Роза и жасмин (гет)

Утром дворец напоминал разворошённый улей. Во всех его частях — от кухонь до парадных залов — кипела лихорадочная подготовка. Воздух был напоён запахом цветов, горячего воска для паркета и ароматом сладостей — повара знали, что и императрица, и герцог ужасные сластёны.

В покоях Марианны царила более сдержанная, но не менее напряжённая атмосфера. Лиана, уже в своём изящном, но относительно простом свадебном наряде (разный статус, разные церемониальные сложности — её платье, причёска и макияж были куда менее трудоёмкими, чем у императрицы), еле заставила Марианну выпить хоть несколько глотков чая и проглотить кусочек бисквита.

— На пустой желудок и от волнения может стать плохо, ваше величество, — настаивала она мягко, но непреклонно. — Хоть немного. Вам нужны силы.

Благо, что её собственный образ был готов, и теперь фрейлина, умудряясь сохранять безупречный вид, ловко помогала взволнованным служанкам: поправляла складки на невероятном, усыпанном кристаллами и вышивкой платье Марианны, подавала шпильки парикмахеру, успокаивающе касалась плеча императрицы, когда та слишком напряжённо смотрела в зеркало.

Всё было почти готово. Перед огромным зеркалом стояло видение в белом и бриллиантах — императрица, собранная, сияющая и… невероятно бледная. Её взгляд метнулся к Лиане, отражавшейся рядом.

— А если он… передумает? — вырвалось у Марианны шёпотом.

Лиана, мгновенно оценив присутствие слуг, сделала два бесшумных шага вперёд, закрывая собой императрицу от лишних глаз, и взяла её холодные пальцы в свои:

— Ваше величество, знаете, что я вижу каждый раз, когда он на вас смотрит?

Она выдержала паузу, заставляя Марианну сосредоточиться:

— Я вижу человека, который нашёл свой ориентир после долгих лет блужданий в метели. Он смотрит на вас так, будто вы — единственная твёрдая земля под его ногами во всей Вселенной. «Передумает»? Да он скорее законы физики отменит.

Марианна хотела что-то сказать, но Лиана мягко, но настойчиво продолжала, слегка сжимая её руки:

— Он прошёл через огонь и лёд, чтобы сегодня стоять здесь. Рядом с вами.

Взгляд Лианы был твёрдым и обнадёживающим.

Ледяной ком страха в груди Марианны начал таять, сменяясь тёплой уверенностью. Она медленно выдохнула и кивнула Лиане.

* * *

Альтаир вошёл в покои Зейна без стука. Внутри царила деловая атмосфера. Маркус, уже в парадном мундире со всеми регалиями, с родительской строгостью поправлял складки на форме Кая, негромко ворча:

— …Еле вырвал тебя из лап твоей матери, будь ты неладен. Она бы тебя ещё час тискала и причитала. Хотя… её можно понять. Единственный сын наконец женится. Но здесь, слава богам, ей делать нечего.

Кай стоически терпел, лишь изредка бросая умоляющие взгляды на Зейна, который стоял у окна, уже полностью готовый, безупречный и спокойный.

— В покоях императрицы ситуация аналогичная, — сухо усмехнулся Альтаир, подходя. — Близость к Марианне избавила мою дочь от необходимости многочасового общения с будущей свекровью в этот знаменательный день. Удобно, как ни крути.

Он обвёл взглядом всех присутствующих:

— Ну что, герцог, полковник, — его взгляд скользнул по Каю, — адъютант. Скажите мне, что тут всё и все готовы. Я вас умоляю, — он произнёс это с картинным, немного театральным вздохом, но под шутливой интонацией сквозило желание услышать простое «да».

Зейн отвернулся от окна и посмотрел на Альтаира:

— Мы готовы, канцлер. Все на своих местах. Все знают свою роль, — он сделал небольшую паузу, стараясь, чтобы голос прозвучал искренне и тепло. — Спасибо. За всё.

Альтаир взглянул на него, на этого мужчину, сильного, готового. Он не должен был стоять здесь один. Рядом с ним по протоколу должны были быть ещё двое: Александр д’Винтер, гордый и строгий, поправляющий сыну аксельбант, и сам император Эдвард, с лёгкой улыбкой наблюдающий за суетой. «Ох уж эта троица», — как прозвали их в Академии за неразлучность. Хитрый шпион, блестящий стратег и мудрый наследник.

Остался лишь он один. Хитрый и живучий. Переживший всех, носивший свою боль тихо, не позволяя ей ни сломать себя, ни превратить в оружие слепой мести. Он выстоял, чтобы быть здесь. Ради всех них.

— Они бы гордились тобой, Зейн, — произнёс Альтаир спокойно и на удивление искренне, без обычной сухости. Голос звучал чуть хрипло. — Надрали бы уши, конечно, за твой идиотский план, да так, что звёзды бы в глазах стояли… — Он на мгновение закрыл глаза, словно видя эту картину. — Но, будь они живы, тебе бы такая дурость в голову не пришла. И женили бы вас, наверное, сразу после её выпуска из Академии. А трона… трона бы ей не видать ещё лет двадцать, точно, — он с лёгкой грустной усмешкой покачал головой. — Потом бы мы, старые ворчуны, все вместе уговорили бы Эдварда передать бразды дочери. Потихоньку. Без этой… кромешной тьмы вокруг.

Зейн слушал, и в его горле встал ком.

— Я знаю, — тихо ответил он. — И потому сегодня мы вернём хоть часть того, что у них отняли. Их покой. И право их детей на нормальную жизнь.

Альтаир кивнул, и в его взгляде вновь зажёгся знакомый беспощадный блеск:

— Именно. Тогда за дело. Ладно, марш в зал, господа, — Альтаир отряхнул невидимую пылинку с рукава, собираясь с мыслями. — Я пойду проверю невест. Мне, как ни крути, обеих вести к алтарю.

