Дьяволы не мечтают (гет)

Зима 1996 г. — весна 1998 г.

Боги, какой это был ад! Оставалось лишь пить. Он и запил — крепко, по-настоящему. Ни о какой службе, ни о каких боевых операциях речи уже не шло — какие операции под командованием безумца? А в том, что возродившийся Лорд безумен, у Долохова даже сомнений не было. Ни секунды. Вот как увидел его сразу же после Азкабана — так никаких и не осталось. Сидел тогда в ещё целом и вполне роскошном кабинете Малфоя — и понимал, что агония их всех ждет долгая — зато тяжёлая и мучительная. И как из кабинета вышел — так пить и начал. Потому что так лихо про… тут следовало бы вставить одно очень грубое славянское слово, но можно выразиться и иносказательно: потратить свою жизнь вот на это — и не просто свою, и не одну только жизнь! Где-то там… он сам не желал, хотя и очень, до воя просто хотел — знать, где — была она. Они… Его тайная — слава всем, всем богам, какие только есть в этом, том и какие там ещё есть мирах — жена, его сын и его дочка, которую он никогда не видел и уже не увидит. Родилась ли она? Какая она, эта девочка? Каким стал тот мальчик, которого он запомнил — ему ведь сейчас уже должно быть… двадцать, да. Двадцать лет… дьявол, он очень надеялся, что тот будет умнее, чем оказался в том же возрасте он сам. А о жене думать себе запретил — но сломался, когда получил с какой-то странной совой коротенькую записку, написанную по-русски знакомым почерком: «Они далеко — и в порядке. Девочка.» Один-единственный человек мог ему написать это… и написал.

А вскоре его убили… Долохов тогда сразу же сжёг записку — а вот с пеплом расстаться не смог, растёр его платком и таскал тот в кармане, связанный в тугой узел, наложив всякие защитные чары. Только этот пепел у него и остался… он когда впервые об этом подумал — пил и смеялся, что, мол, символично… Он вообще пил столь откровенно, что даже окружающие это заметили, так же, как и заметили, что и в рейды он теперь пьяным ходил — словно бы поскорей рвался к смерти, да та всё обходила и обходила его… он даже в Азкабан ещё раз умудрился попасть — и ему там даже слегка полегчало, как ни странно, потому что там было тихо и не было этого… пресмыкающегося. Правда, и водки не было тоже… Но Азкабан снова закончился — и Долохов оказался на своём старом месте. Он занялся тем же самым: пил, дрался — и снова пил, потом просыпался с диким похмельем (как раз сейчас он и познакомился с ним — прежде никогда до такого не доходило — то ли он был моложе, то ли… он знать ничего не желал ни о каких причинах, не встречался — и всё) и снова шёл драться… Но хуже похмелья была тоска — жуткая, раздирающая его изнутри, тоска по ней, по его навсегда потерянной женщине, по своим навсегда потерянным и так бездарно потраченным годам, по потерянной ещё до рождения и так никогда и не виданной родине… последнее было почти что смешно, и он даже смеялся — почему-то всегда в одиночестве. Он так и прожил те два… два с половиной года — в бессмысленных и бесконечных драках, густом алкогольном тумане, выгрызающей душу глухой тоске и Азкабанской камере, ставшей почти родной, и когда, наконец, Нарцисса Малфой поднялась и громко, на всю поляну сказала:

— Мёртв, — воспринял это как собственный приговор.

Потому что та жизнь, что теперь ему — да и всем им, только вот ему глубоко наплевать было на всех — предстояла, к дьяволу была ему не нужна.

Потом они долго шли — в школу. Ту самую чужую школу… кажется, он вяло удивился тому, что её так легко удалось взять, и подумал сквозь ставший привычным алкогольный туман, что Думштранг ни за что бы не пал так быстро … а потом и о том, как странно будет умереть в чужой школе.

А потом начался бой… его бой. Последний… И когда сумасшедшее по своей силе Редукто этого маленького полугоблина отшвырнуло его к стене, Долохов успел только подумать, что ему, кажется, всё-таки повезло умереть так, как он всегда и хотел — в бою.

Апрель 1998 г.

…А за несколько дней до этого в далёком-далёком городе, названном именем ангелов, Ивана Долохофф сняла с личного счёта большую часть имевшейся на нём суммы и отнесла эти деньги в маленькую неприметную лавочку, в которую, кажется, никто и никогда не заглядывал.

— Мне нужен портключ ко мне домой, — сказала она.

— Это законно, — кивнул маленький, не имеющий, кажется, не только возраста, но и пола китаец.

— Я знаю.

— Откуда вы планируете возвращаться?

— Откуда угодно.

— Универсальный портал стоит дорого, — сказал тот.

