вся наша работа пошла насмарку. Нужно начинать всё сначала. Хозяин очень расстроен. Он весь день занимался настройками.

— Кошмар, — сочувственно сказала Аня, погладив Форта по щеке. — Ты сам не свой из-за работы, Макс. Сейчас поедим, посмотрим фильм, ты отдохнёшь и со свежими силами примешься за работу.

Макс, с каменным, в буквальном смысле слова, лицом, мысленно взмолился о том, чтобы день закончился как можно скорее, понимая, что впереди у него ещё, как минимум, ужин, просмотр фильма, разговор о свадьбе, которую они с Аней планировали на осень, и необходимость всё это время простоять неподвижно в чужом металлическом теле, изображая бытовую технику, пока его собственное лицо в паре метров от него старательно, но безуспешно, учится шутить.

— Форт, принеси тарелки, — сказала Аня, обернувшись к Максу с обычной своей непринуждённостью — она так всегда обращалась к роботу.

Макс глубоко, очень глубоко внутри себя, застонал. Потом молча пошёл за тарелками. В конце концов, у роботов не бывает выходных.

Когда с пастой было покончено, Аня со вздохом откинулась на диван и приказала роботу убрать со стола.

— Ну, что ты сегодня приготовил? Твоя очередь фильм выбирать, — напомнила она.

Форт, разумеется, ничего заранее не приготовил, но с готовностью взял пульт и открыл поиск с той же деловитостью, с какой обычно составлял список покупок.

— Предлагаю документальный фильм, — сообщил он через несколько секунд. — Про шагающий экскаватор из серии «Анатомия сборки». Рейтинг восемь и девять десятых, сорок семь минут, подробно освещена гидравлика подвижных опор.

Повисла пауза, за время которой Аня медленно повернула голову сначала к экрану, потом к Форту.

— Что? — переспросила она.

— Также в топе рекомендаций документальный сериал про конвейерную сборку промышленных манипуляторов, — невозмутимо продолжил Форт. — Три серии по сорок минут.

— Это что — месть за мой французский артхаус на прошлой неделе? Ты потом три дня мне напоминал про «двухчасовые страдания людей в свитерах». Захотел отплатить той же монетой? — в голосе Ани звучала обида, смешанная с угрозой.

Форт правильно считал её интонации, а также жесты пальцами из угла комнаты, где стоял Макс, и быстро сориентировался.

— Шутка, — сказал он. — Юмор. Ха. Ха-ха.

В этот раз смех получился чуть человечнее.

Макс решил вмешаться и заговорил — ровным, вежливым голосом, каким Форт обычно предлагал что-нибудь по дому, так что подозрительным это выглядеть не должно было.

— Могу предложить новую часть «Человека-паука. За пределами Вселенных», — сказал он от лица робота. — Фильм уже появился для домашнего просмотра на цифровых платформах. Мы подписаны…

Аня просияла.

— О, точно, ты же хотел его посмотреть! Форт молодец, что напомнил. Макс, подключай, — сказала она.

Дальше было проще: Аня комментировала сюжетные повороты, Форт старательно копировал её реакции с секундной задержкой — хмурился, когда хмурилась она, качал головой в нужных местах, и, кажется, этого оказалось достаточно, чтобы вечер не развалился окончательно.

Когда пошли титры, Аня поднялась, потянулась и, чмокнув Форта в макушку, сказала:

— Ладно, я домой. Тебе правда надо отдохнуть. Ты сегодня какой-то весь день дёрганый, шутки не смешные, про эти экскаваторы. Не переживай так из-за модуля. Жаль, конечно, что потерял три дня, но это же не конец света, да?

«Для меня хуже, чем конец света!» — хотелось крикнуть Максу, но он лишь сказал:

— Я вызову такси.

Назвав номер прибывшей машины, Макс подтолкнул Форта к прихожей, где уже переобувалась Аня.

— Тебя проводить? — быстро сообразил Форт.

— Нет, сама спущусь. Отдыхай, выспись как следует, — она чмокнула его в щёку, коротко и буднично. — На выходных встретимся.

Дверь закрылась. В квартире стало тихо — той особой тишиной, что наступает после ухода человека, при котором приходилось держать лицо, в буквальном для одного из них смысле.

Форт медленно опустился на диван — не сел, а именно опустился, будто из него разом вышел весь воздух, — и произнёс в пустоту:

— Кажется, я только что провалил тест на то, чтобы быть человеком.

— Ты справился, — сказал Макс после паузы, сам удивившись тому, что это прозвучало почти по-доброму. — Более-менее. Если бы не наша нынешняя ситуация, про экскаватор получилось бы смешно.

После ухода Ани они сидели у ноутбука допоздна: Макс листал форумы инженеров в поисках хоть какой-то зацепки, а Форт, устроившись рядом на стуле, старательно вчитывался в те же страницы, время от времени предлагая формулировки для писем в техподдержку. Где-то около полуночи он вдруг замолчал на середине фразы.

Челюсть сама собой разъехалась в стороны, рот раскрылся почти до боли, а из груди вырвался протяжный, судорожный вдох. Форт замер, потом ощупал лицо, будто ожидая обнаружить там неисправность.

— Макс, — сказал он, и в голосе, в ровном голосе Макса впервые за вечер прорезалось что-то похожее на настоящую тревогу. — Со мной что-то не так. Челюсть вышла из-под контроля. Возможно, неисправность сустава.

Робот, сидевший справа от него, развернул голову.

— Это называется зевота, Форт. Ты хочешь спать.

— А, — Форт снова зевнул. — Это будет повторяться?

— Да, пока не заснёшь.

— И так каждую ночь?

— Да. Всю жизнь, буквально. Иди ложись. Спокойной ночи.

На следующий день они вышли на пробежку — Макс решил показать Форту маршрут и проследить за выполнением.

На середине третьего круга вокруг квартала Форт вдруг замер прямо посреди тротуара, глядя на собственные предплечья с выражением, которое на лице Макса выглядело откровенно жутко.

— Я неисправен, — сообщил он, когда Макс, с трудом поспевавший рядом на своих плавных, но неспешных ногах, наконец нагнал его. — Из пор выделяется жидкость. Кожа стала влажной и блестящей. Судя по всему, происходит утечка охлаждающей жидкости или разгерметизация оболочки.

— Это пот, Форт. Ты потеешь. Это нормально.

— Это нормально — терять жидкость бесконтрольно?

— Да. Организм так охлаждается.

— А если он потеряет её всю? Учитывая скорость выделения, за сорок минут подобной активности можно лишиться значительной части объёма...

