Гермиона и Дагворт-Грейнджеры (джен)

В семье Розье, из которой происходила Друэлла, мать Беллатрикс, Андромеды и Нарциссы, издавна любили красивую, прихотливую магию Востока.

Во времена крестовых походов один из Розье привёз во Францию ведьму-персиянку, стройную, как молодой кипарис, с тёмными глазами и тихим голосом. Она любила классическую персидскую поэзию — стихи Саади, Руми и Хафиза о розе и соловье — и говорила, что влюбленный мужчина должен уметь воспеть возлюбленную, как соловей воспевает розу.

От неё и остался в роду драгоценный рецепт волшебного порошка — пудры Розье. Ее толкли из высушенных лепестков ночной розы, серебряной пыльцы, шафрана, капли утренней росы и ещё нескольких ингредиентов, которые Главы рода Розье держали в секрете столетиями. Хранили её в серебряной коробочке, выложенной изнутри перламутром, чтобы пудра не грубела от времени.

Пудра слушалась только крови Розье. В чужих руках она оставалась просто душистым серым порошком с жемчужным отливом; зато на коже Розье оживала.

По старому семейному обычаю каждый жених этого рода в брачную ночь посыпал себя крошечной щепоткой этой пудры и ненадолго становился соловьём. Маленькая птица садилась у раскрытого окна, среди жасмина и роз, и пела для своей невесты, потому что человеческий голос не может выразить настоящую нежность.

* * *

После недавней кончины старого Этьена Розье, отца Друэллы, среди его вещей обнаружилось немало старинных магических редкостей: коробочки с забытыми составами, бутылки с джиннами, шкатулки с кровными замками, плоские сафьяновые папки с рецептами, записанными сразу на трёх языках — английском, французском и фарси.

Друэлла, как единственная наследница, должна была привести всё это в порядок и попросила мужа пойти с ней: ей не хотелось одной разбирать эти, возможно, опасные вещи.

Среди старинных мелочей Сигнус Блэк нашёл серебряный коробок с серо-жемчужной пудрой. Серебро было старое, потемневшее; по крышке вились узоры в виде побегов роз, а между ними сидела крошечная птица с открытым клювом. Под ней по-французски было выведено: Pour le sang de Rosier, le rossignol — «для крови Розье — соловей». Внутри лежала пудра с запахом сушёной розы, холодного пепла и чего-то восточного, тёплого, медового.

Сигнус тут же вспомнил старую семейную историю, усмехнулся — и посыпал Друэллу щепоткой пудры. Вскоре по спальне заметался разъярённый соловей и несколько раз попытался клюнуть Сигнуса в нос. Сигнус сперва смеялся, потом начал уворачиваться, а под конец был вынужден прикрываться подушкой.

Наконец соловей вспыхнул мягким серебристым светом, словно лунный луч на миг сгустился в живое пламя, и на ковре у кровати снова оказалась Друэлла — со слегка растрёпанными волосами и таким выражением лица, что всякий благоразумный супруг немедленно попросил бы прощения.

Она медленно выпрямилась, поправила волосы и посмотрела на Сигнуса.

— Решил повеселиться, да? Нашёл подходящее время, нечего сказать.

Сигнус, осторожно опустил подушку на кресло.

— Извини. Я хотел проверить, действует ли эта пудра на женщин.

— И, как вижу, проверил, — сказала Друэлла. — Весьма исчерпывающе.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, и весёлое озорство в комнате стало уходить.

— В Беллатрикс тоже есть кровь Розье, — прошептала Друэлла.

— Именно, — сказал Сигнус. — Теперь мы знаем, как её вытащить. В Азкабане не работают обычные заклинания и большинство артефактов, но эта пудра — ни то и ни другое. Она завязана на древнюю магию рода и на кровь Розье, и поэтому она там сработает.

* * *

В Азкабане свидания разрешались раз в три месяца. Камень там был сырым и просоленным; железо пахло старой водой, плесенью и тоской. Беллатрикс сидела на своей койке — измождённая, слегка безумная, худая, как клинок, и только глаза жили по-прежнему: тёмные, жадные, острые.

Сигнус жестом подозвал её ближе, словно хотел сказать что-то на ухо. Вместо этого он открыл серебряный коробок Розье и одним коротким выдохом сдул на дочь всю пудру без остатка.

«Должно хватить надолго. Хотя бы до Лондона», — подумал он.

Серо-жемчужное облачко вспыхнуло в тусклом воздухе, как растёртый между пальцами лунный свет, и осело ей на лицо, ресницы, волосы и плечи. Несколько крупинок легли на губы; Беллатрикс невольно вдохнула, и рот наполнился вкусом холодной розовой воды и пепла.

— Что это? — спросила она.

— Старинная пудра Розье, — так же тихо ответил Сигнус. — Скоро ты станешь соловьём. Не трать ни секунды. Лети в Блэк-хаус. Прямо к алтарю. Только к алтарю.

Он протянул ей шоколад, она впилась зубами в плитку и прошептала:

— А дальше?

— Дальше алтарь сделает своё.

Он ушёл, не оборачиваясь. Беллатрикс смотрела ему вслед.

