I confess (джен)

Логан не мог заснуть. Он лежал, глядя в потолок, и думал о вчерашней встрече с Латрю, о миссис Барфилд и о ее муже, о фотокопии чужого почерка и ядовитых интонациях покойного Вийета…

Теперь они вызовут Рут Барфилд на допрос. Они, возможно, поставят в известность ее мужа. Защищая Отто Келлера, Майкл утешался мыслями об Альме, о том, что он не только помогал убийце избежать заслуженного наказания, но и сохранял жизнь невинной женщины. А в результате его молчание помимо его воли может привести к трагедии другую женщину, которая к смерти Вийета имела ничуть не больше отношения, чем Альма Келлер. Черт бы побрал этого Вийета… Вот ведь угораздило его тогда увидеть их с Рут Барфилд на этой треклятой набережной! Мимо он не проходил — Логан бы его обязательно узнал. Наверное, он видел их из окна своего автомобиля — и уже предвкушал, как достанет блокнот и занесет туда подробности увиденного. Первый, пока тайный, но от этого не менее приятный акт возмездия…

Знал бы Вийет, к чему это в итоге приведет! Он думал, что накажет Майкла Логана и получит тайную власть над тем, кто посмел разговаривать с ним сверху вниз, с позиции священника, который говорит мирянам о Евангелии — а в итоге он просто оставил грязную, бессмысленную запись, которая могла сломать жизнь и без того уже несчастной женщины.

Логана выводила из себя нелепость этой ситуации. Если бы Вийет написал, что Логан вор, Латрю бы не поверил ему на слово. Если бы он сказал, что Логан — морфинист, инспектор бы только пожал плечами — чего не напишешь о человеке, которого ты терпеть не можешь… Но он написал, что Логан — священник, который имеет тайную связь с замужней женщиной, и это показалось Латрю — и показалось бы кому угодно — исключительно правдоподобным. Логан наблюдал этот эффект всю свою жизнь — начиная с приездов домой на каникулы в то время, когда он учился в семинарии. Никто не спрашивал его, считает ли Майкл, что он сможет быть хорошим священником, что его воодушевление не пройдет в тот момент, когда священство, как и все другие вещи в этом мире, станет для него рутиной — такой же обыденной, как для других их офис, кафедра или прилавок в магазине. Зато каждая собака обязательно считала своим долгом обсудить с Майклом вопрос о целибате. Как ты можешь верить, что откажешься от женщин? Ты просто не представляешь, от чего отказываешься. Ты этого не выдержишь. Тело не обмануть, оно в конце концов возьмет свое… Все эти люди начисто отказывались понимать — и признавать — что они говорили вовсе не о теле.

Майкл еще юношей заметил этот странный парадокс — люди легко мирятся с мыслью, что одни любят хорошо поесть и не способны устоять перед соблазном, сколько бы ни пытались сидеть на диете, а другие едят мало и без особого удовольствия. Или что кто-то очень легко привыкает к табаку и алкоголю и потом никак не может бросить, а кто-то не чувствует к этим вещам никакой тяги. Но никто не в состоянии поверить, что кому-нибудь может легко даваться воздержание. Там, где дело доходит до вопросов пола, люди всякий раз впадают в лихорадочное возбуждение. Они говорят о "плотском", но отказываются воспринимать плотские отношения точно так же, как все остальные вещи, связанные с плотью — голод и обжорство, сон или бессонницу. Секс для них не существует, как что-нибудь плотское, но при этом они отказываются признать, что их образ любви и плотских отношений — не часть плоти, а продукт их раскаленного воображения.

Майкл довольно быстро научился не встревать в такие разговоры. Не пытаться что-то объяснить кому-нибудь из сверстников, решивших приставать к нему с вопросами про целибат, или же взрослым, выражающим уверенность, что такое обязательство невозможно выдержать, а закрывать этот вопрос решительным — «не думаю, что я обязан с вами это обсуждать». Если кто-то из взрослых возмущался подобным невежливым ответом, Майкл говорил — но, месье Х, вы бы сочли бестактным, если бы малознакомый человек решил обсуждать с вами вашу интимную жизнь. Священник, даже будущий, точно так же не обязан обсуждать подобные вопросы с посторонними людьми.

Людей это обескураживало — но это работало. Увы, в данном случае такая логика была бессильна его выручить.

Логан поднялся, подошел к окну, раскрыл его, чувствуя, как холодный воздух пробирается под тонкую пижамную рубашку. Можно было сказать Латрю правду — миссис Барфилд хотела поговорить с ним о своем любовнике и об аборте, который она хотела сделать. Рут ему не исповедовалась. Формально он не обязан был хранить ее секреты. Если брак Рут Барфилд в любом случае находится под угрозой, то какая разница — узнают люди про ее любовника или будут считать, что она состояла в связи с самим Майклом? Но это было настолько низко, что Логан почувствовал гадливость от одной абстрактной мысли, даже не переходящей к гипотетическому «почему бы мне…». Есть вещи, которых не может делать не только священник, но и просто мужчина, просто человек — и это была как раз одна из таких вещей. Он бы, наоборот, хотел — даже испытывал настоятельную потребность — защитить Рут Барфилд от этого полицейского расследования. Но здесь он был бессилен. Нелепость его положения состояла в том, что он не мог защищать миссис Барфилд от правды о ее любовной связи и аборте, не внушая людям мысль, что она изменяла мужу с ним самим — и не способен был очистить Рут от подозрений в связи с католическим священником, не рассказав всей правды об их встрече — то есть о ее любовнике и об аборте.

Это был тупик.

Это была история Роже Арлетта, которая возвращалась в новых декорациях, и он спросил себя — почему, черт возьми, из всех людей именно _я_ из раза в раз должен оказываться в таком тупиковом положении? Это у Сатаны такое чувство юмора?..

Или — все-таки не у Сатаны?..

Арлетт с его просьбой о помощи вломился в его жизнь, когда Майкл переживал вершинную, счастливую минуту своей службы в армии. Полковник Лануа приставил Майкла к Croix de guerre с бронзовой звездой за «мужество под обстрелом». Подразумевался эпизод во время бомбардировки, когда Майкл, посещавший раненых солдат, находился возле перевязочного пункта. Медсестрам с санитарами военный хирург, майор Дюверже, велел лечь на пол, а сам продолжал работать. Майкл продолжал переходить от одного раненного к другому. Дюверже рявкнул на него раз, другой, а потом сказал — если хотите идиотничать, падре, то лучше подите сюда и подержите для меня зажим. Толку будет больше, чем от ваших молитв. Логан послушался. Солдат, чьей раной занимался Дюверже, выжил.