И на миг, всего на одно неуловимое мгновение непробиваемая маска канцлера дрогнула, и сквозь неё проглянула печаль. Он шёл отдавать свою дочь — надежду, радость и боль любого отца. Но он шёл отдавать и чужую дочь. Ту, чей отец, его лучший друг, не мог этого сделать.

И Александр д’Винтер не мог сейчас хлопать сына по плечу, ободряя последней шуткой. А Камилла, Катерина и его Эли… Они суетились бы сейчас в покоях невест, поправляли бы им причёски со смехом и слезами счастья. Их не придется шутливо, но настойчиво выпроваживать на места в первом ряду.

Вся эта нормальность была украдена. И он, Альтаир, остался единственным, кто мог хоть как-то, формально, символически восполнить пустоту. Быть отцом для обеих. Быть старшим для Зейна.

Альтаир встретился взглядом с герцогом, в их глазах было полное взаимопонимание:

— Не задерживайтесь, — лишь сказал он, и его голос снова стал ровным и деловым. — Они ждут.

* * *

Альтаир вошёл в солнечные покои императрицы, где царила непривычная тишина после ухода служанок. Его шаги по паркету прозвучали чересчур громко.

— Я надеюсь, невесты готовы? — начал он своим обычным, слегка сухим тоном. — Я помню про «задержаться на полчаса — это традиция», дамы, но всё же… Я уже здесь, всё в зале готово, и…

Он поднял взгляд и застыл. Слова застряли у него в горле.

Перед ним стояли они. Марианна в ослепительном струящемся белом и усыпанном блестками, похожими на иней на рассвете. И Лиана — в изящном серебристо-голубом, словно отражение первой росы в спокойных водах. Но дело было не в платьях. Дело было в них самих.

Они были прекрасны не просто красотой юности. Они были прекрасны своим счастьем. Оно светилось в их глазах, в лёгких улыбках.

Всё, что он собирался сказать — про график, про традиции, про долг, рассыпалось в прах. Он мог лишь смотреть, и в его обычно холодных глазах вспыхнуло что-то тёплое, гордое и бесконечно грустное одновременно.

— Вы… — с трудом выдавил он из себя, и голос звучал необычно тихо и с хрипотцой. — Вы выглядите… совершенно.

Больше он ничего не мог добавить. Одного этого слова, сказанного с неподдельной отеческой нежностью, было достаточно.

Девушки, словно сговорившись, синхронно сделали шаг навстречу. Каждая мягко взяла его под руку: Марианна — справа, Лиана — слева. В руках у Лианы был изящный букет из тёмно-бордовых лилий — цветов, напоминающих о каплях крови, и о благородной, преодолевшей тьму страсти. В руках Марианны — пышные, безупречные королевские красные розы, символ любви, власти и той самой «Алой Розы», которой она была для своей Империи.

Альтаир почти неслышно вздохнул, собирая в кулак всю свою волю. Грусть и гордость сплавились в нем в одно твёрдое, непоколебимое чувство — решимость.

— Ну что же, мои прекрасные леди, — произнёс он, — пора. Пойдёмте к вашим дуракам. И покажем всем остальным, что такое настоящая сила.

* * *

Парадный зал был переполнен. Под сводами, расписанными сценами из истории Империи, гудел нарядный, пёстрый муравейник из придворных, военных в парадной форме, дипломатов и избранных представителей прессы. Воздух дрожал от приглушённых разговоров, шелеста шёлка и предвкушения исторического события.

У алтаря, под сенью огромного герба д’Винтеров, переплетённого с императорской розой, стояли женихи. Зейн в мундире главнокомандующего, усыпанном наградами, и с мечом, затянутым в ножны, казался высеченным изо льда — спокойным и непроницаемым. Кай рядом с ним в форме фрайзельского гарнизона был чуть более подвижен, но так же собран. Благо их страховали шаферы — двое тех самых теней, верных связистов Зейна, стоявших чуть поодаль. Их безупречные мундиры скрывали лёгкое компактное оружие.

Внезапно аккорд органа разрезал гул толпы. Все замерли. Лакеи распахнули массивные двери в дальнем конце зала. Послышался восхищённый, сдержанный вздох сотен гостей, слившийся в единое «ах».

Зейн и Кай замерли у алтаря, стоя спиной к дверям.

По старой традиции они не могли обернуться. Увидеть невест они должны были лишь в тот момент, когда Альтаир подведёт их и торжественно передаст из рук в руки.

Когда сзади послышался сдавленный восхищённый шёпот их шаферов и пары ближайших друзей («Чёрт, Зейн, она неземная…», «Кай, старина, ты счастливчик…»), оба жениха, не сходя с места, лишь раздражённо и почти синхронно шикнули.

Альтаир, подвёл девушек к алтарю и приготовился к первой фразе обряда, обращаясь к Зейну, но тут Марианна чуть сжала его локоть.

Она встретилась с ним взглядом и едва заметно кивнула в сторону Лианы и Кая.

Альтаир удивленно приподнял бровь и почти сразу незаметно склонил голову. Он перевёл взгляд на Кая и произнёс громко и чётко, обращаясь уже к нему:

— Кто берет мою дочь в жены и отныне ручается за чистоту её помыслов?

В этот момент Кай наконец получил право обернуться. И когда он увидел Лиану — сияющую, гордую и бесконечно любимую, всё его кажущееся спокойствие разбилось о простую человеческую нежность. Он забыл про зал, про протокол, про всё.

Альтаир переложил руку Лианы из своей в протянутую руку Кая.

Затем произнес, наконец, обращаясь к Зейну:

— Кто берет эту женщину в жены и отныне ручается за чистоту её помыслов?

Зейн обернулся. И мир для него остановился.

Зал, музыка, сотни глаз — всё это растворилось, исчезло, превратилось в белый шум.

На миг он забыл как дышать, забыл обо всём, кроме неё.

