Избранник Богов | Chosen of the Gods (джен)

ШЕСТОЙ МЕСЯЦ, 923 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ ИСТАРА

День Симеона начался как обычно: брат Пёрвис разбудил его звоном колокольчика, сделанного из кости крыла серебряного дракона.

До рассвета оставалось почти два часа. Некоторое время Симеон лежал, прислушиваясь к последним песням ночных птиц. В серебристом лунном свете, струившемся в окна спальни, плясали пылинки. Приближалось лето, и в комнате уже было тепло. В Стольном городе конец весны приносил влажные дни и прохладные ночи, а порой с озера налетали грозы с хлёсткими ливнями.

Улыбнувшись, Король-Жрец откинул белые шёлковые простыни и поднялся с золотой постели.

В последний раз.

Утро быстро прошло в привычных хлопотах. Пёрвис принёс кружку вина с мёдом. Симеон пил вино, нежась в ванне, пока слепые слуги мыли его мягкое розовое тело. Затем его побрили, напудрили и надушили. В комнате для облачения другие послушники помогли надеть торжественный наряд: одежды из латтакайского атласа, усыпанный самоцветами нагрудник, перстни, туфли и сапфировую тиару, которую носили все Короли-Жрецы со времён окончания Войны Трёх Престолов.

Напоследок Симеон поцеловал платиновый треугольник медальона и, прошептав имя бога, надел цепь на шею.

Сегодня он задержался. Когда Король-Жрец вышел из дворца, на главном шпиле Храма уже звонили колокола, созывая на утреннюю молитву. По увитому розами мосту он перешёл в главный храмовый зал, почти не замечая ни полос тумана над садами внизу, ни спешащих на службу жрецов. Огромная алая бабочка с размахом крыльев в длину руки подлетела к нему, словно из любопытства, а затем, подхваченная ветром, упорхнула прочь.

Большинство храмовых жрецов уже собралось — больше тысячи мужчин и женщин со всех концов империи. Здесь были дравинарцы с миндалевидными глазами, жители Фалтаны с крашеными, раздвоенными бородами, даже несколько соламнийцев и смуглых эрготцев. Все носили белые одежды, но каждый — по обычаю родного края. Были здесь и высокие, прекрасные эльфы Сильванести во главе с Лоралоном и его помощником Кваратом, стройным златовласым эльфом.

Когда Король-Жрец поднялся на возвышение, под сводами зазвучал хор эльфийских жриц. От красоты их пения щемило сердце.

Как и каждый день на протяжении последних шести лет, Симеон произнёс Удосси — Благословение Восхода. Молитвы на церковном языке длились полчаса. Он знал их не хуже собственного имени. Слова сами слетали с губ, и он почти не вслушивался в них.

Служба закончилась незаметно. Из курильниц по обе стороны трона повалил густой белый дым. Жрецы начали расходиться — в библиотеки, канцелярию, рабочие комнаты и молельни.

Симеон удалился в свои покои при храмовом зале. Стены там были отделаны огненным деревом, а в алебастровом фонтане журчала вода с ароматом лаванды. Слуги принесли завтрак: медовые лепёшки, кровавую дыню и сыр из кобыльего молока.

За едой он просматривал свитки — доклады высших жрецов и донесения из провинций. Большинство откладывал, прочитав лишь первые строки и убедившись, что ничего особенно страшного не случилось. С остальным разберутся подчинённые. Голос Паладайна на Кринне не мог вникать в нужды каждого подданного.

Но, дойдя до послания с золотым медведем Таола на печати, Симеон остановился и прочёл его внимательно. Почтенный Сын Дуринен присылал отчёты каждую неделю, с точностью картэйских часов. Ни единого слова горного патриарха Король-Жрец не пропускал.

К его разочарованию, на этот раз ничего нового не было. Разбой в холмах продолжался. Время от времени налётчики грабили караваны купцов, осмелившихся нарушить запрет на торговлю с Таолом. Люди патриарха ловили некоторых разбойников и выставляли их головы над воротами и на перекрёстках, но потери банд оставались невелики.

Писал Дуринен и о чуме — о Лонгосае, который по-прежнему опустошал его земли. Болезнь продвинулась на север и подбиралась к самой Говинне. Читая о сотнях умерших и тысячах больных, Симеон покачал головой, но надолго задерживаться на этом не стал. Ни один целитель, даже Стефара, жрица Мишакаль, не мог остановить мор. Оставалось надеяться, что он утихнет прежде, чем доберётся до низин.

Поцокав языком, Король-Жрец отложил послание к остальным и отправился принимать придворных.

В зале аудиенций он провёл остаток утра, выслушивая знатных господ и богатейших купцов Стольного города. Занятие было утомительным. К полуденному звону колоколов у Симеона разболелась голова.

Объявив перерыв, он вернулся в свои храмовые покои и некоторое время сидел в тишине, растирая виски. Поданного к обеду омара со сливочным маслом почти не тронул. Вместо обычных двух кубков разбавленного красного вина выпил лишь один.

Когда приём возобновился, боль стала острой. С каждым ударом сердца казалось, будто в левый глаз вонзается лезвие.