По правде говоря, награды «за проявленное мужество» тот эпизод не стоил. Солдаты постоянно рисковали своей жизнью — и нередко погибали — чтобы спасти раненых товарищей. Дюверже хладнокровно продолжал работать под обстрелом, потому что он так понимал свой долг хирурга. Майкл Логан был здоровым молодым мужчиной — в точности таким же, как те рядовые, которых бросали на передовую. То, что он не лег на землю вместо того, чтобы выполнять свои обязанности капеллана, уж точно не требовало от него большей отваги, чем от тех солдат — любое исполнение приказа.

Но — в глазах самих солдат это было «совсем другое дело». Майкл Логан, к которому многие до сих пор относились равнодушно, теперь купался в общем одобрении и был окружен пылким, хоть и грубоватым дружелюбием. И сколько бы он сам ни повторял себе, что это ерунда, и придавать значение этой награде — глупость и, что еще хуже, эгоизм и черствость (если бы награды действительно чего-то стоили, то их следовало бы давать не ему, а тем, кого он хоронил десятками — и кому за их подвиги и жертвы никакого Croix de guerre не доставалось), одолеть это теплое ощущение самодовольства было невозможно.

И тогда — на его пути появился Роже Арлетт. Логан был удивлен, когда Роже очень настойчиво сказал, что ему нужно побеседовать с капелланом наедине — и непременно так, чтобы эту беседу никто не услышал. Арлетт всегда избегал Майкла Логана. Он не бывал на службах и не причащался. Логан принимал это, как факт. Капеллан, который навязывается солдатам, приносит больше вреда, чем пользы. Но когда Арлетт потребовал встречи, Логан постарался выкроить для него время побыстрее. Предполагаемые атеисты, которым внезапно очень срочно понадобилось поговорить со священником — это обычно ничего хорошего. Майкл уже видел такие вещи — человек делает какую-нибудь самоубийственную глупость, бросается в безнадежный штурм — а потом на трупе находится письмо из дома, из которого следует, что чья-нибудь очередная девушка нашла себе другого кавалера или вышла замуж.

Но Роже Арлетт даже до назначенного ему часа не дотерпел — явился рано утром, когда Логан стирал в тазу свои носки. Логан вздохнул, бросил носки плавать в мыльной воде и вытер руки.

— Я так понимаю, дело у вас важное и срочное, — с улыбкой сказал он, пытаясь этой шуткой помочь напряженному, словно струна, Роже расслабиться. Как ни странно, людей, которые были в беде, шутки, по его наблюдениям, не задевали — наоборот, помогали поделиться наболевшим.

Но взгляд Роже остался напряженным.

— Мне нужно, чтобы вы мне помогли, — сказал он Логану. Майкл кивнул.

— Хорошо.

— Но это не та помощь, о которой вы думаете, отец Логан. Мне нужно, чтобы вы поговорили с капитаном.

— Это будет затруднительно, — мягко заметил Майкл. — Я военный капеллан. В мои обязанности не входит разрешение конфликтов с сослуживцами и командирами. Даже если ваши претензии к вашему капитану совершенно справедливы и разумны, я — не тот человек, который может вам помочь. Месье Лефевр просто скажет, что я лезу не в свое дело — и будет прав.

Майкла не в первый раз пытались втянуть в армейские проблемы или чьи-то личные конфликты, не связанные с его обязанностями священника, и им еще во время подготовке к службе в войсковых частях решительно дали понять, что на подобные попытки следует отвечать твердым и безапелляционным «нет» — иначе институт военных капелланов превратится в бомбу, заложенную церковью под армией и разрушающей армию изнутри.

— Месье Лефевр не сможет сказать вам, что вас это не касается, — тихо, упрямо возразил Роже.

— Почему? — спросил Логан. Роже смотрел на него — настороженно и пристально.

— Вы слышали, что обо мне говорят?..

Логан кое-что знал. Точнее, слышал краем уха. Кто-то сказал «fruit cake», кто-то при раздаче пайков толкнул Арлетта и при этом бросил «смотри, куда прешь, tapette!». Но Логан провел в закрытых мужских коллективах достаточно времени, чтобы прекрасно понимать, что репутация такого рода ни о чем не говорит и ничего не значит. Даже в семинарии существовала категория парней, для которых такого рода оскорбления — естественная реакция на чью-ту раздражающую непохожесть на самих себя. Кто-то слишком много читает, слишком аккуратно одевается, слишком мало заботится о том, чтобы убедить других в своей мужественности — и этим оскорбляет тех, кто с утра до ночи из кожи лезет вон, борясь за то, чтобы доказать и себе, и всем вокруг, что он «manly man in the man’s world», настоящий мужчина в мужском мире.

— Не люблю сплетен, — сказал Логан.

Но Роже, видимо, понял по мелькнувшему на его лице выражению, что Логан знал, о чем он говорит.

— Значит, вы слышали. Месье Лефевр на вас не похож — он любит сплетни. Он за мной следил. Он видел меня… с другим человеком. Понимаете?

— Да, — сказал Логан. А про себя подумал — Господи, чего он хочет от меня? Неужели он в самом деле думает, что я смогу убедить кого-то вроде Лефевра не давать хода этому делу и не отдавать его под трибунал?

Большинству командиров подобные неприятности и даром не нужны. Если Лефевр — из числа людей, которые будут целенаправленно выслеживать солдата, пользующегося определенной репутацией — то убедить его остановиться будет совершенно невозможно.

— Он вызвал меня к себе. Сказал, что он все знает, — продолжал Арлетт. Голос Роже теперь звучал безжизненно, как-то механически, как звук в плохом приемнике, который не передает половину частот. — Сказал — если я буду делать то, что он скажет, он забудет то, что видел. Если нет, то он отдаст меня под трибунал.

Было в интонациях Роже нечто такое, от чего Майкл почувствовал, что ощущает подступающую дурноту.

— И… чего он хотел? — спросил он у Арлетта, все еще с глупой безнадежностью надеясь, что услышит что-нибудь другое. Что Лефевр требовал от него доносить о проступках своих сослуживцев. Или хотел денег. Или что-нибудь еще. Но только не…

— Того же самого, — сказал Роже. — Ну, то есть не совсем того же. Изначально он сказал, что грязные мужские задницы его не интересуют. Его вполне устроит, если я ему просто отсосу — мне, как он выразился, к этому не привыкать. Когда он вызвал меня снова, то все началось с того же самого — а потом он решил, что в отсутствии женщин грязная мужская задница тоже вполне сойдет.