Марианна. Его девочка из воспоминаний, его императрица из кошмаров одиночества, его любовь. Она стояла там, залитая светом, падающим из высоких витражей, и была совершенством.

Он видел, как её губы тронула едва уловимая, самая сокровенная улыбка, предназначенная только ему, как её пальцы слегка сжали букет роз.

Альтаир, наблюдавший за ним с едва заметным одобрением в уголках губ, передал ему руку императрицы.

Церемония была намерено короткой. Максимально короткой из возможных для императорской свадьбы. Предупрежденный священник опустил все пространные благословения и пышные, многословные клятвы. Они были ни к чему. Ни для одной из пар.

Обмен кольцами прошёл почти молниеносно. Женихи успели лишь на мгновение встретиться взглядом с невестами.

И тогда священник воздел руки, и его голос, усиленный акустикой зала, прозвучал нарочито громко и торжественно:

— Объявляю вас, перед лицом Закона и Трона, мужем и женою! И вас — мужем и женою! По древнему праву и по воле ваших сердец… Вы можете поцеловать своих невест!

В зале послышался одобрительный гул. Но для четырёх человек в центре время снова замедлилось. Наступил тот самый момент, на который они и заманивали врага. Тот, когда все взгляды прикованы к ним, а сердца максимально открыты.

Зейн и Кай повернулись к своим жёнам. На их лицах была не только нежность и любовь, но и полная боевая готовность. Они знали, что сейчас их губы соприкоснутся не просто так. Это будет спусковой крючок для опасной игры.

Губы Зейна коснулись губ Марианны — нежно, но с решимостью.

В ту же секунду его свободная рука метнулась к рукояти меча, а по другую сторону алтаря Кай резко отстранил Лиану, вставая перед ней как живой щит. Но Лиана уже выхватывала из складок платья два тонких клинка — её знаменитые «жала».

Весь зал застыл, заворожённый кульминацией. И в этой тишине прозвучал первый выстрел.

Он пришёлся не в пару у алтаря, как ожидалось, а в потолок, осыпая гостей осколками лепнины. Отвлекающий манёвр. Крики, давка, паника — всё как по плану «Консорциума». Из толпы вырвалось пять-шесть фигур в ливреях слуг и мундирах средней знати, устремившись к алтарю.

Но план «Консорциума» умер, даже не начавшись.

Зейн взмахнул рукой, и от пола взметнулась стена гладкого, зеркального льда в человеческий рост. Она не защищала, но ослепляла, скрывая алтарь из прямой видимости.

Лиана исчезла. Не физически — её серебристо-голубое платье слилось с отражениями в ледяной стене, а потом она материализовалась уже за ней, среди нападавших. Её клинки работали не для убийства, а для мгновенного обезвреживания — точные удары по рукам, шее, коленям. Её магия тени скользила за спинами, путая и оглушая.

Марианна не отступила. Она резко сбросила шлейф платья, и в её руке вспыхнул короткий элегантный энергетический кинжал — дар отца, который она носила с тех пор, как стала императрицей. Когда один из «слуг», прорвавшись сквозь отражённый хаос, бросился на неё, она не дрогнула. Её удар был точным — кинжал вошёл в соединение бронежилета на плече, кратковременно парализовав нерв. Нападавший рухнул.

Кай и шаферы контролировали периметр. Их выстрелы (приглушённые, несмертельные) били точно в ноги тем, кто пытался обойти лёд или зайти с фланга. Они не суетились. Это была зачистка.

И тут случилось то, чего «Консорциум» не предусмотрел. Трое из нападавших, вместо того чтобы атаковать, развернулись и ударили по своим же со спины. Это были люди Альтаира, внедрённые за последние три недели. Их «измена» была последним гвоздем в гроб операции «Консорциума». Сопротивление в центре зала рухнуло за считаные секунды.

Гул паники ещё не успел стихнуть, когда Альтаир, стоявший у края алтаря, крикнул Зейну:

— Усыпальница! Он пошёл туда!

— Лиана! Контур! — бросил Зейн, уже отступая к потайной панели за троном.

Марианна шагнула вперёд, но на этот раз Лиана не стала её останавливать. Вместо этого их взгляды встретились, и в них вспыхнуло одно и то же понимание. Мстить должны все.

— Мы идём с тобой, — тихо, так, что слышал только он, сказала Марианна.

Зейн хотел возразить, однако увидел их лица — не испуганные, не просящие. Решительные.

— Кай, зачистка и удержание зала, — коротко бросила Лиана мужу. Тот, понимая, что его битва здесь, чтобы дать им уйти, лишь резко кивнул.

Альтаир схватил Зейна за предплечье, задерживая на секунду:

— Слушай. Там… могут быть ловушки. Не те, что мы ставили. Его. Он двадцать лет готовился. Он будет играть грязно.

Зейн встретил его взгляд, спокойно и холодно:

— А мы и не ангелы, Альтаир. И знаем об этом. Но есть разница. Мы играем грязно, когда иного выбора нет. А не всегда. Ему это нравится. Нам — нет. В этом и будет его слабость.

Он кивнул Марианне и Лиане, и они скрылись в потайном проходе.

Альтаир остался стоять, и его обычно бесстрастное лицо исказила горькая усмешка. Слова Зейна были эхом мысли, которую однажды произнес его отец, споря с Альтаиром

«Мы не ангелы, но мы не демоны. Проведи черту, Альтаир, и никогда не переступай её, даже если очень хочется».

Они её не переступили. А Тайрус — переступил.

— Ну что ж, — пробормотал он себе под нос, глядя на хаос в зале, который уже брали под контроль его люди и Маркус. — За работу.

