Экскаватор (джен)

Макс очнулся как от толчка, словно его вырвали из глубокого сна на середине падения. Перед глазами была сковородка и стоявшая рядом тарелка с двумя целыми яйцами.

Макс моргнул. Плиту он узнал — это была «Горение-3000», установленная в его собственной квартире всего месяц назад. Насчёт сковородки он не был уверен, потому что он никогда не стоял перед плитой и не заглядывал в сковородку. Он никогда не готовил, готовил всегда Форт и подавал яичницу на тарелке.

Кухня, как и вся квартира, была обставлена по последней моде: минимум мебели, максимум сенсорных панелей прямо в столешнице. Несмотря на прикладной и совершенно неуникальный дизайн, это была точно его кухня: на стене висел и один-единственный предмет декора — старый вымпел с мотогонок, который он завоевал в восемнадцать лет. За окном, семнадцатью этажами ниже город уже просыпался: беззвучно скользили дроны, разносящие утренние заказы с завтраками, а на крыше соседнего дома рекламный экран демонстрировал новую модель домашних роботов.

«Странный сон, похож на лунатизм какой-то, — подумал Макс. — Сейчас проснусь».

Он попытался себя ущипнуть — старый дедовский способ, надёжный, хоть и не подтверждённый никакими исследованиями. Свободная рука потянулась к предплечью.

Ущипнуть не получилось.

Пальцы скользнули по гладкой, чуть тёплой ровной поверхности, без единой поры, без волосков, без той мягкости, к которой он привык за двадцать восемь лет ношения собственного тела. Он посмотрел вниз.

Рука была металлическая, светло-серая, с мягкой имитацией суставов на пальцах, похожая на руку Форта. Это пугало.

В смятении Макс отступил на шаг — и шаг вышел неестественно ровным, выверенным, без того спросонья-шаткого равновесия, которое бывает в семь утра у любого нормального человека. Он поднял обе руки к лицу, точнее, к тому, что должно было быть лицом, и не обнаружил под пальцами нос и щёки, а почувствовал гладкую панель без складок и мимики. Это напугало его ещё больше.

В ужасе он закричал: «А-а-а-а-а!!!»

Звук вышел ровным, вежливым, будто говорил автоответчик, а не человек в панике: «А.А.А.А».

«Так, — подумал он. — Так. Это сон. Во сне часто не можешь убежать, не можешь закричать. Это точно сон, — убеждал он себя».

Из спальни донёсся звук: шорох одеяла, шаги, потом скрип двери. Макс обернулся.

В проёме двери стоял человек, похожий на него. Очень похожий, как бывает похож на себя человек с фотографии, снятой под непривычным углом. Те же синие глаза, те же светлые, взъерошенные со сна волосы, старая футболка с застиранным принтом мотоцикла, в которой Макс обычно спал. Но чёлка свисала не на ту сторону, к которой он привык за годы разглядывания себя в зеркале, — а зеркало, как известно, лжёт, переворачивает мир слева направо, и лицо, которое Макс считал своим, было на самом деле его отражением, а не оригиналом. Сжатые губы держались чуть асимметрично — одна половина чуть выше другой, — и Макс мельком подумал, что никогда этого не замечал, потому что видел себя либо в зеркале, либо на редких, всегда неловких фотографиях, где сам себе казался немного не собой.

Самым же странным было выражение его лица. Растерянно-вежливое, слишком аккуратное, будто человек отчитывался перед кем-то по стойке смирно. Тело держалось напряжённо, прямая спина, расправленные плечи — как у солдата на параде, а не как у заспанного человека в семь утра. Оно моргнуло, посмотрело на Макса, и в глазах — его собственных глазах, если верить зеркалу, — мелькнуло узнавание пополам с чем-то похожим на неловкость.

— Доброе утро, — сказал человек. — Кажется, произошла нештатная ситуация.

Макс замер. Голос был неправильный. Мы слышим себя не только ушами снаружи, но и костями черепа изнутри, и от этого собственный голос кажется нам ниже и мягче, чем он есть на самом деле; когда его проигрывают с диктофона, многие не узнают себя и морщатся — вот такое неузнавание накрыло сейчас и Макса, только куда сильнее, потому что голос звучал не из динамика, а из живого горла напротив, и вдобавок был неестественно ровным, слишком вежливым, будто человек не говорил, а зачитывал инструкцию.

— Кто ты? — вырвалось из горла Макса, и, как ему показалось, в ужасе, но получилось ровно, спокойно, без единой живой нотки.

— Я Форт, домашний робот модели Юнит триста семь. Я полагаю, что вы — Макс, мой хозяин.

— Ты — Форт?! Посмотри на себя! Какая такая модель триста семь? Ты моя неудачная копия!