— Я знаю цену, — она выложила деньги на прилавок. Китаец, не пересчитывая, смахнул их куда-то вниз своей рукой, похожей на птичью лапку, и кивнул:

— Вы принесли вещь?

Ивана протянула ему теннисный мяч.

— Он должен работать для нескольких человек, — на всякий случай сказала она. — Я планирую приглашать гостей.

— Разумеется. Ждите.

И ушёл, забрав принесённые ей расчёты.

Май 1998 г.

Найти тех, кто называл себя сторонниками нового порядка и преданными слугами Лорда Волдеморта, оказалось совсем легко — Ивана даже не ожидала такого. Практически чуть ли не на дверях министерства висело объявление о том, куда и когда нужно прийти, если желаешь вступить в «новую армию». Остановилась Ивана в самом простом маггловском отеле недалеко от входа на Диагон-элле и пару дней жила там, каждое утро и каждый вечер покупая «Пророк» и проходя по аллее, читая объявления и слушая разговоры. С собой у неё была неприметная коричневая мантия, старая и заштопанная — её она и надела, когда наконец было объявлено о том, что чуть ли не завтра состоится решающая битва, поучаствовать в которой — значит собственными руками сотворить кусочек истории… или что-то подобное, столь же пафосное.

Она и пошла… Никто её ни о чём не спросил — она незаметно прибилась к егерям в арьергарде и пошла с ними вперёд, совсем незаметная в своей потёртой старенькой мантии: тут было много таких, ободранных… Иване нужно было попасть на передовую: зная мужа, она ни секунды не сомневалась, что он будет там, возглавлять атаку — прорвется одним из первых. Её пропускали — вернее, просто не мешали идти, и этого было достаточно.

Ивана увидела его ещё издали. Стояла — и наблюдала, никем не замеченная и никому не интересная. А потом, когда началась эта безумная дуэль, с забавным на первый взгляд коротышкой, стала быстро пробираться вперёд. И успела в последний момент выставить щитовые чары — слабенькие совсем, потому что она никогда не умела их выполнять правильно, но хотя бы такие. Когда её муж влетел в стену и рухнул на камни без чувств, она метнулась к нему, подобрала с пола его упавшую палочку, схватила за руку — и, вложив в грязную безвольную ладонь белый теннисный мяч, накрыла её своей рукой и сжала, активируя портал.

Но в пылу битвы никто этого не заметил.

…Первое, что почувствовал Долохов, когда сознание всё-таки начало к нему возвращаться — досаду, вполне сопоставимую по силе с отчаянием. Он был уверен, что всё закончилось! Он должен был умереть… должен! Еле ворочая языком, он выругался — и услышал:

— Тоничек…

А потом почувствовал, как его губ касаются… нет, этого быть не могло. Он открыл глаза — и увидел прямо перед собою её.

Янушку.

И почему-то мгновенно поверил в то, что она — реальна. Может быть, потому, что она выглядела куда старше, чем когда он видел её в последний раз — а может быть, потому, что он никогда, даже в самом сильнейшем подпитии, не страдал галлюцинациями.

А может, просто потому, что хотел верить.

— Ты, — проговорил он с невероятнейшим изумлением и счастьем.

— Я, — сказала она, улыбнувшись — и вновь целуя его. И теперь он ответил — едва шевеля онемевшими почему-то губами, но даже ими чувствуя самый прекрасный вкус на земле — её вкус.

Они целовались и целовались — как любовники после долгой разлуки, и поскольку у него не было сил хотя бы просто обнять её, она сама сделала это: обняла и легла сверху, прямо поверх одеяла, одетой, и закинула его непослушные ещё руки себе на плечи и спину. Она целовала и целовала его лицо — каждый кусочек, каждый миллиметр, а он смеялся — и никак не мог остановиться, потому что когда ты из самого настоящего ада вдруг попадаешь на небеса, остаётся только смеяться и таять от счастья, ибо что может дьявол сказать ангелу?

Конечно же, ничего…

— Я нашла тебя, — прошептала она наконец, останавливаясь и вглядываясь в его всё ещё покрытое пылью, копотью и бог знает чем ещё лицо. — Я тебя снова нашла.

— Нашла, — повторил он. — Янушка… Но… как? Откуда? Я…

Он никак не мог вспомнить и подобрать нужные слова.

— Я искала тебя, — сказала она, счастливо улыбаясь и беря его лицо в свои ладони. — И нашла. И успела забрать. Они никогда больше тебя не найдут. Ты больше не их. Ты мой. Только мой.

— Я… Янушка, — он похолодел. — Ты не… где мы?

— Дома, — она слегка развернулась, взяла его левую руку и развернула её, показывая ему внутреннюю сторону предплечья. — Всё закончилось, Тони. И больше я никогда и никуда тебя не отпущу. Ни к кому.