* * *

Узкий сырой коридор, ведущий в сердце дворцового холма, был освещён лишь тусклыми аварийными светильниками. Зейн шёл первым, его шаги были бесшумными, несмотря на парадные сапоги. За ним удивительно ловко двигались Марианна и Лиана. Их платья не были помехой — сложные юбки оказались сознательно укорочены и укреплены скрытыми застёжками, оставляя свободу движениям. «Женские хитрости в действии, как сказала бы Лиана», — с долей черного юмора подумал Зейн.

Они достигли массивной бронзовой двери в усыпальницу. Отсюда уже был слышен приглушённый, искажённый эхом голос — монолог, полный боли и безумия. Тайрус был здесь.

Зейн жестом остановил девушек у самой двери, указывая на глубокую, тёмную нишу в стене, скрытую от взгляда изнутри.

— Спрячьтесь здесь, у самого входа. И ни звука. Я серьёзно, дамы, — он посмотрел на Марианну, и в его взгляде была не просьба, а предупреждение командира подчинённому. — Ри, я не знаю, что я с тобой сделаю, если…

Он не договорил.

Марианна не стала спорить. Она лишь встретила его взгляд и кивнула — коротко, по-деловому. Но в её глазах было не послушание испуганной девушки, а ясное понимание задачи.

— Спокойно, наставник, — так же тихо, но с лёгким ободряющим огоньком в голосе ответила Лиана. — Я не провалю экзамен. И за своей подопечной прослежу. У нас тут своя роль, — она слегка толкнула Марианну в сторону ниши.

Зейн задержал на них взгляд ещё на секунду, убедившись, что укрытие надёжно. Затем он обернулся к двери. Его рука легла на рукоять меча.

Усыпальница императоров была просторным залом, освещённым приглушённым светом. В центре на возвышениях покоились два беломраморных ковчега — Эдварда и Катерины.

Тайрус стоял у ковчега Катерины, его пальцы почти касались холодного камня. Его голос, полный надтреснутой болезненной нежности, звенел в тишине:

— Ты могла бы выбрать меня… И мы были бы счастливы. А теперь… теперь рушится всё, что тебе дорого. Твоя дочь, твой брак, твоя Империя… Если бы ты выбрала меня, а не его… ничего этого бы не было. Ты бы жила.

В его словах не было сожаления убийцы, лишь извращённая логика «мученика», убеждённого, что он исправляет ошибку мира, который не оценил его любовь.

Тихий ледяной смешок раздался у входа.

— Я поражаюсь твоей наглости, Тайрус, — Зейн шагнул в свет, его фигура чётко вырисовалась на фоне тёмного прохода. — Сметь стоять здесь, у могилы женщины, и говорить ей, что буквально замыслил убить её дочь на её же свадьбе… И при этом выставлять себя несчастным влюблённым, чуть ли не героем… Это не любовь. Это — мерзость. И ты это знаешь. Где-то на самом дне того, что осталось от твоей души, ты это знаешь.

Тайрус медленно обернулся. Его лицо, измождённое годами ненависти, исказила гримаса, похожая на улыбку, но лишённая всякой человеческой теплоты:

— О, муженёк явился. Что, жёнушка мертва? Не спас… Мстить пришёл? — его голос был хриплым, ядовитым.

Зейн не двинулся с места:

— Жива. Здорова. И, что важнее, свободна от твоего призрака. А вот у тебя, Тайрус, проблема в организации. Ты так верил в свой гений, в свою сеть, в свою всесильную тень, что не заметил, как глубоко и давно мы в неё проникли. Люди, которых ты считал своими, работали на нас. Твоя атака в зале была обречена с самого начала. Потому что её планировал не ты. Её планировали мы, чтобы ты бежал сюда. В свою последнюю ловушку.

По лицу Тайруса пробежала судорога чистого, неконтролируемого бешенства. Его рука дрогнула и метнулась к эфесу его собственного тяжёлого кавалерийского палаша.

— ВРУН! — прохрипел он. — Ты лжёшь, щенок!

— Нет, — холодно возразил Зейн, наконец вынимая свой более лёгкий, изящный клинок. — Я просто констатирую факт. Ты проиграл, генерал. Ещё до того, как мы скрестили клинки. Всё, что осталось, — он принял боевую стойку, лёд начал с тихим шипением стекать по лезвию его меча, — это формальность. И твой приговор.

Бешенство Тайруса перешло в холодную смертоносную ярость. Его тяжёлый палаш с лязгом выскочил из ножен:

— Приговор вынесу я! За отряд! За неё! За всё!

И он ринулся в атаку — не фехтовальным выпадом, а мощным размашистым рубящим ударом с плеча. Воздух со свистом рассекло сталью.

Зейн сделал короткий шаг в сторону, и его более лёгкий и длинный клинок встретил палаш не напрямую, а под углом, блокируя удар и заставляя палаш соскользнуть. Одновременно с шипением из-под его ног выполз иней, покрывая пол тонким коварным льдом под ногами Тайруса.

Тот пошатнулся, но удержался, его взгляд пылал ненавистью. Мощь против контроля. Ярость против расчёта. Звон стали, смешанный с хрустом льда, оглушительно прокатился под сводами усыпальницы.

Тайрус отскочил, касаясь щеки и глядя на кровь на перчатке:

— Что? Мнишь себя героем, мальчишка?! — он обрушил на противника град мощных ударов, которые заставили Зейна отступать. — Ты такой же, как твой отец! Думаешь, что твоя холодная, расчётливая жестокость — это доблесть?! Он тоже так думал, когда отправлял моих людей на убой!

Зейн поймал очередной удар на крестовину, и лёд на его клинке треснул. Его отбросило к самому ковчегу Эдварда.

— Он спас тысячи на том фронте, — сквозь зубы бросил Зейн. — А ты… Ты убил тех, кого клялся защищать. Не в бою, в спину, из-за личной обиды. В этом вся разница, «генерал».

Его слова попали в самую точку. Рассудок Тайруса, окончательно помутился:

— ОБИДЫ?! — его крик был диким, нечеловеческим. — ЭТО БЫЛА ЧЕСТЬ! А ВЫ ВСЕ — ОНА, ОН, ТВОЙ ОТЕЦ — ВЫ ЕЁ РАСТОПТАЛИ!