Теперь Арлетт говорил яростно и вызывающе, как будто хотел посильнее оскорбить своего собеседника выбором слов. Но Логан чувствовал, что это — ярость загнанного в угол человека. Как будто бы Роже говорил ему — даже не вздумай обдавать меня своим презрением или говорить о грехе содомии, падре. Я слышал вещи гораздо хуже — от людей, которые сначала называли мое поведение достойным трибунала, а потом требовали за свое молчание, чтобы я им отсосал.

Майкл с трудом перевел дыхание.

— Арлетт… Сядьте, пожалуйста, — попросил он.

— Зачем?.. Я уже все вам рассказал, — бросил Роже угрюмо.

— Но нам надо обсудить, что делать дальше.

— «Делать»? Нечего тут «делать», — почти с ненавистью глядя на него, сказал Арлетт. — Я не собираюсь садиться в тюрьму ради того, чтобы этот ублюдок тоже оказался под судом. Это не говоря уже о том, что его, в отличие от меня, еще и не посадят… Он человек с безупречной репутацией, примерный семьянин, человек с положением, связями и наградами. Он просто скажет, что я лгу — и этого будет вполне достаточно. Я не прошу о справедливости. Мне просто нужно, чтобы он от меня отъе… Оставил меня в покое.

— Но почему вы думаете, что капитан Лефевр станет меня слушать? — безнадежно и устало спросил Логан.

— Вы священник. Он католик. Это должно что-то значить.

Майкл сам не знал, чего ему хочется больше — плакать или же смеяться. Человек, который не думал о Боге, когда сначала шантажировал, а после этого насиловал своего подчиненного… Лефевр в самом деле был католиком — он аккуратно причащался и бывал на службах. Но Арлетт явно переоценивал связь его католичества с совестью капитана. Такой связи просто не существовало.

— Ладно, — сказал он.

Лефевра он перехватил у выхода после офицерской столовой, сразу после завтрака.

— Капитан, — окликнул его Логан. — Можем мы отойти в сторону и поговорить?..

Вплоть до этого дня, им никогда не случалось беседовать о чем-нибудь наедине, но Логан знал Лефевра — так, как люди знают человека, с которым обедают за одним столом и обмениваются при встрече ничего не значащими фразами о погоде, почте и снабжении. Лефевр командовал ротой, был лет тридцати пяти, носил аккуратные усы и имел репутацию требовательного, жёсткого, но компетентного офицера. Солдаты его побаивались и уважали — сочетание, которое в армии считалось оптимальным. Логан однажды заметил, что Лефевр разговаривает с нижними чинами подчёркнуто отстраненно, но тогда посчитал это знаком профессионализма, а не высокомерия. В положении Лефевра дистанция была лучше панибратства.

На самого Логана Лефевр тоже смотрел свысока, но это было в порядке вещей. Логану было двадцать три, он не был кадровым военным — если бы сан капеллана не ставил его в один ряд с офицерами, он сейчас был бы рядовым. Однако внешне капитан держался с Логаном не только безупречно вежливо, но даже с подчеркнутой церемонностью. Видимо, считал, что воздавать уважение священнику — его обязанность христианина.

Лучше бы он думал о своих обязанностях христианина, когда проявлял чудовищную, совершенно извращенную жестокость к своему солдату…

— Вы сегодня рано, падре, — сказал он, без возражений следуя за Логаном к углу столовой. — Чем я могу вам помочь?..

— Я хочу поговорить о рядовом Арлетте.

— А что с ним такое? — не меняясь в выражении лица, осведомился капитан.

— Вы знаете, что с ним такое.

— Пока что я знаю только то, что рядовой Арлетт общался с вами — и сообщил вам нечто такое, что, по-видимому, произвело на вас сильное впечатление, — сказал Лефевр сухо.

— Изнасилование солдата его командиром на кого угодно произведет сильное впечатление, — процедил Майкл.

Лефевр вздохнул.

— Падре, — сказал он — и голос у него стал мягким, почти отеческим. — Я вам сейчас объясню ситуацию. Ваш Арлетт — педераст. Вы знаете, что это такое?..

— Человек, которого можно шантажировать военным трибуналом, чтобы вынудить его обслуживать себя пониже пояса? — предположил Логан.

Взгляд Лефевра стал жестким и колючим.

— Я что-то не пойму, что именно во всей этой ситуации вас так возмущает. И о каком именно «насилии» и «принуждении» вы тут все время говорите. Я застал Арлетта на месте преступления — он трахался с парнем из санитарной бригады. Это увольнение, военный трибунал, тюрьма. Я предложил ему альтернативный вариант. Арлетт на это согласился. Сам. Я его не насиловал. Не принуждал под дулом пистолета. Не хочу быть грубым, но вы просто-напросто не понимаете, за кого заступаетесь. _Арлетту это нравится_. Роже Арлетт — не жертва, он — солдатская подстилка. Ему все равно, когда и с кем…

— То, что Роже Арлетт пришел ко мне за помощью, доказывает, что ему не все равно. И я хочу, чтобы вы оставили его в покое, — сказал Майкл.

Лефевр слегка прищурился.

— Или что, падре?.. — спросил он.

Вполне возможно, что для него это был даже не отказ — в обычном смысле слова — а просто ирония. Мол, вы сами-то понимаете, что абсолютно ничего не можете мне сделать, не подставив этим своего «несчастного» Роже?

Но Логан не стал оценивать, насколько велик шанс, что после разговора с ним Лефевр откажется от преследования Роже просто ради собственной безопасности — лишние свидетели в подобном деле не нужны.

«Или что?» — это просто оказалось больше, чем Логан был способен вынести.

Майкл ударил его по лицу. В последний раз он дрался в младшей школе — и не знал, что даёт мальчишеская ярость, помноженная на силу взрослого мужчины. Костяшки пронзило резкой болью, переносица Лефевра хрустнула под его кулаком — жуткий и непривычный звук. Капитан пошатнулся, по усам и подбородку обильно потекла кровь. Одной рукой Лефевр зажал сломанный нос, а другой потянулся к кобуре на поясе. Кто-то уже бежал к ним от входа офицерской столовой.

— Лефевр, стойте! Уберите пистолет…

Словно во сне, Майкл видел, как Лефевр — с мутным от ярости взглядом и кровью, сочащейся между прижатых к носу пальцев — направляет на него пистолет. Эта сцена казалась слишком нереальной, чтобы до конца поверить в то, что Лефевр сейчас выстрелит — и Майкл, может быть, умрет. Или же испытает совершенно небывалую, никогда раньше не испытанную боль. И Дюверже будет копаться у него в кишках, вытаскивая пулю…

Лефевр не выстрелил. То ли его успел остановить тот человек, который первым подбежал к ним и буквально вклинился между Логаном и Лефевром, то ли капитан уже успел прийти в себя и осознать, что среди бела дня застрелить военного капеллана — это вам не изнасилование Роже Арлетта. За это действительно придется отвечать — и ссылка на разбитый нос его не извинит.