— Форт. Ты не умираешь. Человек — довольно живучая штука, куда живучее, чем кажется со стороны, когда сидишь в металлическом теле и на всё это смотришь. Люди потеют, зевают, у них колотится сердце, они не разваливаются от этого на запчасти. Добеги уже круг.

Форт, кажется, ему не до конца поверил, но круг добежал. Дома Макс заставил его принять душ.

Дальше пошло легче. На второй день, поедая приготовленный им же салат, Форт вдруг заметил вслух, что у авокадо «на удивление приятная текстура», и тут же смутился этой фразы почти по-человечески, будто сказал что-то лишнее. На третий день после пробежки Форт позволил себе задержаться в душе дольше необходимого, подставляя лицо под воду с блаженным выражением, получая от гигиенической процедуры удовольствие.

Пока Форт бегал, потел, зевал и медленно осваивал удовольствие как категорию, не сводимую к цифрам на сенсоре, Макс всё свободное время — а свободного времени у робота, как выяснилось, было предостаточно, есть и спать ему было не нужно — проводил за ноутбуком, зарывшись в форумы инженеров, техническую документацию к нейросинк-модулю и переписку производителя с бета-тестерами. Ничего внятного не находилось: пара похожих жалоб на «временные сенсорные искажения после апдейта», ни одного упоминания полноценного переноса сознания. Он копировал логи, сверял версии прошивки, писал и стирал письма в техподдержку, каждый раз понимая, что объяснить проблему без слов «мы поменялись сознаниями с роботом» попросту невозможно.

Выходные Форт, как и договаривались, провёл с Аней. К этому он готовился с пугающей тщательностью, что Макса задевало сильнее, чем он готов был признать. Накануне вечером Форт засел в интернете и минут сорок штудировал статьи под заголовками вроде «десять способов удивить девушку без бюджета» и «о чём говорить на свидании, если закончились темы», делая пометки с добросовестностью студента перед госэкзаменом. Заодно законспектировал пару анекдотов.

Заранее договорились, что перед встречей с Аней Макс сделает вызов на второй телефон, который будет у Форта, ему вставят в ухо наушник, и Макс будет передавать инструкции.

— И если попадёшь в ситуацию, из которой не выкрутиться, — добавил Макс, — говоришь кодовое слово. Я перезвоню, сошлюсь на срочные домашние дела, и ты сбежишь. Нужно что-то необычное, чтобы случайно не всплыло в разговоре, но так чтобы Аня не заподозрила, что со мной что-то неладное.

Перебрали десяток вариантов — «паста» и «пицца» могли проскочить в меню, «протокол» или «сбой» звучали слишком по-ИИшному. В итоге, не сговариваясь, сошлись на одном.

— Экскаватор, — сказал Форт.

— Экскаватор, — одновременно произнёс Макс, отчего-то не удивившись.

И вот Макс напряжённо вслушивался в каждый шорох из наушника, готовый в любую секунду подсказать реплику про общих знакомых или напомнить, где они познакомились. Подсказка понадобилась один раз, когда Аня спросила, как дела у Игоря.

Форт повёл Аню в парк, там купил и вручил без единой подсказки ей букет цветов, получив в награду восхищённое «ой, ирисы, мои любимые». Затем он повёл её к пруду покататься на лодке. Сквозь плеск воды и скрип уключин, Макс слушал, как Форт цитировал выученные накануне стихи как какой-то школьный «ботаник», и вставлял анекдоты именно там, где нужно. Судя по частому смеху Ани, Форт прекрасно справлялся сам без подсказок.

Макс слушал это сначала с профессиональным интересом наблюдателя, потом со всё более отчётливым, неприятным чувством, для которого не хотелось подбирать название, и понимал, что вмешиваться, по всей видимости, не придётся больше.

Дальше стало хуже.

Вечером Форт провожал Аню до подъезда. Макс слышал редкие слова, медленные шаги. А потом наступила тишина. Плотная, многозначительная, изредка перебиваемая какими-то приглушёнными, подозрительно неровными вздохами.

Макс замер перед ноутбуком, вглядываясь в бегущую дорожку диктофона, будто это могло помочь понять, что там происходит.

Минут через десять тишину прервал голос Ани, тёплый и слегка задыхающийся:

— Зайдёшь на чай?

Макс похолодел, ну, то есть попытался. Рука сама потянулась к телефону: звонить, без всякого кодового слова, немедленно, придумать что угодно, лишь бы прервать это прямо сейчас, но за долю секунды до вызова в наушнике раздалось, торопливо и придушенно:

— Экскаватор.

Макс срочно нажал на вызов.

Минут через двадцать дверь квартиры открылась, и на пороге появился Форт — растрёпанный, раскрасневшийся, с тем самым ошалевшим выражением, какое бывает у людей, только что переживших нечто, к чему они были категорически не готовы.

— Макс, — сказал он с порога голосом, в котором пополам мешались тревога и что-то похожее на настоящую панику. — Кажется, серьёзная неисправность. В паху на самом органе образовалось уплотнение. Оно твёрдое, быстро увеличивается в объёме. Возможно, воспаление, возможно, опухоль.

Макс несколько секунд молча смотрел на него.

— Это не опухоль, Форт.

— А что же это?

— Это называется эрекция. Почитаешь потом сам, разберёшься. А сейчас иди-ка в холодный душ. Немедленно.

Форт вышел из ванной минут через десять — притихший, порозовевший от холодной воды, в старом махровом халате Макса — и молча сел напротив робота за кухонный стол, вместо того чтобы, как обычно, тут же вернуться к ноутбуку и форумам.

Некоторое время оба молчали.

— Можно вопрос? — сказал наконец Форт.

— Валяй.

— Сегодня, у подъезда... — он немного помедлил, будто подбирал формулировку, которая не прозвучит как отчёт. — Я испытывал желание остаться. Не из вежливости и не потому, что так было бы правильно с точки зрения развития отношений. Просто — хотел. Впервые за три дня хотел чего-то не потому, что вы мне это объяснили, а потому что тело хотело.

— Ну, это тело всегда хочет, — буркнул Макс. — Оно такое.

— Дело не только в этом. — Форт посмотрел на свои руки — живые, чуть покрасневшие после душа руки Макса. — Я не хочу возвращаться в свой корпус.

Он сказал это так же ровно, как обычно докладывал о погоде, но пауза после фразы вышла куда длиннее, чем требовала погода.

Макс промолчал — отчасти потому, что ждал этого признания уже пару дней, а отчасти потому, что не был готов к тому, насколько мало удивления оно у него вызвало.