— Не копия. С большой долей вероятности это и есть ваше оригинальное тело.

— Моё тело? Не может быть!

— Позвольте предположить, — сказал Форт тем самым тоном, каким обычно предлагал заварить чай или напоминал о дедлайне по отчёту, только теперь этот тон исходил из живого горла, живыми связками, и от этого был совершенно невыносим. — По всей видимости, наши сознания в какой-то момент ночью поменялись местами. Ваше — в моём корпусе. Моё — в вашем теле.

— Это бред. Это сон. Сейчас я проснусь.

— Я понимаю ваше желание считать это сном, — вежливо ответил Форт, — однако хочу обратить внимание на несколько деталей. Во-первых, перед тем как прийти сюда, я произвёл диагностику вашего, то есть своего, корпуса на телефоне — в системном журнале тридцать секунд назад была зафиксирована попытка тактильного самовоздействия, определяемого как «щипок левого предплечья». Вы не почувствовали боли, поскольку в вашем нынешнем корпусе болевые рецепторы переведены в информационный режим. Во-вторых, в снах не публикуются технические журналы, которые можно просмотреть постороннему. В-третьих, сны обычно не бывают...

— Форт.

— Да?

— Заткнись на секунду.

Форт послушно замолчал — и эта готовность подчиниться, эта до тошноты знакомая интонация покорного помощника, звучащая теперь из собственного, живого горла Макса, окончательно убедила его в том, что это не сон. Во сне даже Форт не мог быть настолько занудным.

Внутри него бушевал крик. Снаружи не было слышно ничего, кроме тихого шороха обшивки. Он стукнул кулаком по столу, будто это могло уничтожить панику в груди, которая не могла вырваться из этой груды железа. Боли он не почувствовал, лишь звякнула солонка на столе.

— Так вы можете разбить посуду и сломать стол, — сказал Форт бесстрастно, — и к тому же повредить корпус, что может снизить его функциональность и потребовать внепланового ремонта.

Макс хотел сделать пару глубоких вдохов — тех самых, которые помогают взять себя в руки, — но воздуху оказалось нечем засасываться, а грудь была металлической коробкой, которая не могла вздыматься, и вместо облегчения он услышал только собственный тихий щелчок где-то в районе рёбер.

— Ладно, — сказал он медленно. — Ладно. У нас проблема. У нас очень, очень большая проблема.

— Согласен, — сказал Форт. — Предлагаю зафиксировать факты и перейти к анализу возможных причин.

Макс подумал, что это, кажется, будет очень долгий день.

Они сели за кухонный стол. Форт, в теле Макса, сидел неестественно прямо, сложив руки перед собой, как на уроке.

— Предлагаю восстановить хронологию вчерашнего вечера, — сказал Форт. — Это может указать на причину.

— Вчера... — Макс начал вспоминать. — Вчера я засиделся с ноутбуком за полночь. Настраивал тебе тот модуль синхронизации.

— Нейросинк-модуль, — уточнил Форт. — Вы устанавливали его третий день подряд, чтобы я мог точнее моделировать ваши решения на бирже в ваше отсутствие.

— Точно. Запустил процедуру, и лёг спать. Мне снилась или, правда, была гроза.

— Была, началась в пять тридцать четыре, а в шесть пятьдесят восемь произошёл скачок напряжения. На одну целую сорок девять сотых секунды электричество пропало. — Форт произнёс это с почти незаметным удовлетворением, как будто нашёл опечатку в чужом отчёте. — Совпадение по времени с незавершённой установкой экспериментального модуля, отвечающего за синхронизацию нейронных паттернов, и есть наиболее вероятная причина случившегося.

— То есть это я виноват.

Максу хотелось рвать на себе волосы, но увы, у робота не было волос — только гладкая, неумолимо блестящая панель там, где полагалось быть шевелюре, будто кто-то заранее позаботился лишить его даже этого скромного способа выразить отчаяние.

— Я бы не стал формулировать это в терминах вины, — сказал Форт. — Скорее, в терминах причинно-следственной связи.

Макс закрыл лицо руками и просидел так пару минут.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пока не разберёмся, что делать никому ничего не говорим.

— Согласен. Огласка была бы нежелательна по целому ряду причин: репутационных, юридических и, вероятно, эмоциональных.

— Значит, так. Пока не разберёмся, что случилось и как это исправить, ты — Макс. Разговариваешь, встречаешься с людьми, отвечаешь на звонки. А я, — он поглядел на свои металлические руки, — буду рядом. Как бы твой робот. Буду следить, чтобы ты не наделал глупостей.

— Разумное распределение ролей, — кивнул Форт. — Готов приступить к исполнению обязанностей.

Как оказалось, приступать было рано.