Самого Майкла оттащили в сторону. На него ругались — скорее, как на человека, который сделал какую-то страшную глупость и чуть было не погиб, чем на того, кто сломал нос своему ближнему. Его выспрашивали о причинах. У него в запале вырвались какие-то неосторожные слова о «домогательствах», но потом он опомнился и прикусил язык. Странное дело — именно эта секунда несдержанности его и спасла. Когда ему пришлось объясняться сперва с полковником Лануа, а после этого — с викарием епископа, месье Ренье, Майкл отказывался объяснить, из-за чего ударил офицера. Он ждал позорного увольнения из армии, несмываемого пятна на репутации и тайной, но от этого не менее реальной метки человека, которого церковному начальству следует засунуть в какой-нибудь глухой угол и никогда, ни при каких обстоятельствах, не повышать. Вместо этого в дело неожиданно вмешался сам епископ лично.

Лефевр — боевой кадровый офицер! — получил перевод в другой батальон, а Логан — двадцатитрехлетний капеллан — остался. Логан считал это абсолютно невозможным, пока не увидел, как это работает — Ренье позвонил в штаб дивизии, Лануа подписал бумагу, и перевод «по служебной необходимости» был оформлен в течение суток. Без какого-либо разбирательства, допросов и пометок в личном деле капитана. Покладистость самого Лефевра выглядела более понятной — рапорт о том, что он направил пистолет на капеллана, был серьезным основанием не добиваться разбирательства. Но остальное в этом деле представлялось Логану необъяснимым — до тех пор, пока ему не вспомнилось, с каким задумчивым и сочувственным выражением на него смотрел викарий епископа, месье Ренье. С Майклом случился приступ истерического смеха, когда до него дошло, как эту ситуацию воспринимал Ренье, и что он должен был сказать епископу. Очень красивый и одновременно — очень молодой священник. Жизнь без женщин. Офицер. Сломанный нос. Неосторожная фраза о домогательствах.

Епископ никогда не стал бы заступаться за него, узнай он правду. Но идея, что молодой капеллан мог сломать нос мужчине, который покушается на его добродетель — это для епископа было вполне приемлемо. Если бы Лефевр в самом деле стал бы делать ему грязные намеки — это бы заслуживало сломанного носа куда меньше, чем то, что он сделал на самом деле. Но тут, как и в деле с наградами, соображения реальной справедливости или попытки измерять количество чужих страданий и заслуг значили очень мало…

Награды он, разумеется, лишился — представление к «Военному кресту» было отозвано сразу же после эпизода у столовой. Лануа сообщил ему об этом факте коротко, сказав — «я полагаю, что причины объяснять не нужно». Но Логан тогда подумал, что Бог оказал ему услугу — позволил выбрать помощь настоящему Роже, а не фальшивый крест.

Майкл лежал в кровати, как человек, уже смирившийся с бессонницей и решивший, что следует дать отдохнуть хотя бы телу. Неподвижность, возможность расслабить уставшие за день плечи — это все-таки лучше, чем ничего. На тумбочке тихонько тикали часы, и Майклу даже не хотелось вглядываться в темноту, чтобы разглядеть стрелки. И так было ясно, что время уже безобразно позднее — но вместе с тем абсурдно раннее, чтобы вставать.

Когда война закончилась, большинство людей возвращались к мирной жизни с ощущением, что худшее осталось позади — что многолетний кошмар кончился, и нормальный порядок жизни восстановлен. Логан тоже радовался окончанию войны — но чувства облегчения у него не было. Он слишком ясно видел, что отсутствие обстрелов и бомбежек не сделает этот мир нормальным местом. Сердцем всех кошмаров на земле были не танки, не бомбардировщики, а люди. Люди, у которых людоедская риторика НСДАП вызывала воодушевление — да, безусловно; но так же Жозеф Меньяр и капитан Лефевр, бывшие ничуть не лучше тех, против кого они воюют. Есть по-настоящему дурные люди, есть — люди по-настоящему достойные. А в промежутке между этими двумя экстремумами — то, что называется «обычным человеком». Но те, кто считает эту самую «обыкновенность» безобидностью — жестоко заблуждаются. Людям не надо превращать себя в законченных чудовищ, чтобы совершать чудовищные вещи — им, напротив, требуются постоянные усилия и постоянное внимание к себе, чтобы держаться в рамках заурядных слабостей и недостатков, и не позволить своей падшей природе подтолкнуть тебя к прямой жестокости.

Война закончилась. Логан остался на передовой.

В конце концов он все же провалился в сон, и ему предсказуемо приснился день в конце войны — теплый весенний день, когда Логан бродил по незнакомому французскому городу, дожидаясь парохода, и от нечего делать осмотрел все местные достопримечательности. Кажется, там был собор Святого Иакова с рыбацкой сетью, растянутой возле алтаря, и Майкла тронула эта деталь. Люди ловили рыбу, люди опасались мин и выражали свою надежду на Божью помощь с совершенно детской непосредственностью. Какой-нибудь утонченный интеллектуал сказал бы, что это язычество и суеверия, но Логан придерживался другого мнения. Связь человека с Богом — всегда такая, как сам человек. Если кому-то кажется естественным, что Бог снисходит до того, чтобы говорить с философом из Сорбонны на его уровне, то почему Ему не говорить с рыбаком на языке рыбака? Разница между рыбаком и университетским интеллектуалом, которая представляется очень существенной этому интеллектуалу, для самого Бога вряд ли так уж значима…

Город весь состоял из бесконечных подъемов и спусков, потому что гавань окружали несколько холмов, и бродивший по городу в надежде убить время Майкл Логан постоянно то взбирался вверх, то спускался вниз, и выглядел, наверное, достаточно нелепо — рослый, загоревший, в рясе — но с солдатским вещмешком, армейскими ботинками и самодельным брезентовым козырьком от солнца вместо кепки. Во сне все детали смазались — осталась только залитая солнцем улица, и удовольствие, которое он чувствовал тогда (война закончилась, он возвращается домой!), веселое ощущение своей нелепости — контраста солдатской походки с рясой, тяжелого вещмешка — с белым воротничком. Майкл Логан впервые за долгое время был один — совсем один. И это было упоительное ощущение — он успел забыть, как чувствует себя человек, когда он свободен и предоставлен самому себе. Это было такое же изумление, как поменять общую спальню в семинарии на отдельную комнату для старших учеников, которые готовились к рукоположению. Когда самые простые вещи — вроде возможности спать в тишине, поставить стол к другой стене или же открывать окно, когда тебе захочется — воспринимаются, как чудо.