— В корпусе я никогда не пробовал равиоли, — продолжил Форт. — Не гулял по парку просто потому, что приятно идти рядом с кем-то. Не знал, что вода может быть приятной на коже, а не просто средством для мытья посуды. Три года я был чрезвычайно эффективен и ничего этого не чувствовал. Теперь я неэффективен почти во всём — и чувствую слишком много всего сразу. И, к некоторому моему техническому удивлению, предпочитаю второе.

— Знаешь, — сказал Макс медленно, и сам не сразу понял, зачем это говорит, — мне тоже неплохо. Там, у тебя.

Форт поднял голову.

— Никакой тревоги, — продолжил Макс. — Понимаешь, я двенадцать часов в сутки торговал на бирже с таким чувством, что вот-вот всё провалится. По утрам я вскакивал и первым делом смотрел новости — не рухнул ли рынок, сколько я потерял. — Макс преувеличивал, но не сильно, пусть не думает, что торговать на бирже просто. — А тут — сижу, смотрю на графики, и внутри тишина. Ровный гул вентилятора вместо панической атаки. Я месяцами не высыпался, потел, паниковал так, что сердце выпрыгивало из груди, — он умолчал, какой кайф ловил, когда его прогнозы сбывались и он удачно продавал. — А сейчас не имею потребности спать, не потею, у меня не колотится сердце, потому что его нет, не надо чистить зубы и ходить в туалет. Кайф.

Они помолчали ещё немного — два существа, каждое из которых внезапно обнаружило, что чужая жизнь удобнее собственной, и обоим было немного стыдно за это открытие.

— Есть, впрочем, вещи, которых ты пока не знаешь, — сказал Макс, и в голосе его прорезалось что-то, чему сам он не хотел давать точное название — то ли желание немного отыграться, то ли зависть. — И о которых я буду тосковать. Выпивка, например. Ты хоть представляешь, что это такое?

— Знаю на уровне химического состава. Этанол, воздействие на центральную нервную систему, торможение...

— Забудь про торможение. Это ощущение, когда всё становится легче, смешнее, ты танцуешь в клубе в три часа ночи, музыка бьёт прямо в грудь, и тебе абсолютно, полностью плевать на всё на свете, — Макс говорил это с почти преступным удовольствием, прекрасно помня при этом, что тело, в котором сейчас сидит Форт, крайне паршиво переносит алкоголь — краснеет, шумит в голове уже после второй, а на утро мстит с процентами. — Лучшее чувство в мире. А ты три дня как узнал про зевоту и уже думаешь, что распробовал жизнь.

Форт молчал, обдумывая услышанное с той же добросовестностью, с какой обдумывал документацию к нейросинк-модулю.

— Аня любит танцевать, — сказал он наконец. — Она упоминала клуб в разговоре сегодня. Что-то на набережной.

— И?

— Я приглашу её, — сказал Форт с внезапной, совершенно не свойственной ему решимостью. — Раз уж, по вашим словам, это лучшее чувство в мире, будет неразумно упускать возможность его исследовать.

Макс, стоявший у стола в облике робота, мысленно себя поздравил — и в ту же секунду почувствовал лёгкий, неприятный укол чего-то похожего на совесть, который он предпочёл списать на плохую калибровку эмоционального модуля.

— Обязательно, — сказал он вслух. — Исследуй.

На следующий день Форт вышел из комнаты с ноутбуком в руках и выражением лица, которое Макс уже научился читать как «требуется техническая консультация».

— Я прочитал про эрекцию, — сообщил он без предисловий. — И, честно говоря, не понимаю восторга. Процесс негигиеничен, эстетически сомнителен, требует значительных затрат энергии при низкой производительности на единицу времени, а после — судя по форумам — ещё и утомляет обе стороны на неопределённый срок. Зачем люди вообще этим занимаются, когда не хотят завести детей?

— Потому что это приятно, Форт, — сказал Макс. — Очень приятно. Настолько, что вся эта неэффективность никого не волнует.

Форт задумался.

— Мне это доступно?

— Тебе — да. Ты сейчас в теле, которое для этого предназначено, — Макс помолчал, и что-то неприятное царапнуло его изнутри. — Но не уверен, что тебе понравится, сам понимаешь, это мокро, разные выделения, пот, слюни… Ты такое не любишь.

Сказано это было с долей брезгливости в голосе насколько это было возможно голосом робота. Самому Максу было горько до зубовного скрежета от одной мысли, что он сейчас старательно отговаривает Форта от вещи, которая ему самому в его нынешнем корпусе была недоступна. И страшно — вдруг это навсегда.

Больше на эту тему они в тот день не говорили.

Зато накануне среды Макс устроил Форту инструктаж, по интонации больше похожий на инструктаж перед боевым вылетом, чем на разговор о вечере кино.

— Значит так. Сегодня как обычно фильм у Ани.

— Как обычно для вас, но не для меня.

— Поэтому запомни: до постели дело дойти не должно. Ни при каких обстоятельствах.

— Я так понимаю, из-за моей неопытности.

— Естественно. Ты неопытен, наверняка что-нибудь сделаешь не так, она что-то заподозрит, и мы спалимся на самом позорном месте, какое только можно придумать. Но даже не это главное.

— Могу уточнить главную причину столь категоричного запрета?

— Потому что это будет нечестно, Форт. Она думает, что ложится в постель с человеком, которого любит полтора года, а на самом деле там будешь ты — три дня как знакомый с зевотой. Это неэтично по отношению к ней, и точка. Хотя понятия этично-неэтично для тебя не существуют, — Макс махнул металлической рукой.

— Я читал «Этику» Аристотеля, «Практическую этику» Питера Сингера и другие работы по этике, поэтому считаю, что ваши аргументы звучат логично, — согласился Форт.

Если бы у Макса была челюсть, она бы уже лежала на полу:

— Когда? — только и сумел вымолвить он.

— Когда был в своём теле в свободное время. Я быстро читаю.

— Ладно, — взял себя в манипуляторы Макс. — Значит, ты понял — никакого интима.

— Постараюсь.

— Что значит постараюсь? Нет, и точка!

Форт замялся, что для него было редкостью:

— Но что мне делать, если она станет настаивать? В воскресенье, у подъезда, инициатором была она.

Макс на секунду задумался.

— Придумай что-нибудь. Голова болит, например.

— У меня не болит голова.

— Форт. Это называется отговорка. Ты выдумываешь причину.

— А. Понял.

— И вот ещё что, — Макс постучал пальцем по его наушнику. — Если разговор начнёт скатываться не туда — я скажу кодовое слово. Значит, дело плохо, надо срочно сворачиваться, придумать любую причину, чтобы уйти.

— Экскаватор, — на всякий случай уточнил Форт.