В ярости он не просто атаковал — он всем весом бросился на Зейна, забыв обо всех приёмах, пытаясь просто смять его физически.

Этот яростный бросок неожиданно попал в цель. Зейн, готовый к фехтовальной уловке, не ожидал такой грубой силы. Палаш Тайруса, хоть и занесённый для удара, служил тараном. Зейна отшвырнуло на каменный пол, меч вылетел из руки и со звоном откатился в сторону. Тайрус, тяжело дыша, навис над ним, поднимая свой клинок для последнего, добивающего удара:

— Прощай, щенок д’Винтер. Иди к отцу с вестью, что я…

Он не договорил. В этот миг из тени метнулась темно-алая вспышка. Лиана. Удар ее магии пришёлся по поднятой руке Тайруса. Тонкий луч пронзил мышечную ткань предплечья, задев нерв. Рука Тайруса дёрнулась, и палаш, сорвавшись с траектории, с грохотом вонзился в камень в сантиметре от головы Зейна.

А из ниши у входа шагнула Марианна. В её руках не было видимого оружия. Но вокруг неё замерцал странный тёплый свет.

— Хватит, — произнесла она спокойно, властно и угрожающе. — Игра окончена.

Марианна сжала руку в кулак, и внезапно вокруг шеи Тайруса обвился золотой ошейник чистого света. Он не жёг, не душил физически. Он сжимал его волю, подавлял ярость, заставляя каждую клетку его тела осознавать, что против него действует сила, превосходящая его — сила наследия и законной власти, которую он пытался уничтожить.

Тайрус захрипел — не от нехватки воздуха, а от шока и невыносимого давления. Его рука, пронзённая магией Лианы, безвольно упала. Он отшатнулся от Зейна, пытаясь сорвать с себя ошейник, который лишь сильнее впивался в его ауру.

— Н-не ты… — он выплюнул слова, его взгляд, полный ужаса, метнулся к беломраморному ковчегу. — Не ты мне судья! Она! Только она! КАТЕРИНА!

Его крик, полный отчаяния и последней извращённой надежды, ударился о своды. И в этот миг, словно в ответ на призыв, воздух над ковчегом дрогнул и стал слышен ясный, женский голос. Для Тайруса он звучал из его кошмаров и наваждений. Для Марианны этот голос отозвался где-то в самой глубине памяти, там, где хранятся запахи безопасности и звуки колыбельных. Она не помнила лицо, но этот тембр… Она узнала.

— Ты звал, Тайрус? Ты всегда только звал. Требовал. Никогда не слушал.

Тайрус замер, превратившись в статую от ужаса. Марианна же, напротив, сделала едва заметный шаг вперёд, её глаза были широко открыты, в них стояли не слёзы, а безмолвное потрясение узнавания. Она впервые за двадцать лет слышала маму.

Голос не умолк. Он нарастал, наполняя усыпальницу не громкостью, а неоспоримой, леденящей ясностью, как будто само пространство выносило приговор:

— И неверно. Она тебе судья. Ещё какой. По твоей вине меня двадцать лет не было рядом с ней. С моей дочерью. Ты, нытик и раб своей мнимой боли, решил, что весь мир должен разделить твоё страдание. Ты погряз в жестокости, обмане и тьме, прикрываясь «светлыми» чувствами перед погибшими… и передо мной.

Тайрус попытался что-то сказать, выдохнуть оправдание, но голос Катерины, казалось, сжимал его горло сильнее любого ошейника:

— Ты — трус. Ты боялся жить с болью, как живут все. И выбрал сеять её вокруг. Как же я тебя презираю за этот выбор.

Повисла леденящая пауза. Потом голос зазвучал с новой, неумолимой интонацией приговора:

— За этот выбор ты и ответишь. Не только передо мной. Перед ними. Перед теми, кого твоя слепота свела в могилу раньше меня. Элис… Камилла… — В воздухе замерцали, как отражения в воде, два едва уловимых женских силуэта, тут же растворяясь, но оставляя после себя ощущение пристального, недоброго внимания. — Мы с тобой теперь, Тайрус. Всегда. В каждом зеркале, в каждой тени, в тишине между ударами сердца. Твой кошмар только начинается.

Тайрус застыл, его глаза бешено забегали, словно он уже пытался разглядеть их в полумраке.

— Но у тебя есть выбор, — продолжила Катерина. — Ты можешь рассказать всё. Каждое имя, каждую связь, Сделаешь это — и мы, быть может, отступим. Дадим тебе умереть. Солжешь, умолчишь, попытаешься обмануть… И мы останемся. Навсегда.

Еее тон смягчился, и она произнесла, обращаясь уже не к Тайрусу:

— А вы, дети, простите, что оставили вас разбирать наши ошибки. Но вы справились. Вы лучше нас. Гордитесь этим. И… будьте счастливы. Вы это заслужили.

Лиана тихо выдохнула, когда она думала о родовой магии Марианны: такого она представить не могла. Видимо, побудить дух ее матери было наилучшей зашитой в этой ситуации. Эффектно, спору нет.

Тайрус же поднял лицо, по которому текли грязные слёзы отчаяния. В его глазах не осталось ни ярости, ни одержимости. Только панический ужас перед вечным одиночеством и презрением:

— Нет… пожалуйста… прости… я всё расскажу… всё! — он залопотал, ползая на коленях, обращаясь уже к пустоте. — Только не смотрите на меня так… Не мучайте меня, я всё сделаю!

Он сломался. Не физически, а душевно. И теперь Альтаиру достанется не враг, а жалкий, сломленный информатор, готовый на всё, лишь бы избавиться от призраков, которых он сам и вызвал.