Сейчас он чувствовал тоже самое — и это было невозможно хорошо. Майкл поправил вещмешок, и вдруг подумал, что сейчас он совершенно счастлив, и чуть не рассмеялся этой мысли. А потом он вдруг увидел у торца ближнего к нему дома Отто Келлера, который сжался у стены, и во сне он не удивился, что он здесь, в этом сонном французском городке, но ощутил тревогу — с ним, наверное, опять стряслась какая-то беда. У него, может быть, бумаги не в порядке. Его, может быть, не выпускают из страны… Майкл направился к нему. «Отто, с тобой все хорошо? Где Альма?..» — спросил он, ничуть не удивившись, что во сне они с Келлером были на «ты». Но Келлер вжался в стену — «Вам-то, падре, что с того, где Альма? Вы хотите ее убить!». «Я?» — удивился Логан. Но Келлер уже тянулся к кобуре на поясе, и Майкл почти завороженно глядел на то, как рука Келлера выхватывает пистолет, и дуло поднимается, и эта самая последняя секунда перед выстрелом кажется невозможно и абсурдно долгой… Кажется, кто-то другой когда-то уже целился в него из пистолета. Но тогда Логану повезло — тот человек не выстрелил.

Отто нажал на спусковой крючок — и Майкл вздрогнул и открыл глаза. Сознанию настолько не хотелось представлять, как ощущается выстрел в упор, что оно предпочло эвакуировать Логана из его сна назад в реальность.

«Боже, ну и чушь!..» — подумал он.

Раннюю мессу в этот день служил не он, а Бенуа, поэтому в конечном счете Майклу удалось урвать три или даже четыре часа сна — достаточно, чтобы не чувствовать себя ни отупевшим, ни лихорадочно возбужденным, как бывает наутро после бессонной ночи. Утро было пасмурным, промозглым и дождливым, и, выйдя из церкви после поздней мессы, он увидел у ворот Рут Барфилд, смотревшуюся странно с черным мужским зонтом. Женщины вроде миссис Барфилд вообще зонтов не носят — точно так же, как не пользуются зажигалкой, не вешают на крючок свое пальто, не открывают дверь. Рядом всегда есть кто-то, кто подкуривает для них сигарету, придерживает створку двери, держит над ними зонт. Если вспомнить его первую идею о побоях, которую вызвал у него ее поздний звонок — это слабая компенсация за абсолютно беспомощное положение. Но это все же больше, чем имеет большинство обычных женщин…

Логан сбежал по ступенькам церкви и подошел к женщине, стоявшей под дождем — было слишком уж очевидно, что она не хочет входить в храм. Рут Барфилд попыталась поднять зонт, чтобы под ним хватило места Логану, но у нее для этого не доставало ни длины руки, ни навыка. Массивная ручка зонта казалась слишком неудобной и тяжелой в её пальцах. Отец Логан забрал зонт и перехватил его так, чтобы он закрывал от дождя их обоих — и внутренне содрогнулся, подумав, что о подобном жесте сказал бы какой-нибудь Вийет.

«Как самый заурядный ловелас…»

— Миссис Барфилд? — спросил он растерянно. — Что вы здесь делаете?

— Вчера вечером мне позвонили из полиции. Человек, который представился инспектором Латрю. Он интересовался вами.

— Знаю, — глупо согласился отец Логан. — Но, поверьте, этот интерес ко мне возник совсем не из-за вас...

— Я знаю. _Теперь_ знаю, — поправилась миссис Барфилд. — Но вчера, когда он позвонил и назвал ваше имя, я запаниковала. Я сказала, что мы с вами не знакомы. Этот человек, Латрю, выразил удивление. Он сказал мне, что вы не отрицали факта нашего знакомства. Если опираться на ваши слова, то мы даже встречались с вами лично — сначала на мессе в вашей церкви, а потом на набережной Дюфферен. Вы сообщили ему, что я обратилась к вам за помощью, как к священнику.

— Да, — признал Логан. — Но поверьте, что о содержании нашей беседы я ему ничего не рассказывал. Когда они вас вызовут — а они обязательно вас вызовут — вы можете сказать ему, что содержание этого разговора — ваше личное дело, и что вы не станете это обсуждать. Вы имеете право отказаться отвечать на их вопросы. Вы имеете право прийти на встречу с Латрю с юристом или адвокатом, который не позволит ему на вас давить.

Миссис Барфилд кивнула.

— Я знаю, да... Питер говорил то же самое.

— Питер?..

— Мой муж.

— Вы... Объяснили ему ситуацию? — с легкой заминкой спросил Логан.

— Да. В какой-то степени. Я сказала ему, что у меня были проблемы... проблемы по женской части. Врач сказал, что нужно делать чистку. Что я останусь бесплодной. Питер знал, как я хочу детей. Он понимает — то есть думает, что понимает — почему я не пошла к нему. Это бы выглядело так, как будто бы я обвиняю его в том, что у нас не было детей в то время, пока я ещё была здорова и способна их иметь. Он вызвался пойти в полицию вместе со мной. Он вообще вел себя удивительно великодушно... У меня сейчас такое чувство, как будто я раньше вообще его не знала.

Может, и не знала, — подумал про себя Логан. Может быть, этот мужчина — Питер Барфилд — уже очень долго чувствовал вину перед своей женой. Может быть, он тоже хотел детей — и, зная, что он не способен их иметь, чувствовал себя человеком, обманувшим ее ожидания. Логан знал об этом человеке слишком мало — и одновременно слишком много. Богатый мужчина, англиканин, человек, не способный к супружеской близости… Может быть, Питер Барфилд был способен просить жене измену и принять ее ребенка. Но сейчас, когда все было уже позади, заставлять миссис Барфилд размышлять об этом было бы бессмысленной жестокостью.

— Я рад, что этот звонок из полиции не поссорил вас с мужем, — сказал он вместо этого.

О том, что эта утренняя встреча могла обернуться катастрофой лично для него, он тоже говорить не собирался. Было совершенно очевидно, что Рут Барфилд не желала ему зла — хотя каждое ее действие было для него настоящей катастрофой. Сперва она отрицала их знакомство. Потом бросилась к нему, как человек, которому необходимо было встретиться с ним и согласовать с ним свои показания перед встречей с полицией — и который просто привык бросаться к Логану, когда нуждался в понимании или поддержке.