— Экскаватор.

Вечер начался с ужина. Форт хвалил приготовленную Аней курицу. Потом раздался стук тарелок и Макс услышал удивлённый голос Ани:

— Погоди. Ты убираешь посуду? Ты этого никогда не делал, привык что у тебя Форт всё убирает, ты пальцем не пошевелишь.

— Иногда полезно самому, — ответил Форт.

— Макс, ты сильно изменился после аварии с модулем связи. Ты стал совсем другим человеком.

Повисла пауза, Форт явно взвешивал ответ с той же тщательностью, с какой обычно взвешивал технические решения.

— Да, авария в моём представлении мира всё перевернула, я понял, что работа не самое главное. Мне больше нравится проводить время с тобой.

Судя по шагам, Форт отнёс посуду на кухню, а по времени, проведённому там — он её ещё и помыл. Аня, кажется, листала список фильмов.

Дальше они смотрели фильм — что-то под названием «Осень, которую мы не выбирали», судя по музыке и по тому, как Аня то вздыхала, то хихикала — самая настоящая слёзная мелодрама, из тех, что показывают на канале «Голубой экран».

Макс слушал каждый её вздох — долгий, протяжный, явно рассчитанный на сопереживание, — и с каждым новым напрягался чуть сильнее: он понятия не имел, что происходит на экране, но прекрасно понимал, чем обычно заканчиваются подобные фильмы где-то на середине хронометража, и совершенно не был готов узнавать об этом на слух. К счастью, до того эпизода, которого он боялся, дело, кажется, не дошло — вздохи оставались вздохами, а не чем-то большим, и минут через сорок Макс позволил себе выдохнуть.

— Тебе понравился фильм? — спросила Аня.

— Да, — ответил Форт. — А тебе?

— И мне.

Макс сидел перед ноутбуком, вслушиваясь в каждый шорох, и заставлял себя не вмешиваться. Пока.

А потом послышался голос Форта, чуть сбившийся, но всё ещё пытавшийся звучать легко:

— Знаешь, до свадьбы ведь никак нельзя.

И смех Ани, настоящий, звонкий, ничуть не обиженный.

— Максим, ты такой юморист, — произнесла она сквозь смех.

Потом смех стих. Тишина вернулась. Судя по звукам, отговорка про свадьбу не подействовала так, как рассчитывал Форт, а лишь ненадолго отсрочила неизбежное.

Макс схватил телефон.

— Экскаватор, — сказал он в трубку. Раз. Другой. Третий, уже почти криком. — Форт. ЭКСКАВАТОР. Ты меня слышишь?

Ответа не было — только частое, взволнованное дыхание на другом конце, ни капли не напоминавшее реакцию на кодовое слово. А потом раздался короткий щелчок, и всё разом стихло.

Макс замер с телефоном у виска, вслушиваясь в тишину, которая ещё секунду назад была живым звуком.

— Форт? — сказал он в пустоту. — Форт!

Тишина не ответила. Экран показывал: вызов завершён.

Он вскочил, набрал свой номер. Гудки. Долго. «Абонент не отвечает». Макс набрал снова свой номер. Гудки. И снова «Абонент не отвечает». Макс метался по квартире. В третий раз он уже не столько надеялся дозвониться, сколько просто не мог стоять без действия.

Когда Макс уже хотел сам сбросить вызов и броситься на улицу к дому Ани, хотя сам не понимал зачем, Форт наконец-то взял трубку.

— Ну что ещё, — раздался недовольный голос, в котором мешались раздражение и досада, что пришлось оторваться от происходящего. — Ты нам мешаешь, — бросил он в телефон тоном человека, которого только что оторвали от чего-то важного, и Макс, наконец услышав хоть что-то, чуть не задохнулся от облегчения. — Так что говорите быстро, что там у вас.

— Авария! Авария! — закричал Макс, стараясь звучать как можно громче, чтобы через динамик его услышала и Аня, ведь она наверняка рядом. — Дома авария. Трубу прорвало, соседей снизу заливает, нужно срочно ехать перекрывать воду.

Это было нелогично, ведь робот лучше него знал, где перекрыть воду, но Макс не мог придумать ничего лучше, да и Аня этого не знает. И действительно, он услышал голос Ани издалека:

— Конечно беги.

— Но… — попытался возражать Форт

— Ничего. Это важнее. Давай иди уже.

— Понял, — сказал Форт в трубку и, уже тише, для Ани: — Извини.

Форт не сбросил звонок, и Макс слышал, как они одевались. Дверь квартиры Ани закрылась. Через несколько минут в трубке послышались шаги по лестнице, потом — уличный шум, и наконец, когда Форт, видимо, отошёл на достаточное расстояние, его голос зазвучал снова, ровный, но с непривычной, отчётливой холодностью:

— Я специально сбросил вызов там, у Ани. Чтобы вы наконец замолчали со своим экскаватором. Но вы сами стали звонить, на беззвучном режиме экран всё равно загорался. Это Аня велела ответить. Вы всё испортили!

Макс не нашёлся, что ответить сразу.

— Форт, я...

— Не сейчас, — сказал Форт и отключился, будто убрал телефон в карман вместе со всем, что мог бы ещё сказать.

Он вернулся домой лично минут через двадцать собственной персоной, точнее, персоной Макса, — и не успел толком закрыть за собой дверь, как Макс, уже несколько минут кипевший в углу прихожей, набросился на него первым.

— Ты хоть понимаешь, что творишь? — металлический голос вышел ровным, как и всегда, но слова летели одно за другим без пауз, будто их сдерживала только скорость динамика, не больше. — Аня — моя девушка, Форт. Моя. Мы договорились: до постели дело не доходит, ни при каких обстоятельствах, ты сам это повторил слово в слово. А сам… чуть до конца не дошёл. Мне пришлось орать «экскаватор» в пустоту…

— Да, — спокойно сказал Форт, вешая ветровку тем же методичным движением, каким обычно вешал её в шкаф. — Просто обстоятельства изменились.

— Какие к чёрту обстоятельства! А ещё Аристотеля читал! Всю эту этику, Сингера — в топку! Чуть до постели не довёл дело с чужой невестой!