Сломался, получив то, о чем так мечтал. Только он мечтал о нежности одного взгляда, а получил презрение и неустанное осуждение трёх. Не будет ему покоя.

Пока он верил в свою правду, безумие лишь подкрадывалось к нему, теперь же... сети были всё ближе.

Марианна стояла неподвижно, её лицо было бледным, как мрамор ковчега. Она только что услышала голос матери и потратила много сил на древнюю магию. Всё это было слишком. Слишком много. Слишком быстро.

Она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не метафорически. Буквально. Колени подкосились, мир поплыл перед глазами, звуки стали приглушёнными и далёкими.

Но она не упала. Лиана была уже рядом. Она подставила плечо и руку, приняв на себя вес и не дав Марианне удариться:

— Зейн, держи её!

Зейн, до этого момента не сводивший глаз с ползающего в истерике Тайруса, резко обернулся. Быстро оказался рядом и выхватил Марианну у Лианы, мягко прижимая к себе. Он опустился с ней на колени, чувствуя, как она безвольно обмякла, её дыхание было поверхностным.

— Всё хорошо, — прошептал он ей в волосы, хотя это было не так. Он понимал, в каком стрессе была любимая. — Всё кончено. Я здесь.

Лиана, убедившись, что императрица в надёжных руках, тут же нацелила свой клинок на Тайруса, который, казалось, даже не заметил происходящего, бормоча что-то призракам в пустоту.

— Шаг в сторону — и к твоим ментальным страданиям добавятся серьезные физические, — предупредила она.

В усыпальнице воцарилась тревожная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Марианны и бессвязным лепетом поверженного врага.

Зейн, не отпуская Марианну, активировал браслет-рацию:

— Буря. Отмена. Нужен отряд для конвоя в усыпальницу. Срочно. Объект «Призрак» обезврежен, психологически нестабилен.

В ответ раздалось краткое подтверждение. Он перевёл взгляд на Лиану, кивая в сторону выхода:

— И медика в покои императрицы вызовите. Срочно, — он уже поднимался, неся Марианну на руках как самое хрупкое и драгоценное сокровище.

Лиана, всё ещё не сводя ледяного взгляда с Тайруса, кивнула, но не сразу последовала за ним. Она стояла, глядя на этого сломленного, бормочущего человека, и её обычно сдержанное лицо исказили омерзение и горечь.

— Занимайтесь допросами без меня, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — С меня хватило вида этой падали. Моя мама… наверняка для него была просто помехой. Он даже не знал, что она там будет. А они с императрицей, — её голос дрогнул, — хотя бы просто не дались этому уроду. Чтобы последнее, что он видел в их глазах, было не страхом, а презрением.

В этих словах была боль шестилетней девочки, которая наконец-то увидела монстра, отнявшего у неё мать, и обнаружила, что он — всего лишь жалкий, слабый человек, оправдывающий свои подлости выдуманными причинами.

— Лиана, — мягко, но твёрдо позвал её Зейн из прохода, — идём. Здесь не на что больше смотреть.

Она резко выдохнула, с силой вложила клинки в ножны и, бросив последний взгляд на Тайруса, развернулась и пошла за ними.

Когда они выходили из мрака коридора усыпальницы, им навстречу уже спешили люди — гвардейцы в полном боевом снаряжении и несколько «тихих» агентов Альтаира.

Увидев Зейна с безвольно лежащей на его руках Марианной и Лиану, отряд замер.

— В допросную его, — чётко, без лишних эмоций отдал приказ Зейн, кивая в сторону двери, за которой остался Тайрус. — Повторяю: объект психически нестабилен, подвержен галлюцинациям, но физически опасен. Действуйте осторожно. Сообщите канцлеру, что я буду позже.

Командир отряда, суровый майор со шрамом на щеке, быстро отдал честь.

— Так точно, консорт, — твёрдо ответил он.

Зейн лишь кивнул в ответ, не останавливаясь, и двинулся дальше — к будущему, которое теперь было прочно связано с этим новым, тяжёлым и почётным словом. Консорт, защитник, супруг. Бремя, которое он теперь нёс так же естественно, как и свою императрицу на руках.

* * *

В покоях императрицы царила непривычная тишина после шума зала и кошмара усыпальницы. Лиана, отдав короткие чёткие распоряжения прибывшему медику и служанкам, заняла свой привычный пост у двери, превратившись из невесты обратно в телохранителя.

Зейн бережно, с бесконечной осторожностью уложил Марианну на покрывало. Её свадебное платье, испачканное пылью и льдом, казалось теперь нелепым и тяжёлым. Он не стал его снимать, лишь поправил прядь волос на её бледном лбу.

Затем он наклонился и коснулся губами её виска:

— Я скоро вернусь, родная, — прошептал Зейн. — Держись.

Он задержался ещё на секунду, вглядываясь в её лицо, как будто пытаясь убедиться, что она дышит, что она жива, что всё это не сон. Потом поднялся и вышел, оставляя жену в руках медиков.

* * *

В звукоизолированной комнате, более похожей на кабинет учёного, чем на камеру, Тайрус Валь сидел, прикованный к стулу. Он бормотал что-то бессвязное, его взгляд бешено метался по углам, словно он видел там то, чего не видел никто другой.

Альтаир стоял перед ним, скрестив руки на груди. Он смотрел на врага, с которым вёл тихую войну двадцать лет, не с ненавистью, а с абсолютным, леденящим презрением и отвращением, как энтомолог на ядовитого, но жалкого жука. В суть «проклятия» и галлюцинаций Тайруса его уже посвятили.

Уголки губ канцлера дрогнули в лёгкой, нежной иронии, обращённой не к пленному, а к пустоте за его спиной, где, согласно его бреду, витали неприкаянные души:

— Милая, — тихо, почти заботливо произнёс он, глядя куда-то поверх плеча Тайруса, — вы там, с Ками… ослабьте хватку, будьте добры. Нам бы с ним немного… поговорить. Пока он ещё хоть отдалённо вменяем. Или, — он перевёл взгляд на Тайруса, и ирония в его глазах сменилась стальной серьёзностью, — вам виднее. Может, он и в таком состоянии всё расскажет. Как считаете?