Очень скоро на койке сидел черный соловей с жёстким, злым блеском в глазах. Он дёрнул головой, будто сам удивился собственной лёгкости, потом сорвался с места. Дементоры повернули к нему пустые лица, но птицам они были не страшны. Маленькая чёрная тень пронеслась по тюремному крылу, выскользнула в серый воздух над морем и, ни разу не оглянувшись, полетела туда, куда звала кровь: к Блэк-хаусу, к алтарю, к дому.

Сигнус тем временем аппарировал к Блэк-хаусу, спустился в алтарный зал и положил на край алтаря три вещи: тонкую ленточку из детской косы Беллатрикс, которую Друэлла когда-то сохранила; серебряное кольцо с чёрной звездой, которое Белла любила носить в двенадцать лет; и пустой коробок из-под пудры Розье, ещё пахнущий сухой розой, пеплом и восточным мёдом.

Потом он достал нож, надрезал ладонь и дал крови стечь на камень. Алтарь сразу выпил ее — медленно и жадно.

Тогда Сигнус опустил обе руки на камень и сказал алтарю:

— Дочь рода Блэк летит к тебе сквозь тьму и море; держи её, пока она не доберется к тебе.

Камень под его ладонями потеплел. Сигнус начертил на нём своей кровью знак пути, чтобы между домом и дочерью натянулась живая нить. Затем зажёг семь чёрных свечей и поставил их кругом: так Блэки вели своих родных через дорогу, беду и смертельную усталость. Он встал между кругом свечей и алтарём, не отнимая рук от камня, и начал кормить его силой и кровью, читая старое заклинание Блэков.

Свечи вспыхнули ровнее, по алтарю прошла тихая, тяжёлая дрожь — древний родовой камень услышал его призыв.

Дом Блэков умел одно лучше многих домов: не отпускать своих, если они ещё дышат. И далеко над серым морем маленькое сердце под чёрными перьями билось ровнее, чем должно было. Ветер хлестал её, соль ложилась на крылья, но алтарь тянул её к себе и подпирал снизу, как ладонью.

Беллатрикс долго летела над морем, уже почти из последних сил. Внизу одна за другой катились свинцовые волны, словно само море хотело вернуть беглянку назад. Несколько раз ей казалось: больше не выдержит, не долетит. Но зов алтаря Блэков держал её в воздухе.

Она добралась до Лондона, нашла Блэк-хаус, влетела внутрь и рухнула на чёрный камень.

Воздух в зале стал густым от родовой магии; запахло пеплом старого очага, полынью и звериной шерстью на зимнем холоде. Мелькнул профиль Хранителя рода — Грима. Где-то в глубине дома скрипнули балки; по стенам прошёл низкий, почти неслышный гул.

Азкабан и Метка въелись в Беллатрикс слишком глубоко. Простым очищением тут было не помочь, и алтарь выбрал древний путь: сжечь повреждённое, сохранить кровь, вырастить заново. На одно короткое мгновение в воздухе пахнуло жжёной розой и грозой. Потом всё стихло.

На алтаре больше не было птицы. На чёрном камне лежал младенец — девочка с чёрными волосами и ярко-синими глазами Блэков. Сигнус осторожно взял ребёнка на руки, завернул в тёмную мантию, подбитую мягкой шерстью, и прижал к груди.

— Здравствуй, дочка, — сказал он.

* * *

Утром в Азкабане объявили, что Беллатрикс Лестрейндж умерла ночью в камере. Там это никому не показалось странным. Начальство не стало или не захотело слишком пристально разбираться в том, что осталось на койке.

Новость разошлась быстро, но без особого шума. Беллатрикс считалась безумной преступницей, и такую смерть все приняли как естественное продолжение приговора. Согласно завещанию, составленному задолго до суда и заранее оставленному в Гринготтсе, её личный сейф и всё, что в нём находилось, переходили к ee родителям. Это тоже ни у кого не вызвало вопросов.

* * *

Сигнус вернулся с дочерью домой, сел у камина и несколько минут смотрел в огонь. В коридоре послышались шаги Друэллы.

— Чей это ребёнок? — тихо спросила она.

Сигнус поднял на неё глаза.

— Наш.

Он рассказал ей всё.

— Для всех это будет наша четвёртая дочь, — сказал он.

— Да. Так и объявим. И ее не будут звать Беллатрикс, — сказала Друэлла. — Беллатрикс умерла в Азкабане. Так будет лучше для ребёнка.

Младенец у неё на руках едва заметно шевельнулся, словно прислушивался.

— Как же мы назовём её? — спросил Сигнус.

Друэлла долго смотрела на маленькое лицо, на тёмные ресницы, на спокойное дыхание спящего младенца.

— Альциона. Самая яркая звезда в Плеядах.

Сигнус повторил про себя, будто пробуя имя на вкус:

— Альциона.

— Да, — сказала Друэлла. — Довольно с нас воительниц. Она вернулась к нам птицей. Пусть теперь её имя зовёт к тихой воде и ясному небу.⁽¹⁾

К ночи в детской уже стояла старая колыбель. Чары на окнах легли плотнее, огонь в камине горел ровно, и в тишине большого старого дома спала Альциона Блэк, четвёртая дочь Сигнуса и Друэллы.

1) Имя Беллатрикс значило "воительница". Имя Альциона (halcyon) — название красивой и умной птицы, символизирующей тихую воду и ясное небо

Вернуться к тексту