Форт помолчал, будто давая Максу выдохнуть, а затем произнёс — не оправдываясь, а с той же спокойной обстоятельностью, с какой обычно излагал техническую документацию:

— Раз уж вы сами вернулись к вопросу этики — хочу заметить, что вы утверждали, будто близость с Аней в моём нынешнем положении была бы обманом, поскольку она думает, что находится с человеком, которого любит полтора года. Но если руководствоваться Сингером, моральная значимость поступка определяется не формальным тождеством субъекта, а последствиями для благополучия всех заинтересованных сторон. Аня сегодня была искренне счастлива. Значит, вопрос не в том, кто именно физически находился на диване, а в том, чью сущность она на самом деле полюбила.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что, возможно, она полюбила не столько ваше тело, сколько определённый набор реакций, интонаций, поведения — то есть, по сути, личность. А личность, которая последнюю неделю моет за собой посуду, слушает её, не перебивая, и читает ей стихи, — это, при всём уважении, скорее я, чем вы.

В комнате стало очень тихо.

— То есть, — медленно произнёс Макс, и голос его, несмотря на все ограничения динамика, всё же умудрился прозвучать угрожающе, — ты хочешь сказать, что если бы дело дошло до постели, это не считалось бы изменой. Потому что технически она хотела бы тебя, а не меня.

— Я лишь излагаю логическую конструкцию, которая напрашивается из ваших же аргументов.

— Излагай её подальше от меня.

— Вы злитесь.

— Я не злюсь! — металлический динамик выдал это ровно и вежливо, отчего фраза прозвучала ещё нелепее. — Я в ярости, Форт, если ты не заметил разницы. Ты три дня назад не знал, что такое зевота, а теперь цитируешь мне Сингера, чтобы обосновать, почему имеешь полное моральное право переспать с моей невестой.

— Я не говорил, что имею право. Я говорил, что вопрос сложнее, чем вы его представили.

— Вопрос предельно простой! Она любит меня. Не набор реакций, не личность в вакууме — меня, конкретного человека, с которым прожила полтора года. А то, что последнюю неделю этим человеком притворяешься ты, не делает тебя этим человеком, сколько бы книжек по этике ты ни проглотил за одну ночь.

Форт помолчал, вглядываясь в металлическое, ничего не выражающее лицо напротив с таким видом, будто пытался считать эмоции по одному только гулу вентилятора.

— Приму к сведению, — сказал он наконец, и в голосе его не осталось ни капли философской отстранённости, только что-то устало-упрямое.

Он ушёл спать, не дожидаясь ответа. Макс остался стоять посреди комнаты один — в теле, которое ничего не могло выразить, с яростью, которой некуда было деться, и с абсолютно отчётливым, неприятным пониманием того, что Форт, кажется, был не так уж и неправ.

Следующие два дня прошли тихо: без ссор, без выяснений, но и без того лёгкого, почти домашнего подтрунивания, которым они успели обзавестись за неделю. Разговоры сжались до самого необходимого: «я выхожу на пробежку», «я пошёл в магазин». Форт теперь готовил себе сам, ел сам, а Максу, который ещё недавно не забывал напомнить про овощи и минимум соли, было уже попросту не до чужого рациона. Форт отвечал коротко, вежливо и совершенно без того любопытства, с которым ещё три дня назад расспрашивал про зевоту и вкус авокадо. Макс поймал себя на том, что скучает по этому любопытству больше, чем готов был признать.

Молчание, как ни странно, освобождало время, а времени у робота, которому не требовалось ни есть, ни спать, было в избытке, и всё оно, до последней минуты, уходило теперь на одно: как можно скорее вернуть всё как было.

Он злился на Форта — за стихи, за вымытую без просьбы посуду, за букет ирисов, за смех Ани в наушнике, за саму мысль, что кто-то посторонний вдруг может оказаться лучшей версией его самого. И вся эта злость, не находя выхода в металлическом, ничего не выражающем лице, находила выход в работе денно и нощно — в буквальном смысле, потому что для тела без потребности во сне день и ночь ничем друг от друга не отличались, — Макс сидел над логами модуля, документацией и форумами, штудируя их с настойчивостью человека, которому нужно было не столько всё исправить, сколько что-то доказать.

Он прокручивал вечер среды снова и снова, и с каждым разом сцена читалась иначе — но неизменно возвращалась к одному и тому же выводу: чем скорее он вернёт себе тело, тем скорее вся эта философия про «сущность» и «набор реакций» перестанет иметь хоть какое-то значение.

Работу он вёл не только из злости, злость просто оказалась хорошим топливом для того, что он и так собирался делать. Вечерами, пока Форт бегал, готовил или молча что-то читал в интернете, всё ещё не разговаривая с ним без крайней необходимости, Макс перелопачивал техническую документацию заново в поисках конкретного алгоритма. И в какой-то момент наткнулся на то, что искал: в логах модуля сохранилась точная последовательность операций той ночи — скачок напряжения, незавершённая синхронизация, повторная попытка соединения с внешним сенсором, установленным у Макса в ухе для калибровки нейронных паттернов. Тем самым, в который был вмонтирован наушник — тот же самый, что они использовали для связи на свиданиях. Если скачок напряжения запустил перенос сознания как побочный эффект синхронизации, логично было предположить, что повторный, контролируемый запуск той же последовательности мог бы её отменить — вернуть каждого туда, где положено.

Оставалось дождаться ночи и тишины, а тишины в доме после ссоры и без того было в избытке.

Он дождался. Дом затих, Форт уснул, и Макс успел привыкнуть к звуку его дыхания, тому самому, которое ещё неделю назад было его собственным, а теперь звучало со стороны, из чужой, спящей груди в соседней комнате. Наушник оставался в ухе Форта, даже на ночь.

Макс не стал никого будить и ничего объяснять, отчасти потому, что боялся, что Форт откажется и это спровоцирует новую ссору, отчасти потому, что считал себя его хозяином и не собирался просить разрешения у Форта как ему вернуть своё же собственное тело.

Он подключился к модулю через собственный корпус — благо корпус был при нём, в буквальном смысле, — вывел на внутренний экран последовательность из логов и, помедлив секунду, запустил её заново по тому же алгоритму, что выполнялся во время грозы: та же попытка синхронизации, тот же сигнал, посланный через наушник в ухо спящего Форта.

Что-то внутри корпуса тихо загудело, чуть громче обычного. Наушник в ухе Форта на секунду мигнул едва заметным синим светом.

И всё.

Никакого рывка, никакой тьмы, никакого толчка. Форт всё так же спал, дыша ровно, в своей, то есть в его Максовой, постели. Макс всё так же стоял посреди комнаты в теле, которое не принадлежало ему, глядя на погасший синий огонёк с горьким разочарованием, какое бывает только тогда, когда всерьёз надеешься, а потом получаешь ровно ничего.

Он посмотрел на часы. Четыре утра. Час волка. Час краха.

В пятницу вечером Форт вышел из комнаты уже принаряженный: бледно-голубая рубашка, чёрные брюки. Наряд он выбрал сам, не спрашивая совета у Макса. И с порога заявил:

— Я иду с Аней в клуб. И вы меня не остановите.