Он тупо смотрел на свою жутко грязную руку — грязь была кое-как стёрта, оставляя почти что чистое большое овальное пятно в центре — абсолютно чистое.

Метки не было.

— Как? — прошептал он ошеломлённо.

— Я не знаю, — улыбнулась она. — Я думаю, мы завтра прочитаем об этом в газетах. Ну, или послезавтра. Я не знаю, чем всё закончилось. Мне всё равно. Я просто забрала тебя.

— Забрала, — повторил он и признался, — я ничего не понял. Совсем.

— Я нашла тебя там… в этой, кажется, школе. И активировала портал. К нам домой. Вот и всё… видишь, как всё просто, Тоничек, — она улыбнулась и ласково провела подушечками указательных пальцев по его бровям.

— Домой, — повторил он. — Портал…

— Да, — она рассмеялась. — Ты дома.

— Дома, — послушно произнёс он — и спросил: — А где это? Дом?

— В Лос-Анжелесе.

Он качнул головой — название ничего не сказало ему. «Лос»… Испания, что ли?

— Это в Калифорнии. В Соединённых Штатах. Мы за морем, Тони. Мы очень-очень далеко оттуда.

Он снова и сразу поверил. Потому что если это даже и галлюцинация или безумие — он не против. Пускай.

— Поцелуй меня, — попросил он. — Пожалуйста, Янушка. Девочка, — прошептал он по-русски.

И она поцеловала, конечно же…

Стук в дверь показался им оглушающим.

— Мама? — произнёс из-за неё мужской голос.

— Приготовься, — шепнула мужу Ивана, вставая и торопливо поправляя одежду и волосы. — Входи, Алекс! — сказала она громко.

Приготовиться Долохов не успел: дверь открылась, и в комнату вошёл молодой высокий мужчина, широкоплечий и русоволосый. Но кроме цвета волос он, кажется, ничего больше не унаследовал от своей матери, в остальном будучи просто копией своего отца — тот словно смотрел на себя самого в двадцать лет, просто зачем-то не слишком удачно перекрасившего свою шевелюру.

— Вернулась! — воскликнул он, порывисто обнимая мать и прижимая её к себе. — Мама…

— Мы оба вернулись, — сказала она, отвечая на объятье сына и поворачиваясь к лежащему на постели мужчине. — Алекс, вот твой отец. Ты помнишь его? Хоть сколько-то?

Тот молча смотрел на Долохова, очень пристально и внимательно. Потом улыбнулся и сказал, переводя взгляд на Ивану:

— Помню. Но плохо. Я рад, что ты дома, но сейчас мне пора. Я зайду вечером, — он поцеловал её и, получив поцелуй в ответ, вышел.

— Ему сложно, — сказала она, возвращаясь к мужу и вновь обнимая его. — Он вырос… мне кажется, очень на тебя похожим.

— Тогда это будет очень непросто, — усмехнулся он. — Я себя помню в двадцать.

— Ему двадцать один, — улыбнулась она.

— Да не важно…

— …и у него уже есть свои дети.

— Дети? — растерянно повторил он.

— Дети, — рассмеялась она. — Ты уже дедушка, Тоничек. Они всего пару месяцев как родились, — пояснила она. — Двойняшки. Мальчик и девочка. У него чудная совершенно жена… но уж очень приличная, — она вновь засмеялась. — Да и сам он удивительно приличный мальчик… так странно.

Он слушал её потрясённо и думал, что всего этого просто не может быть — не бывает такого… чтобы у него — у него! — были внуки? И очень приличный сын? И невестка? Он же только что… там, в школе…

— Потом, — нежно сказала она, целуя его изумлённые глаза. — Всё потом, Тоничек… я знаю, нам всем будет очень-очень непросто. Очень-очень, — повторила она, прижимаясь к его щеке своей. — Как же я тосковала по тебе, Тоничек…

— Как и я, — он всё-таки сумел подчинить себе свои руки настолько, чтоб, наконец, самостоятельно прижать к себе свою женщину. — Я был уверен, что никогда больше не увижу тебя, девочка. Никогда, — повторил он, вздрагивая.

— Ты ошибся, — прошептала она. — Я тебя удивила, правда?

— Удивила? — он засмеялся. — Это… неверное слово. Вообще неверное.

— Тебя нужно вымыть, — решила она вдруг и села. — Пойдём.

— Да… нужно, наверное, — согласился он, не слишком-то веря в то, что это сейчас исполнимо.

— Я могу отлеветировать тебя, если ты хочешь. И я хочу сделать это сама.

— Отлевитировать? — глупо переспросил он.

— Вымыть! — расхохоталась она. — Ты встанешь? Ванная совсем рядом.

— Встану, — решительно сказал он.

И действительно встал, хотя только что сам в это не верил.