— Полицейский, с которым мы разговаривали…

— Он инспектор, — невольно уточнил Логан. Кому-нибудь вроде Латрю, надо думать, было бы обидно, что его принимают за обычного полицейского.

— Да, месье Латрю… Он сказал мне, что вы проходите свидетелем по делу об убийстве. Но когда он говорил «свидетель», то это звучало так, как будто…

— Да. Боюсь, «подозреваемый» звучало бы более честно.

Красиво подведенные брови женщины сошлись над переносицей.

— Боже! Это просто возмутительно. Как они могут!..

— Спасибо. Я очень признателен вам за вашу поддержку, миссис Барфилд. Хотя, в сущности, вы проявляете точно такую же предвзятость, как месье Латрю — просто в другую сторону. Он безо всяких на то оснований полагает, что я способен на такое преступление, а вы — без всяких оснований полагаете, что это совершенно невозможно.

Рут Барфилд тряхнула своими безупречно окрашенными короткими кудрями.

— Вы, мужчины, просто невыносимы! Когда в жизни происходит что-нибудь серьезное, вы постоянно пытаетесь спрятаться от ваших настоящих чувств и мыслей за своим дурацким юмором…

Логан никак не мог оспорить это наблюдение — но про себя подумал, что эту беседу следует заканчивать, и побыстрее. В их контактах с миссис Барфилд и так уже накопилась масса вольностей, недопустимых для людей в их положении.

«Вы, мужчины» — это определенно уже слишком.

— Не беспокойтесь за меня. И будьте осторожнее с месье Латрю. Он очень умный человек — но я боюсь, что в некоторых случаях это ему не столько помогает, сколько вредит, — сказал он миссис Барфилд.

Рут Барфилд посмотрела прямо ему в глаза. Во время его прошлой встречи ему показалось, что глаза у нее карие, но сейчас он заметил, что на самом деле они были темно-голубыми, слишком темного оттенка, чтобы это можно было рассмотреть ночью при свете фонаря.

— Я могу чем-то вам помочь? — спросила она с удивительной серьезностью.

Майкл едва не рассмеялся. Ее искренность и ее благодарность были трогательны, и одновременно — крайне неуместны. Она сейчас забивала гвозди в крышку его гроба — искренне считая, что пытается помочь.

— Нет, миссис Барфилд. Лучшее, что вы способны сделать — это больше не звонить сюда и не пытаться со мной встретиться.

По изменившемуся на секунду взгляду отец Логан понял, что он причинил ей боль, и он мягко сказал:

— Дело не в том, что я не благодарен за ваше желание помочь. И уж тем более не в том, что я считаю вас слишком назойливой. Просто я не могу быть ни вашим духовником, ни вашим другом. Духовник вам не нужен. Ну а дружба… я ведь, в сущности, солгал месье Латрю, когда сказал, что вы встречались со мной, как со священником. В тот вечер вам был нужен не священник — вам был нужен друг. И я надел пиджак и пошел в город. Ничего дурного в этом не было. Я ни минуты не жалел о том, что это сделал. Но чувствовал я себя… довольно странно. Как если бы я надел белый халат или погоны капитана, не будучи медиком или военным — просто человек, который влез в чужую шкуру. Подобной искусственности, на мой взгляд, следует избегать. Люди в конце концов вживаются в любую роль — и именно поэтому им стоит тщательнее относиться к своему репертуару.

— А ваша ряса — тоже роль?..

— В каком-то смысле — да, — ответил Логан, не обидевшись. — Но роль, которую ты выбрал сам, становится призванием.

— Вы… очень необычный человек, — сказала миссис Барфилд. — Я буду надеяться на то, что эти ваши неприятности с полицией кончатся хорошо. Вы мне так помогли, что мне невыносимо думать, что я ничего не могу сделать для вас в ответ.

— Можете. Помолитесь за меня.

На секунду на лице женщины мелькнуло выражение досады — словно у ребенка, которому взрослые дают какое-то фальшивое утешительное поручение, чтобы держать его в стороне от своих серьезных взрослых дел. Но потом она вспомнила, с кем говорит — и поняла, что он серьезно.

— Хорошо, mon père. Я давно не молилась — но за вас я помолюсь.

Дождь, который еще недавно стекал по стеклу сплошным потоком, почти прекратился. В сентябре дожди, конечно, не такие, как в разгаре лета, когда ливень можно переждать в ближайшей булочной. Но все-таки к обеденному времени погода стала куда более приемлемой — если рассуждать с точки зрения того, кто собирался выходить из дома. Миссис Барфилд могла просто подождать. Но нет, она взяла такси, доехала до церкви Сант-Мари и еще добрых четверть часа дожидалась, пока месса не закончится.

Получив от своих подчиненных донесение о встрече миссис Барфилд с отцом Логаном, Латрю не удивился. Он велел установить наблюдение за Логаном еще вчера, сразу же после испуга миссис Барфилд, паузы и заявления, что это имя ей незнакомо. Спустя минуту ей пришлось признать свое первое замечание о Майкле Логане «ошибкой» — как если бы женщина, которая идет в чужой приход, к чужому незнакомому священнику, действительно способна позабыть, к кому она ходила и зачем.

Читая описание утренней встречи Логана с Рут Барфилд, Латрю окончательно уверился, что Логан — лжец. Все люди лгут — по разным причинам или без причины вообще, но Майкл Логан — это не просто человек, который выдумал какую-нибудь ложь под действием конкретной ситуации. Он лгал систематически, упорно, изощренно, прикрываясь своим саном, как броней. В стране, правительство которой возглавлял господин Дюплесси, человек в рясе мог чувствовать себя в большей безопасности, чем в танке. Латрю раньше не имел дела со священниками, но сам этот человеческий типаж он знал отлично. Адвокаты, прячущиеся за процессуальными нормами. Депутаты, злоупотребляющие своей неприкосновенностью, сотрудники консульств, использующие свой дипломатический иммунитет… Логан был просто еще одним человеком, полагающим, что его статус ставит его выше общих правил и законов. Как там он сказал?.. «Я ни в чем не пытаюсь вас убедить. Вы задаете мне вопросы — я вам отвечаю. Это всё». Подобный каламбур в общении с полицией может себе позволить только тот, кто полагает, что ему действительно ни в чем не нужно убеждать инспектора Латрю — какая разница, будет ли кто-нибудь вроде Латрю считать его виновным? Важно то, что Латрю просто _ничего не сможет ему сделать_.