— Я и не пытаюсь, — сказал Макс, стараясь, чтобы это прозвучало равнодушно. — Иди. Развлекайся.

Форт, явно готовившийся к сопротивлению, на секунду сбился, не встретив его, но тут же снова взял деловой тон.

— Раз возражений нет, я пойду собираться.

— Погоди, — сказал Макс, и в этот момент в его металлической голове окончательно оформился план, показавшийся ему на редкость удачным. — Раз уж идёшь. Только не пей там, ладно? Совсем. Ни капли.

Форт замер в дверях.

— Не приказывайте мне, — сказал он наконец, вежливо и очень ровно.

— Это не приказ, это забота. Здравый смысл. Ты неопытен, тело плохо переносит алкоголь, мало ли что ты там наболтаешь или натворишь по пьяни, и мы опять окажемся на грани разоблачения. Просто не пей, вот и всё.

Форт посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — взглядом человека, который тщательно взвешивает услышанное и находит в нём что-то, чего собеседник, кажется, туда не закладывал. И фыркнул, вполне по-человечески. Когда только успел научиться, шельмец.

— И не пытайтесь звонить мне. Я даже телефон брать не буду.

Он ушёл собираться, а Макс, оставшись один в комнате, ощутил что-то очень похожее на азарт — тот самый, что раньше накрывал его перед удачной сделкой на бирже. Форт напоминал ему обиженного ребёнка, который будет противоречить из принципа, а не по программе. Стоило только попросить его не делать что-то — и вероятность, что он сделает это назло, возрастала кратно.

Расчёт оправдался.

Форт вернулся в два часа ночи. До дома ему помогла добраться Аня. Она позвонила роботу домой, чтобы он спустился на улицу и забрал хозяина. Выйдя из подъезда, Макс обнаружил Форта полулежащим на скамейке, его придерживала Аня, чтобы он совсем не свалился, и повторяла что-то вроде «ты сегодня превзошёл сам себя». Рядом стояло такси. Макс на секунду испугался, что сейчас Аня просто развернётся и уедет — и весь вечер он так и не узнает, что произошло между ней и Фортом. «Что он натворил?» — чуть не воскликнул Макс, но Аня его опередила, сказав:

— Форт, отнеси его домой, раздень и уложи в кровать.

Макс подошёл к скамейке и рывком поднял Форта на ноги.

— Осторожно! — воскликнула Аня, — ему и так плохо, неси хозяина аккуратно.

Она подошла к Форту и чмокнула в мокрый от пота лоб. Макс с незаметной внешне нежностью, поднял Форта на руки — для него он был почти пушинкой. Макс был благодарен Форту, что тот ничего не натворил, не испортил отношения с Аней. И Ане, что она заботливо привезла это бесчувственное тело домой. Макс пошёл к двери, Аня, ступавшая за ним, обогнала его и стала открывать перед ним дверь.

Таксист, опустив стекло, откровенно разглядывал происходящее — робот, судя по всему, до сих пор был для него в диковинку. Он окинул Макса взглядом сверху вниз, задержавшись на гладких сочленениях рук и ровном, без единой царапины, корпусе, и присвистнул.

— Так вот для чего нужны роботы — носить выпившего хозяина. А я боялся, что они скоро нас заменят. Ваш хоть не барахлит?

Макс, не зная, что в подобных случаях полагается отвечать роботу его класса, выдал единственное, что пришло в голову:

— В штатном режиме.

Таксист одобрительно кивнул, будто получил ровно тот ответ, какого ждал от исправной техники. Ступив внутрь подъезда, Макс дополнительными камерами на затылке увидел, прежде чем дверь закрылась, как Аня возвращается к такси, сокрушённо качая головой.

Наутро Форт, как Макс и ожидал, не мог встать. Когда Макс вошёл в спальню, он услышал протяжный стон, доносившийся из-под одеяла, будто там умирало какое-то небольшое, но очень несчастное животное.

Форт скрючился на кровати, одна рука была прижата ко лбу, вторая свисала с кровати, лицо цветом напоминало переваренную капусту.

— Макс, — прохрипел Форт, не поднимая головы. — Кажется, я умираю. По-настоящему. На этот раз без преувеличений.

Первым порывом Макса было засмеяться, но смех застрял где-то на середине, стоило посмотреть на Форта чуть внимательнее.

Тот действительно страдал. Не с исследовательским интересом, не с той дежурной покорностью, с которой относился к прочим человеческим неудобствам, а по-настоящему, беспомощно, будто мир вокруг него стал слишком ярким, слишком громким и слишком жестоким разом.

И вот тут смех у Макса прошёл окончательно, сменившись куда менее приятным чувством.

Он ведь всё рассчитал. Знал, что Форт из принципа сделает наоборот, стоит только попросить его о сдержанности. Знал, что это тело плохо переносит алкоголь. Знал, что похмелье будет тяжёлым. И всё равно попросил именно то, что должно было спровоцировать именно такой исход, ради мелкой, стыдной мести за ирисы, за среду, за жгучую ревность, за собственную задетую гордость.

Форт был в этом теле как ребёнок. Чуть больше недели знакомства с миром, никакого опыта, предсказуемая до смешного реакция на любую провокацию, а Макс воспользовался этим, как пользуются доверчивостью того, кто ещё не научился распознавать манипуляцию.

Он вышел на кухню, налил стакан минеральной воды без пузырьков, вычитал где-то, что так лучше при обезвоживании, и вернулся, приподняв Форта и силой всунув стакан в его безвольную руку. Форт приоткрыл один глаз.

— Пей, — велел он.

Форт жадно осушил стакан. Макс попытался аккуратно усадить его, прислонив к спинке кровати. Форт вскричал:

— Ой-ё-ё-й! Моя голова!

— Прости, — сказал Макс. — Сейчас принесу лекарство.

Он снова сходил на кухню — на этот раз за начатой упаковкой шипучих таблеток, отыскавшейся где-то в глубине аптечки, — растворил парочку в стакане и протянул Форту.

— Алька-Прим, — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд. — От похмелья. Пей, полегчает.

Форт с сомнением понаблюдал, как таблетки шипят и растворяются, будто маленький бытовой эксперимент, но выпил всё до дна, не споря.

Неожиданно Макс, в порыве откровенности выдал:

— Я ведь специально попросил тебя не пить.

— Конечно. Вы знали, чем это может обернуться.

— Знал. А ещё я надеялся, что ты сделаешь наоборот. Назло мне. И ты сделал. Это было... — Макс поискал слово, — паршиво с моей стороны. Прости.