Дверь открылась без стука, и в комнату вошёл Зейн. На нём уже был свежий мундир, но тень усталости вокруг глаз и жёсткая складка у рта выдавали только что пережитый стресс:

— Простите, задержался.

Альтаир оторвался от планшета, повернувшись к нему:

— Как она?

— После всего, что было… обморок — это вполне нормально. Поверьте мне, — ответил Зейн.

Альтаир кивнул:

— Что ж. Значит, можем сосредоточиться на нашем… пациенте, — он кивнул в сторону Тайруса. — Он уже начал давать показания. С перерывами на… диалоги с воздухом. Довольно информативно.

Зейн подошёл ближе, и его ледяной взгляд упал на сломленного генерала. Теперь, когда Марианна была в безопасности, здесь не было места личной мести. Было только дело: очищение Империи.

Зейн подошел к стулу, на котором сидел Тайрус, и чуть наклонился:

— Имена, схемы, каналы связи. Чётко и ясно. И желательно побыстрее. Ты и так нам испортил день, который, вообще-то, у нормальных пар считается праздником.

— Ах да, избавь нас от мелочёвки, — продолжил Зейн, выпрямляясь. — Мелких сошек, ширмачей, исполнителей. Их мы и так нашли. И… использовали.

Тайрус заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд. У него не осталось ничего. Ни организации, ни идеи. Только паника и необходимость говорить, чтобы хоть как-то откупиться от вечных соглядатаев.

— Я… я всё… — он начал захлёбываться словами. — Начну с… с финансовых потоков… архивы в…

Альтаир уже доставал новый планшет, чтобы записывать. Зейн отошёл к окну, глядя на постепенно светлеющее небо над дворцом. Самый длинный день в их жизни подходил к концу. И начиналось утро новой Империи — той, которую им предстояло построить.

Неожиданно Тайрус умолк, он поднял голову, и в его затуманенных, но на мгновение прояснившихся глазах вспыхнула последняя искра ненависти. Он уставился на Зейна, стоявшего у окна в лучах зари:

— Стоишь у окна… Весь такой святой герой, её принц… — его голос стал хриплым и вкрадчивым. — А поступишь как отец? Когда прижмёт? Пошлёшь всех на убой?.. Конечно, пошлёшь. Кровь д’Винтеров… Она холодная. Расчётливая. Ты это уже доказал своим планом.

Он пытался найти брешь. Не в броне, а в душе, напомнить Зейну о его собственном грехе, связать его с грехом отца, сделать таким же монстром.

Зейн медленно отвернулся от стекла:

— У отца не было выбора в тот день, Тайрус. Он послал подкрепление, но дать твоему отряду отступить означало открыть фронт. И тогда погибла бы не одна рота, а три дивизии с мирными колонистами за спиной. Это была патовая ситуация, где любое решение было поражением. И он это знал. Отец до конца дней винил себя не за приказ, а за то, что допустил такую ситуацию. Что не увидел угрозы раньше, не настоял на разведке. В Академии с тех пор тот случай проходят не как пример жестокости командира, а как классический пример стратегического тупика, которого нельзя допускать. Выход был, Тайрус. Но намного раньше. В тщательной разведке, в правильной оценке сил противника, в отказе от амбициозной атаки, когда данные неясны. Выход был в том, чтобы не посылать «Феникс» вперёд вслепую.

Он говорил не как сын, защищающий репутацию отца, а как главнокомандующий, анализирующий ошибки прошлой кампании, показывая, что дело не в последнем приказе, а на цепочке решений, что к нему привели. И да, это была ошибка его отца:

— Я не святой герой. Я солдат, который научился на чужих ошибках. И на своих. Чтобы не делать чудовищный выбор в конце, нужно принимать мудрые решения в начале. Твоя же боль заставила тебя видеть только последнее звено в цепи. И мстить за него двадцать лет, вместо того чтобы понять цепь целиком. В этом и есть разница между нами.

Тайрус смотрел на него, и последняя искра в его глазах погасла, поглощённая пустотой.

Он предпринял последнюю попытку:

— Я любил её… а она… — его голос сорвался в шёпот, полный старой, гниющей обиды. — Не боишься, что доченька тоже презирать тебя будет, а? Что вырастет и поймёт, какой ты… Такой же, как все? Или ещё хуже — как я?

— Чья бы корова… — начал было Зейн, но оборвал себя. Он взглянул куда-то в пустоту над головой Тайруса. — Ладно. Прости, мам, если ты тут. Тебе придётся снова услышать, какой твой сын — идиот. Хотя ты это, наверное, уже видела.

Он снова посмотрел на Тайруса, но уже без гнева. С усталым пониманием человека, который сам чуть не свалился в ту же пропасть:

— Мы с тобой во многом схожи, Тайрус. Я тоже позволил боли исказить мою любовь. Я тоже едва не превратил её в яд, который должен был уничтожить нас обоих. Хотя, — его голос стал твёрже, — у меня бы рука не поднялась на неё. Никогда. Себя — пожалуйста. Её — нет. В этом, наверное, и есть та самая грань, которую ты переступил, а я — лишь балансировал на краю.

Зейн подошёл к нему вплотную:

— Но я успел понять одну вещь. Боль — ужасный советчик. Она заставляет верить, что причинение страданий любимому — это и есть любовь. А вот ты… нет. Ты так и не понял. Ты заключил с ней союз навеки. И теперь «доченька», которую ты хотел уничтожить, свободна. А ты — здесь. И твоя боль — всё, что у тебя осталось.

В дверь коротко, но настойчиво постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату почти вбежал Кай. Его лицо было бледным от усталости, но глаза горели странным лихорадочным блеском:

— Генерал! От Лианы. Это срочно!