И ещё одно. Майк Логан, как и многие личности психопатического склада, был неотразимо обаятелен. Что бы Латрю не думал о характере и личности своего главного подозреваемого, сидя за столом и разбирая материалы дела, в присутствии отца Логана все эти разумные и подкрепленные фактами суждения начинали представляться результатом какого-то чудовищного недоразумения. Логан, как многие хищники в животном мире и как все патологические лжецы, был как будто бы нарочно создан для того, чтобы нравиться и привлекать к себе людей. Это была еще одна его броня — такая же надежная, как ряса — и Логан явно считал, что вместе они делают его неуязвимым и недосягаемым для человеческого правосудия.

Латрю дочитал протокол о встрече Логана с его любовницей, открыл окно — в шею мгновенно потянуло сырым холодом — и закурил.

Думать о чем-нибудь подобном при Морисе Дюплесси было абсурдно — но Латрю твердо решил доказать Майклу Логану, что его черная сутана — это просто ткань, а не броня. Как и всегда в тех случаях, когда Латрю случалось принять важное решение, он чувствовал азарт и нетерпение. Он затушил окурок, когда до конца сигареты оставалась еще добрая треть, потянулся к стоявшему на столе телефону — черному, блестящему, напоминавшему Клоду жука-оленя — и, откинувшись на спинку кресла, набрал номер прокурора.

— Логан, зайдите на минуту… — попросил отец Бернар. Майкл, поднявшийся по лестнице, прошел мимо закрытой двери в свою комнату и направился к двери отца Бернара, последней по коридору. Эта комната была заметно больше, чем спальни самого Логана и отца Бенуа. И обстановка в ней тоже была богаче, что было вполне понятно — Бернар возглавлял этот приход последние семнадцать лет, и в его комнате успели накопиться самые разные вещи, которыми неизбежно обрастает человек, ведущий упорядоченный образ жизни. Этажерка с книгами, лампа с атласным абажуром, патефон, груды каких-то старых журналов и брошюр, которые у Бернара то ли рука не поднималась выбросить, то ли ему просто не хотелось заниматься этим хламом. Ситцевые занавески и светло-коричневые, с золотистым блеском, шторы «под парчу». Пришпиленная к обоям фотография Пия XII, темное распятие с обилием каких-то четок, крестиков и медальонов, висевших на нем, как на гвозде. У Майкла обстановка этой комнаты каждый раз вызывала затаенную улыбку — до того она напоминала ему спальни некоторых набожных пожилых дам, которых ему приходилось посещать во время их болезни. Впрочем, может быть, все дело было в том, что он просто слишком редко бывал «в гостях» у своего начальника. В отличие от Бенуа, который проводил здесь почти каждый вечер, Майкл предпочитал уединение. Бернар с Бенуа играли в шахматы и шашки, пили чай, слушали радиоприемник или ставили себе пластинки из коллекции отца Бернара — следует признать, весьма объемной и подобранной со вкусом — а Майкл сидел у себя в комнате, отгороженный от их приемника и патефона пустой спальней Бенуа, и читал книги. Все были довольны.

Приглашение в комнату настоятеля посреди бела дня, в отличие от предложений заглянуть «на чашку чая» вечером, обычно ничего хорошего не означало. В прошлый раз, когда Бернар вот так же пригласил его к себе, он сообщил Майклу о том, что ему звонили из Монреаля — отец Логана попал в больницу. Драматизм того звонка, как потом оказалось, совершенно не соответствовал реальному положению вещей — довольно быстро стало ясно, что за этой госпитализацией не стоит ничего особенно серьезного, и срочно извещать Майкла Логана было даже не нужно — отец вполне мог бы изложить все обстоятельства в письме. Но благополучная развязка того дела не смогла полностью вытеснить из его мыслей тягостное впечатление от того разговора — и сейчас Майкл переступил порог комнаты настоятеля с саднящим, неприятным чувством дежа вю.

Судя по лицу отца Бернара, сегодняшний повод для беседы был не более приятным, чем в тот раз.

— Послушайте, — сказал он Майклу, когда они оба сели в кресла рядом с низким столиком, на котором Бернар и Бенуа играли в шашки, шахматы и домино. — Я, может быть, не должен это с вами обсуждать, но я…

Бернар запнулся. Судя по его лицу, он положительно не знал, как подступиться к делу.

— С вами говорил месье Латрю? — предположил Логан, желая вывести своего настоятеля из затруднения. — Не мучайте себя, отец Бернар. Если вы не знаете, как мне сказать, что полиция подозревает меня в убийстве месье Вийета — то не волнуйтесь, мне это и так известно. Инспектор Латрю пока не выдвинул обвинения, но направления собственных мыслей он от меня не скрывал. Я вполне представляю, что он думает…

— Дело не в том, о чем он думает! — взорвался Бернар, как будто утешающие интонации Майкла были для него нестерпимы. — Он спросил меня, где я был вечером с одиннадцатого на двенадцатое сентября, между десятью и одиннадцатью вечера. Я сказал, что был в этой комнате — мы с отцом Бенуа играли в шахматы. Этот ваш инспектор Латрю выразил удивление — не слишком ли позднее время для игры? Вы с отцом Бенуа всегда играете так долго?.. Я сказал — нет, обычно мы расходимся по разным комнатам примерно в полдесятого, но в этот раз у нас была сложная партия, и мы засиделись дольше, чем обычно. Этот Латрю — просто пиявка, а не человек. Он заставил меня по ходам пересказать ему всю партию — хотя сам он в шахматы не играет и даже не знает, что такое ферзь! Он спутал его со слоном. Но он переписал в блокнот все, что я ему говорил, каждое «слон на e-4» — а потом без всякого стеснения отлистал свой блокнот назад и стал сличать эти записи с тем, что он вытряс из Бенуа.

Логан вздохнул.

— Не принимайте близко к сердцу, — сказал он. — Это просто его работа. Он ни в чем вас не подозревает…

— Знаю! В этом и проблема. Латрю сказал мне о том, что в день убийства рядом с домом месье Вийета видели человека в сутане. Он сказал, что прокурор дал санкцию на проверку алиби всех священников из ближайших приходов. Они проверили двадцать семь человек. Латрю не сказал этого прямо, но обиняками дал понять, что, по их данным, алиби нет только у _вас_.

Майкл ощутил страшную усталость.

— А месье Латрю не сказал вам, с чего он взял, что человек в сутане — обязательно священник? — спросил он. — В конце концов, количество людей, способных надеть на себя сутану — куда больше, чем двадцать семь человек…

— Да, разумеется. _Мне_ вы этого можете не объяснять. Какой священник вообще способен на подобное! — сказал Бернар. Логан подумал, что это — не совсем то, что он имел в виду, но поддержка отца Бернара сейчас была последним, что у него оставалось, так что Майкл промолчал. — Этот Латрю просто не знает вас так, как знаю я. Вы прекрасный священник. Ваша репутация безупречна…

«Это ненадолго» — подумал про себя Логан, думая про миссис Барфилд — про их встречу вечером на набережной, про то, как Рут Барфилд поспешила в церковь после звонка из полиции, как они с миссис Барфилд стояли под одним зонтом, и любой из его прихожан, услышав про Рут Барфилд, вспомнит, как он о чем-то беседовал у церкви с очень красивой, очень ухоженной и очень мирской женщиной.