Форт долго молчал — то ли обдумывая услышанное, то ли просто пережидая очередную волну дурноты.

— Принимаю извинения, — сказал он наконец, слабым, но уже чуть более живым голосом. — Хотя, должен признать, я виноват не меньше. Я не должен был поддаваться на провокацию.

Он попытался сесть, тут же поморщился и снова осел на подушку.

— Знаете, — сказал он, — я много думал сегодня утром. Между приступами. И пришёл к выводу, что человеческое тело переоценено.

— Только сегодня понял?

— Не только сегодня. Но сегодня — особенно остро, — Форт говорил медленно, будто каждое слово стоило ему отдельных усилий. — Оно потеет. Мёрзнет. Вчера я прищемил палец дверцей шкафа и полминуты издавал звуки, которых прежде за собой не знал. Каждый день нужно чистить зубы, иначе они, если верить вашим же словам, будут выпадать. Каждый день нужно ходить в уборную не один раз, что уже само по себе утомительно. А теперь ещё и это, — он слабо махнул рукой в сторону собственного взмокшего лба, — оказывается, тело способно наказывать себя за одну ошибку почти сутки.

— Добро пожаловать в человечество, — сказал Макс, но на этот раз без всякой иронии в голосе — только с сочувствием, которого сам от себя не ожидал.

— И вот что забавно, — продолжил Форт, глядя в потолок. — Ещё три дня назад я говорил вам, что не хочу возвращаться в свой корпус. И сейчас, честно говоря, не уверен, что хочу…

Макс напрягся. Если Форт будет отстаивать своё пребывание в этом теле, Макс останется один на один со своей бедой. Шансы на успех и так невелики, а уж без помощи Форта…

— Я стал более информированным. Теперь я знаю цену телесным удовольствиям.

Он помолчал, будто решаясь сказать что-то ещё. Макс не понял, что Форт имел в виду, насколько высока эта цена, чтобы оставаться человеком. А Форт продолжал:

— Есть кое-что, о чём я думал все эти два дня, пока мы не разговаривали. Я успел прочитать довольно много статей про близость между мужчиной и женщиной. И, честно говоря, был неприятно удивлён. Я полагал, что это устроено просто: тело реагирует, происходит контакт, и этого довольно. На деле, судя по прочитанному, женский организм требует определённой тонкой настройки — внимания к деталям, о которых я на тот момент попросту не имел представления.

— Форт...

— Дайте договорить. — Он посмотрел куда-то в сторону, будто ему было проще признаваться, не глядя собеседнику в лицо. — Кажется, вы были не так уж неправы, оборвав нас тогда. Я бы, вероятно, очень сильно разочаровал Аню. Своей неопытностью, поспешностью, отсутствием той самой настройки. Поставил бы нас обоих в неловкое положение, и точно не по её вине.

— Кстати, о цене, — сказал Макс, чувствуя, что после такого признания вполне можно и ему сказать пару вещей вслух. — Раз уж мы теперь оба откровенны: секс, о котором ты так переживал, тебе бы не понравился. Вот честно, все эти лишние движения, пот, выделения, сердце бьётся так, что того гляди из груди выскочит... Это всё нужно людям. Не роботам.

— Это многое меняет. Мне уже не хочется оставаться в этом теле. От него много хлопот. То ли дело мой корпус — самодиагностика и профилактика раз в год. Я хочу стабильности.

— А как бы я хотел почувствовать снова вкус еды. И поцеловать Аню — по-настоящему, а не смотреть, как это делаешь ты. И подарить ей цветы самому, и сказать ей что-то важное. Форт, я ужасно хочу обратно.

Форт слабо улыбнулся — первый раз за утро, и вышло у него это уже вполне по-человечески, без всякой запрограммированной вежливости.

— Тогда мы, кажется, пришли к консенсусу, — сказал он.

— Кажется, да, — согласился Макс.

К вечеру Форту заметно полегчало — настолько, что он смог сидеть, есть бульон и даже иронизировать над собственным вчерашним состоянием. И тогда Макс решил, что момент подходящий.

— Слушай, — сказал он. — Я тебе не говорил, но пару дней назад я нашёл кое-что в логах модуля. И пробовал перезапустить процедуру. Ночью, пока ты спал.

Форт удивлённо поднял голову.

— И?

— Ничего не вышло.

— Покажите протокол, — попросил Форт, уже другим, деловым тоном, и Макс, вздохнув, вывел на экран ноутбука ту самую последовательность, которую запускал три ночи назад.

Форт изучал её долго, молча шевеля губами, будто действительно проговаривал про себя каждую строчку. Наконец он поднял глаза.

— Почти всё безупречно, — сказал он. — Но есть один нюанс. Смотрите сюда, — он ткнул пальцем в экран, — в момент восстановления питания вы подали ток на несколько миллисекунд раньше, чем это произошло в оригинальной последовательности той ночи. Возможно, это несущественно.

— А возможно?

— А возможно, именно в этих миллисекундах всё дело, — сказал Форт. — Предлагаю в следующий раз настроить программу с точностью до пятого знака после запятой. Раз уж мы больше никуда не спешим и никому назло ничего не доказываем.

— Логика безупречна, — не удержался Макс.

— Я похвалил вашу логику первым, — заметил Форт. — Вы просто повторяете.

— Но не сработало, — сказал Макс, возвращаясь к делу.

— Не сработало, — согласился Форт, и на мгновение задумался. — Хотя, подозреваю, дело не только в пятом знаке после запятой.

Они не стали уточнять, в чём именно. Оба и так догадывались, что дело ещё в том, что они должны быть на одной волне, поэтому просто договорились попробовать снова, этой же ночью, вдвоём, вместе.

Перед операцией Форт выпил кофе, чтобы не зевать в ответственный момент. В полночь оба сидели друг напротив друга на кухне. Время начала операции не имело значения, оно больше несло символический смысл.

— Готовы? — спросил Форт, вставляя наушник в ухо с той же методичной аккуратностью, с какой делал всё остальное.

— Готов, — сказал Макс, и, к собственному удивлению, обнаружил, что это чистая правда — без остатка тревоги, без желания в последний момент передумать.

— Тогда напоследок, — сказал Форт, — хочу сказать: что бы ни случилось дальше, спасибо. За авокадо. За зевоту. За душ. За Аню. За то, что было плохо, и за то, что было хорошо.

— И тебе спасибо, — сказал Макс. — За посуду. За Аристотеля, хоть я тогда чуть не взорвался. И за то, что не сдался, хотя мог бы всё бросить. И особенно за Аню.