В руках у него был тонкий жёсткий пакет из материала, в котором обычно передавали сверхсекретные документы или образцы. Зейн, нахмурившись (новая угроза? осложнения с Марианной?), взял его, быстрым движением вскрыл защитный клапан и вытянул оттуда единственный лист бумаги.

Он пробежал глазами по строкам и замер. Всё его тело, секунду назад собранное и напряжённое, обмякло. Лицо, обычно такое непроницаемое, выражало шквал эмоций: сначала недоверчивое ошеломление, затем — щемящее облегчение и, наконец, — чистая, безудержная радость, которую он и не пытался скрыть.

Он даже не сказал ни слова Альтаиру. Просто развернулся и выбежал из комнаты, забыв о приличиях, о рангах, о допросе. У него была только одна цель.

Бумага, выскользнувшая из пальцев Зейна, плавно опустилась на пол. Альтаир, подняв бровь, наклонился, поднял её и прочёл. Уголки его губ дрогнули, и по лицу расплылась широкая, тёплая, по-настоящему счастливая усмешка. Он положил лист на стол, аккуратно, как драгоценность, прямо перед собой.

Тайрус, сидевший в оцепенении, машинально перевёл взгляд на бумагу. Мозг, затуманенный болью и страхом, с трудом собрал перевёрнутые, но отчётливые слова, выделенные жирным шрифтом: «Беременность. Срок — в пределах одного месяца».

Он замер. Его дыхание прервалось. Это был не удар. Это было абсолютное крушение всего, ради чего он жил двадцать лет. Он хотел уничтожить линию, уничтожить будущее, оставить после себя только пепел. А будущее… будущее уже было тут. Оно игнорировало его. Оно побеждало.

И тогда раздался спокойный, почти ласковый голос Альтаира:

— Прочёл? Да… Моя дочь умеет мстить красиво. Не кровью, а жизнью. Поэтично, не правда ли?

Тайрус поднял на него взгляд.

— Ты мне всё расскажешь. У нас с тобой, — канцлер сделал театральную паузу, — очень много времени. Путь неблизкий. А ты провёл в этом… предприятии... Сколько? Двадцать пять лет или больше? Часик ещё сегодня поговорим. А потом я оставлю тебя на милость своей леди. До завтра.

* * *

Зейн влетел в покои так, что дверь едва не сорвалась с петель. Он замер на пороге, запыхавшийся, его взгляд метался по комнате, пока не нашёл Марианну.

Лиана, стоявшая у окна, не сдержала тихого, счастливого хихиканья, увидев его растерянное, сияющее лицо.

— Ну что, сработало? — спросила она, подмигивая. — Добило его?

— Я не видел, я сразу… — Зейн махнул рукой, сбрасывая на ходу мундир. Марианна уже была в мягком шелковом пеньюаре, волосы распущены по плечам, бледность сменилась лёгким румянцем. Она выглядела такой домашней, уютной, живой. Просто его женщиной. И... матерью его ребёнка.

— Но, думаю, да, — наконец выдохнул он в ответ Лиане, даже не глядя на неё. Все его существо было сосредоточено на Марианне.

Лиана сияла, как новогодняя гирлянда. Да, скорее всего, позже она получит и от отца, и от Зейна за то, что держала подозрения при себе и устроила такой театр. Но сработало же? Эффект был идеальным. Этого было достаточно.

— Прекрасно, — сказала она, грациозно направляясь к двери. — Я вас, с вашего позволения, тогда оставлю. Ужин принесут позже, — с этими словами и последним довольным взглядом на пару она скрылась, мягко прикрыв дверь.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов. Зейн медленно подошёл к кровати, опустился на колени рядом и взял руку Марианны в свои.

Марианна улыбнулась ему, слабо сжав его пальцы.

— Ну что, герцог, — прошептала она, — поздравляю.

Он не смог ответить. Он просто прижал её ладонь к своей щеке, закрыв глаза.

День, начавшийся со свадьбы и закончившийся битвой, наконец-то принёс им то, за что они, собственно, и сражались. Мир. И начало.

Улыбка императрицы стала задумчивой, почти грустной.

— Я много думала, пока лежала… — начала она тихо. — Ведь часто мы поступаем… как он. Играем нечестно. Врём. Манипулируем. Ради «высшей цели». Альтаир… отец… ты… я… Где та грань, после которой мы становимся такими же?

Это был не упрёк. Это был страх правителя и человека, увидевшего изнанку власти и войны и испугавшегося собственного потенциала к тому же.

Зейн поднял голову, его глаза встретились с её. В них не было готового ответа.

— Верно, — просто сказал он. — Грань тонка. И её легко переступить, особенно когда кажется, что иначе нельзя. — Он помолчал, выбирая слова. — Но знаешь, что я видел в отцах… и в глазах твоей матери, сколько себя помню? Человечность. Она всегда была там. Даже когда приходилось принимать жёсткие решения. Твоя мать напоминала о ней твоему отцу каждый день. Не словами. Просто… будучи рядом. Своим присутствием.

Он крепче сжал её руку, его взгляд стал твёрдым и обещающим.

— Я буду напоминать тебе. Каждый день. Обещаю. А ты… — он тронул её ладонь. — Ты будешь напоминать мне. Чтобы я не забыл, ради кого всё это. Договорились?

Марианна смотрела на него, и грусть в её глазах постепенно растворялась, сменяясь глубокой, спокойной уверенностью и благодарностью. Она кивнула:

— Договорились.

Они сидели так, держась за руки, в лучах солнца, которое заливало комнату тёплым светом. Война, интриги, боль — всё это осталось за дверью. Здесь же было только тихое согласие двух людей, которые нашли друг в друге не только любовь, но и моральный компас и теперь были готовы идти вперёд — в будущее, которое они построят вместе, стараясь оставаться людьми вопреки всему.