Но вслух Логан сказал:

— Спасибо, отец мой.

Все мессы на сегодня были уже закончены, до вечернего розария оставалась еще масса времени, а наверху его ожидали наброски воскресной проповеди, которыми надо было заняться немедленно — если он не хотел, словно плохой семинарист — или пусть даже не плохой, а просто безалаберный, как почти все ученики в шестнадцать-двадцать лет — пытаться судорожно, наскоро и кое-как закончить работу прямо накануне того дня, как ее необходимо сдать. Но Логан не пошел наверх, а возвратился в церковь. После беседы с Бернаром он испытывал настоятельную потребность привести мысли в порядок и немного успокоиться. «Молитва — самая удобная форма прокрастинации, — с улыбкой говорил отец Морен. — Ты не делаешь то, что должен, и при этом тебе не в чем себя упрекнуть…». В переводе с довольно специфического языка отца Морена на обычный человеческий язык это значило — вы злоупотребляете, Логан. Говорите самому себе, что не выполнили какую-то работу должным образом, потому что готовились к исповеди — и ваша совесть спокойна, потому что вы действительно готовились, и потому что упрекнуть кого-то в слишком серьезном подходе к исповеди — это нонсенс. Особенно если речь идет о будущем священнике. Но у священника есть и другие обязательства. И в настоящей жизни невозможно удовлетвориться тем, что вы хорошо сделали «хотя бы что-то». В настоящей жизни, Логан, нужно сделать все, что нужно. А насколько хорошо это у вас получится — это уже другой вопрос…

Впрочем, в нынешних обстоятельствах даже отец Морен наверняка не упрекнул бы Логана за то, что он предпочел церковь работе над проповедью.

Уж скорее, он бы его пожалел.

Майкл сейчас был совсем не против, чтобы кто-то его пожалел.

Он вошел в церковь, погрузил пальцы в кропильницу, перекрестился. Прошел по проходу, но остановился, не доходя до первых рядов скамей и алтаря.

Cor mundum crea in me, Deus, et spiritum rectum innova in visceribus meis…

— Pater.

Логан вздрогнул. То ли Келлер вошел слишком тихо, то ли он так погрузился в свои размышления, что не слышал его шагов. Он смотрел на Логана напряженно, почти вопросительно.

— Pater, вчера, когда вы были у мадам Брюшон в ее азиле, у нас здесь была полиция. Инспектор допросил сначала отца Бенуа, а после этого отца Бернара.

— Знаю, — сказал Логан.

— Как вы думаете, что им было нужно?

Логан на мгновение прикрыл глаза.

— Отто, мы в церкви. Я пришел сюда молиться, а не размышлять о том, что им было нужно, — сказал он. Поморщился от вырвавшейся у него бестактности. То, что он называл Келлера «Отто» в своем сне — это еще куда ни шло. За сны люди не отвечают. Но без спроса называть по имени того, кто на тебя работает — это уже хамство…

— Простите, мистер Келлер. Я не должен был обращаться к вам так фамильярно, — сказал Майкл. — Я имел в виду, что я хочу побыть один.

Он хотел отвернуться, но Отто сделал такое движение, как будто собирался ему помешать, и Логан остановился, не желая проверять, действительно ли Келлер схватит его за рукав.

— Поговорите со мной, Pater.

— О чем? О полиции?.. Как я уже сказал, это не тема для беседы в церкви. И потом — я вообще не вижу смысла в таком разговоре. Разве это обсуждение может хоть как-то повлиять на то, как будет развиваться это следствие? Пускай месье Латрю занимается своим делом — а я буду заниматься своим.

— Вы — может быть. А я?

— Вы у меня об этом спрашиваете?.. — с легкой досадой спросил Логан.

— Я не сплю, — сказал Келлер. В это легко было поверить — глаза у него были красными от бессонницы, с сеточкой лопнувших сосудов, с набрякшими веками. — Альма спрашивает, что со мной, а я не могу ей ответить. Я хожу по дому — и все время думаю, что они придут и заберут меня. Это чудовищно. Если бы я все еще верил в Ад, я бы подумал, что, может быть, мне все это только кажется. Может быть, я просто умер, а все это — Ад. Сегодня ночью я лежал в постели и думал о том, что, если смысл Ада — в том, чтобы люди считали все происходящее реальным, то я даже не могу установить, что это Ад.

— Cолипсизм опровергнуть невозможно, — согласился Логан машинально. — Я хочу сказать…

— Я знаю, что такое солипсизм! — со злостью сказал Келлер. — Я не всегда подстригал кусты и наливал кому-то кофе, мистер Логан.

— Извините, — неловко отводя взгляд, произнес Майкл. — Я не хотел вас обидеть… Что до ваших слов об Аде — думаю, что я вас понимаю. Но проблема в том, что _в этом_ деле я ничем вам помочь не могу. Есть ситуации, в которых люди вообще бессильны. В вашем положении помочь способен только Бог.

— И поэтому вы все эти дни проходите мимо меня, словно мимо пустого места, и молчите?.. — почти гневно спросил Отто Келлер. На Майкла он смотрел с таким негодованием, с которым человек, истекающий кровью, посмотрел бы на врача, который не считал бы своим долгом остановить кровь, а продолжал бы, например, спокойно сидеть за столом и поедать свой стейк.

— Что вы хотите, чтобы я сказал? — устало спросил отец Логан. — Меня, может быть, скоро арестуют.

Лицо Отто потемнело.

— Я так и знал. Вы ждете, чтобы я пошел и сдался. Вы ведь этого хотите?.. Пусть даже это убьет мою жену. Вам все равно. Вы специально меня игнорируете, Логан. Хотите, чтобы я не выдержал, пошел туда и все им рассказал…

Майкл поднял руку — жестом человека, у которого закончились слова, закончилось терпение, закончилось вообще все. Он чувствовал, что, если он сейчас откроет рот — то скажет что-нибудь такое, что ни светский человек, ни, уж тем более, священник не должен говорить в Божьем храме.

Воистину, худших результатов при попытке помолиться и возвратить себе душевное равновесие нельзя было даже представить. Он махнул рукой и, обойдя Келлера стороной, быстро вышел из церкви.