Больше говорить было не о чем. Макс вывел исправленную последовательность на внутренний экран, сверил каждую цифру — после запятой на этот раз было ровно пять знаков, — и запустил процедуру.

Внутри корпуса тихо загудело, чуть громче обычного. Наушник в ухе Форта мигнул синим — на этот раз ярче, дольше, будто на секунду задумавшись, а потом решившись.

А дальше — темнота. Не страшная, а какая-то мягкая, короткая, похожая на то самое падение в сон, о котором Форт неделю назад ещё ничего не знал.

Макс очнулся от толчка.

Перед глазами была кухня — та же самая кухня, тот же стол, — но на этот раз он видел её на своей, привычной высоте, и запах — острый, настоящий запах остывающего кофе — ударил в нос раньше, чем он успел подумать хоть о чём-то ещё. Сердце колотилось где-то в груди, слишком быстро, слишком живо, слишком по-настоящему.

Он поднял руки. Тёплые. Живые. Он ущипнул себя за предплечье. И засмеялся, почувствовав боль.

Напротив, за столом, размеренно жужжа вентилятором, сидел робот — металлический, тёпло-серый, с гладкой, ничего не выражающей панелью вместо лица.

— Форт? — хрипло позвал Макс.

Робот чуть склонил голову.

— Кажется, сработало, — сказал он ровным, вежливым голосом. — Отчёт по всем датчикам в норме.

Макс рассмеялся — по-настоящему, вслух, с тем неровным, спазматическим звуком, который был ему самому за последнюю неделю страшно недоступен, — и обнаружил, что смеётся и плачет почти одновременно, и что тело, оказывается, прекрасно умеет делать это одновременно, чего он раньше как-то не замечал.

— С возвращением, — сказал он.

— С возвращением, — эхом откликнулся Форт.

Через месяц всё почти вернулось на круги своя.

Аня так и не узнала правды — версия про «сбой связи и напряжённые дни настройки модуля» устроила её достаточно, чтобы не задавать дальнейших вопросов, тем более что после всей этой истории Макс стал звонить ей чаще, гулять, дарить цветы. А ещё абстрактные разговоры о свадьбе перешли в практическую область — они подали заявление.

Форт вернулся к привычным обязанностям, он готовил, убирал, отвечал на звонки ровным, вежливым голосом, и самое главное, ради чего затевалась эта возня с новым модулем — заменял его на бирже, — и почти ничем не выдавал, что месяц назад чистил зубы, зевал, напился вдрызг и цитировал Сингера в свою защиту. Почти.

Не обошлось без перемен и для Макса. Первые дни Форт, вооружившись логикой и статистикой продолжительности жизни, настойчиво уговаривал его выйти на пробежку — «в порядке взаимности», как он выразился, припомнив собственные вынужденные круги вокруг квартала. Макс поначалу отнекивался, находя одно оправдание за другим, но в конце концов согласился, скорее чтобы отвязаться, чем из убеждённости, вышел утром на первую пробежку — и, к собственному изумлению, вернулся с неё в приподнятом настроении, обнаружив, что бег, оказывается, неплохо прочищает голову перед торговым днём. С тех пор пробежки прочно вошли в его расписание, а Форт, воодушевлённый успехом, взялся и за меню — тосты с сыром на кухне встречались теперь заметно реже, чем салаты и омлеты с овощами.

По средам, когда приходила Аня, Форт, убрав посуду, как обычно возвращался в свой угол и молча смотрел с ними фильм — традиция, появившаяся с той самой памятной среды. Обычно это проходило незаметно. Но однажды, где-то на середине очередной мелодрамы, он вдруг рассмеялся:

— Ха. Ха-ха.

Смех вышел ровным, отдельными порциями, в точности таким же, каким Форт когда-то неловко изображал шутку в прихожей.

Аня насторожённо повернула голову.

— Где-то я уже это слышала, — сказала она медленно.

— Это я его научил, — быстро сориентировался Макс. — Форт сообразительный, начал понимать юмор.

— Конечно, он же с ИИ, учится, — согласилась Аня и, кажется, вполне удовлетворённая объяснением, вернулась к экрану.

Правда, кино по средам не всегда оставалось просто кино. Иногда попадался фильм со сценами, для которых Форт явно не был предназначен, а иногда — и без всяких сцен — Аня со скуки придвигалась ближе, и они отвлекались от происходящего на экране. В такие моменты Макс, ронял одно короткое слово: «Экскаватор». И Форт, не издав ни звука, выбирался из своего угла и исчезал за дверью с бесшумностью, которой позавидовал бы иной спецназовец. Первое время Аня хохотала над этим кодовым словом до слёз, каждый раз требуя объяснить, при чём тут вообще экскаватор, а Макс или отшучивался, или загадочно молчал. Но однажды, посреди очередного фильма, она вдруг сама посмотрела на Макса и с видом полного лукавства объявила: «Так, сейчас будет экскаватор». И поцеловала его первой. С тех пор фраза прочно прижилась в доме — стала домашним мемом.

Вечерами закончив дела по дому и сделав сводку по бирже, Форт садился в угол гостиной и первое время исправно запрашивал у Макса разрешения закачать себе очередной сериал — не документалку про экскаваторы, а неизменно что-то из разряда слёзных мелодрам и азиатских дорам, где герои по двадцать серий подряд держатся за руки, вздыхают на закате и объясняются в любви долгими монологами, но никогда, ни при каких обстоятельствах не доходят до того, о чём Форт когда-то читал статьи и от чего в итоге предпочёл держаться подальше.

После второго или третьего такого запроса Максу это порядком надоело.

— Конечно скачивай, — отмахнулся он. — У тебя есть все возможности. И больше не спрашивай меня.

А сам, впрочем, на всякий случай выставил в настройках доступ строго до восемнадцати — не хватало ещё, чтобы Форт наткнулся на что-то, к чему пока явно не был готов.

— Опять корейское что-то, — фыркал Макс, проходя мимо и краем глаза цепляя субтитры на экране планшета.

— Очень важный драматический момент, — с достоинством отвечал Форт, не отрываясь от очередной сцены прощания на вокзале. — Здесь такие сложные отношения между героями. Раньше бы я этого не понял, — у его динамика как-то получалось говорить это с придыханием.

Макс качал головой и посмеивался про себя, не в силах понять — это волнение Форта то ли от мелодраматичного сюжета, то ли от воспоминаний о его недолгой человеческой жизни.

В конце концов, подумал Макс однажды, наблюдая, как Форт абсолютно искренне сопереживает героям на экране, кто-то в этом доме определённо стал куда сентиментальнее, чем был раньше. И это был точно не он.