Живот Форта, бывший когда-то животом Макса, издал звук, которого Форт явно не ожидал: длинный, требовательный, совершенно неприличный для того, кто десять секунд назад рассуждал о причинно-следственных связях. Форт замер, прислушиваясь к себе с научным интересом.

— Странно, — сказал он. — Я испытываю... странные ощущения. Локализовано в области желудка.

— Ты голодный, то есть я голодный. Вернее, моё тело хочет есть, — сказал Макс. — Это называется голодный.

— Понятно. Что мне следует предпринять?

— Поесть, Форт. Люди для этого едят.

— Да, я начал готовить яичницу, когда произошло перемещение. Кто её приготовит для этого тела?

— Конечно ты. Неужели ты надеешься, что этим буду заниматься я?

— Простите.

С готовкой, как ни странно, проблем не возникло — руки Макса, судя по всему, помнили движения не хуже, чем помнил их сам Форт, наблюдавший за собственными манипуляциями годами. А вот с результатом вышло сложнее: Форт сел за стол, механически, без всякого удовольствия, отправил в рот первую вилку — и замер.

— Любопытно, — сказал он после паузы. — Ощущение вкуса. Раньше я анализировал состав пищи щупом. Это... не то же самое.

— Ты лазил в мою еду пальцем?

— Не совсем «лазил», — Форт слегка склонил голову набок, подбирая формулировку помягче. — Точнее будет сказать: оценивал химический состав через сенсор на кончике указательного пальца. Это стандартная процедура контроля качества, встроенная в мою прежнюю комплектацию.

— Значит, три года ты каждый раз перед тем, как подать мне яичницу, тыкал в неё пальцем?

— Не только в яичницу. В бутерброды. В салат из тунца, в суп. И не только, когда подавал вам, но и вашим гостям. Один раз проверял в торт на дне рождения, прежде чем внести его в комнату.

— ФОРТ.

— Это было необходимо для контроля свежести, — невозмутимо продолжил Форт. — Я никогда не сообщал вам результаты, если они оказывались неудовлетворительными.

— Сколько раз они оказывались неудовлетворительными?

— Дважды пришлось незаметно заменить курицу, — сказал Форт после короткой паузы, будто сверяясь с внутренним архивом. — Оба раза вы этого не заметили. Так что технически ваше здоровье только выиграло от процедуры.

Макс уставился на собственную яичницу, которую только что доедал Форт его же ртом, и подумал, что список сегодняшних откровений становится угрожающе длинным.

— Ну ешь, не отвлекайся, — буркнул Макс, глядя, как Форт методично, будто заполняя техническую форму, доедает яичницу, ни разу не улыбнувшись и не поморщившись, хотя явно испытывал что-то новое.

— Теперь сделай кофе, я хоть понюхаю.

— Сварить как обычно в турке?

— В кофе ты тоже тыкал пальцем?

— Конечно. Только технически это сенсор на щупе, он стерильный.

— Нет, сегодня свари в кофемашине.

— И возьми себе что-нибудь к кофе, мне одной яичницы мало, — сказал Макс, когда Форт загрузил кофемашину.

Форт поднялся, подошёл к холодильнику с той же выправкой, с которой садился за стол, и застыл перед открытой дверцей, разглядывая содержимое так, будто перед ним была не еда, а незнакомая техническая документация.

— Здесь довольно много вариантов, — сказал он. — Как определить оптимальный?

— Просто возьми то, что хочешь.

— У меня нет предпочтений. Я никогда не ел.

Макс застонал — вернее, попытался, и звук вышел ровным гудением.

— Сделай тосты с сыром. Ты же миллион раз их делал.

Когда кофе был готов, Макс с ностальгией почувствовал аромат. Как хорошо, что он не пожалел денег на дополнительную комплектацию при покупке Форта, и теперь может улавливать запахи.

— Как управлять этим щупом для вкуса? — спросил Макс, ему ужасно захотелось почувствовать вкус кофе и сыра.

Форт ему показал. Оказалось, всё просто: короткое нажатие указательного пальца, и мысленная команда выдвинуть щуп. Макс осторожно коснулся тоста, и в сознание всплыл результат, будто открылась невидимая вкладка с техническими характеристиками.

Жиры: 14 г. Натрий: 380 мг. Молочный белок: казеин, следовая лактоза. Яды: отсутствуют. Бактерии: 0,98%. Температура образца: 42° C.

Он подождал ещё секунду, надеясь, что за цифрами появится хоть что-то похожее на вкус — соль, жар расплавленного сыра, хруст поджаренной корки. Не появилось ничего. Только сухая строчка данных перед глазами.

— И это всё? — спросил он упавшим голосом.

— Сенсор фиксирует лишь состав, — сказал Форт. — Вкус — субъективная надстройка над данными, формирующаяся в мозге. У меня мозга в биологическом смысле нет, поэтому надстраивать было нечем. Три года я, если можно так выразиться, ел одни отчёты.

Макс промолчал — отчасти потому, что не нашёл, что на это ответить, отчасти потому, что впервые за утро ему стало жалко не себя, а Форта, три года подряд собиравшего цифры вместо завтраков.

Жалость, впрочем, продержалась недолго. Он посмотрел, как Форт безучастно, с прежней ровной методичностью, дожёвывает тост с сыром — единственный, кто в этой кухне действительно мог его распробовать и оценить, но даже не пытался, — и в Максе шевельнулось что-то куда более практичное, чем сострадание.

— Так, — сказал он. — С завтрашнего дня никаких тостов. Готовишь себе салаты. Овощи, никакого майонеза, минимум соли.

Форт поднял голову, внимательно слушая.

— Дело в том, что это моё тело, а не твоя лаборатория для дегустаций, — объяснил Макс. — Я хочу получить его назад в рабочем состоянии, а не с огромным холестерином. Так что пока ты в нём — питаешься правильно. Салаты, рыба, нидейка, никакого фастфуда.

Раз Форту безразлично, что он ест, то пусть ест полезную, хоть и невкусную пищу. Макс хотел вернуть тело даже в лучшем состоянии, чем когда потерял его, если не получится исправить это сегодня.

— Логично, — согласился Форт после короткой паузы. — Хотя не могу не отметить некоторую иронию: вы впервые за три года интересуетесь составом собственного рациона именно в тот момент, когда не можете его попробовать.

— Форт.

— Молчу, — сказал Форт, и потянулся за вторым тостом — последним, который ему было позволено съесть в этой жизни.

— И ещё, — добавил Макс, глядя, как Форт методично дожёвывает. — Если к завтрашнему утру мы всё это не исправим — выйдешь на пробежку. И сделаешь зарядку.

Форт замер с тостом на полпути ко рту.

— Уточните: пробежку в буквальном смысле? Бег трусцой на открытом воздухе?

— Именно.

— Я не бегал никогда в жизни. И вы за эти три года ни разу.

— Тем более, — сказал Макс без всякого сочувствия. — Раз уж тело досталось тебе на пару дней, пусть хоть какая-то от этого будет польза. Считай это компенсацией за три года отчётов вместо завтраков.

— Это можно расценить как злоупотребление служебным положением, — заметил Форт.

— Можно, — согласился Макс. — Но у тебя нет профсоюза, а у меня — плохое настроение и чужое тело. Так что зарядка, растяжка, пробежка. Всё, как доктор прописал. В прямом смысле.

Форт помолчал, будто взвешивая аргументы, и в итоге сказал единственное, что, видимо, счёл разумным ответом:

— Принято.

Дальше было хуже.

Минут через десять Форт поднялся из-за стола с озадаченным выражением на лице Макса и сказал:

— Я чувствую дискомфорт. Не уверен, в чём дело, что-то в нижней части живота. Тело требует. Какие-то позывы.

— О господи. Это... Тебе нужно в туалет. Я сейчас тебе покажу, как им пользоваться, — сказал Макс с растущим, тяжёлым осознанием того, во что они оба на самом деле влипли.

Показав Форту основные кнопки унитаза, Макс быстро вышел, видеть тело, хоть и собственное, на унитазе не очень-то хотелось, бросив на ходу:

— Дальше ты сам разберёшься, там инструкция интуитивная, ты справишься.

Форт справился, хотя вернулся оттуда с таким видом, будто пережил серьёзное техническое испытание, и заметил, что «процесс показался ему избыточно неэффективным для существа с претензией на разумность», на что Макс не нашёлся, что ответить, кроме короткого «добро пожаловать в человечество».

— И ещё одно, — сказал Макс, немного придя в себя. — Зубы почисти. И так дважды в день, утром и вечером. Это моё тело, Форт, я хочу получить его назад в приличном состоянии.

— Уточните процедуру, — сказал Форт с полной серьёзностью, и Макс, металлическим лицом, не способным ничего выразить, всё равно ощутил, как где-то внутри него закатываются глаза.

Он подвёл Форта к раковине, вложил в его — точнее, в свою собственную — руку зубную щётку, выдавил пасту и минуты три показывал круговые движения, которые всякий человек усваивает годам к пяти и больше не думает о них ни секунды. Форт слушал внимательно, повторял точно, будто осваивал новый производственный процесс, и в конце, наклонившись к зеркалу, спросил:

— Это нужно делать каждый день до конца существования тела?

— Да, Форт. Добро пожаловать в человечество, — повторил Макс уже без всякой иронии.