Вскоре терпеть стало невозможно. Симеон закончил приём более чем на час раньше и отменил обычный выход на парадные ступени Храма, откуда благословлял народ, собравшийся на Великой площади.

Остаток дня он решил провести в собственном розовом саду.

Король-Жрец полулежал на мягкой скамье под солнцем, слушая далёкий приглушённый гул города за храмовыми стенами. Слуги обмахивали его и подавали золотистые виноградины. Неподалёку щипал клевер гиппогриф — крылатый конь с головой хищной птицы. Время от времени он пил из пруда, на дне которого поблёскивала аметистовая крошка.

К закату боль ослабла. Теперь она лишь глухо пульсировала, и Симеон почти не замечал её. Он поднялся и подозвал слугу. Тот принёс два фиолетовых яблока. Король-Жрец скормил их гиппогрифу — смирное животное охотно брало угощение из рук, — а затем направился обратно в храмовый зал.

Сгущались сумерки. Колокола звали к вечерней службе.

После Описо — Закатной Молитвы — Симеон наконец вернулся во дворец к ужину.

Как всегда, собрались почти все ближайшие придворные. Среди них были Лоралон с Кваратом, Первый Сын Курнос и Бальтера, заменявшая Илисту на время её отсутствия.

Пропускать пиры Симеона никто не любил. Каждый вечер подавали новое лакомство из какой-нибудь провинции огромной империи. Накануне это был павлин под острым соусом, который так ценили в Латтакае. Сегодня — сешья, блюдо из портового города Пезаро: моллюски, тушённые с рисом. К ужину вновь подали разбавленное красное вино и молоко, подслащённое пальмовым сахаром.

За столом говорили о пустяках. Правда, жрецы перешёптывались о разбойниках и пограничье, когда думали, что Симеон не слышит. После ужина придворные начали расходиться, и он никого не удерживал.

В конце концов остался только Курнос.

Вдвоём они вышли на открытый балкон. В ночном воздухе лениво кружили светлячки, на прохладном мраморном полу дремали золотистые шестилапые кошки. Внизу, в саду, кто-то читал стихи. Спокойный напевный голос доносился до Симеона, но слов он не разбирал.

Король-Жрец и Первый Сын сели за стол для кхаса.

В эту древнюю игру играли во всех странах Ансалона. Симеон любил её едва ли не больше прочих развлечений, а его набор считался одним из самых необычных в мире. Узор доски был выложен слоновой костью, лазуритом и лунным камнем, мерцавшими в ночном свете. Но главное чудо заключалось в фигурах.

Обычно их вырезали из дерева или отливали из металла. У Короля-Жреца они были совсем иными.

Живыми.

Не вполне точное слово, но подходящее нашлось бы разве что в путаном языке волшебников. Крошечные воины и рыцари, визири и драконы были созданы из магии, а не из плоти. Ни одна фигурка не превышала пятнадцати сантиметров в высоту.

Большую часть дня они стояли неподвижно, похожие на искусно вырезанные хрустальные статуэтки — одни белые, другие чёрные. Но стоило Симеону и его наследнику сесть за стол, как фигурки одна за другой оживали. Поворачивали головы, шевелили хвостами, склоняли копья, приветствуя противника.

Симеон выбрал белых. Он всегда играл белыми.

Партия началась.

Делая ход, игроки наклонялись к доске и шёпотом отдавали приказы. Фигурки послушно шагали, скакали и скользили на указанные места. Игра шла быстро, почти в полном молчании. Симеон и Курнос потягивали бренди «Мораньяк» и угощались миндальными сладостями.

— Ага! — воскликнул Король-Жрец спустя некоторое время.

Одна из его Крепостей, похожая на высокую башню, с грохотом покатилась вперёд. Колёса скрипнули, и под ними исчез Пехотинец Курноса. Раздался тоненький предсмертный крик. Фигурка пропала с доски и тут же появилась перед Первым Сыном — сломанная, исковерканная.

Перед Курносом стол уже был усеян крошечными чёрными телами. Остатки разгромленного войска жались в углу доски, окружённые белой армией.

— Видите, Курнос? Вы опять оставили фланг без защиты.

Первый Сын хмуро глядел на доску и поглаживал бороду. Симеон отпил бренди.

Сглотнув, Курнос наклонился к одному из своих Рыцарей — крошечной, точной копии соламнийского воина — и что-то прошептал. Рыцарь поклонился, звякнув хрустальными доспехами, и отступил к Императору. Там он развернулся и погрозил врагу мечом размером с иглу.

Симеон тихо рассмеялся и тут же отдал приказ своему Стражу — золотому дракону, свернувшемуся кольцами. Тот зашипел и заскользил вперёд. На миг сверкнули когти и меч. Затем дракон схватил Рыцаря пастью и перекусил пополам.

Курнос досадливо покачал головой. Обломки его фигуры исчезли с доски.

Через четыре хода Первый Сын оказался в безвыходном положении. Он вздохнул и обратился к Императору.

Седой правитель с обречённым вздохом поднялся с трона, вырезанного из чёрного камня, выхватил из-за пояса кинжал и вонзил себе в грудь.

— Риго иебид, — произнёс Курнос, когда Император рухнул.

Царство пало.

— Хорошая партия, Ваше Святейшество.

— Да, — согласился Симеон, выбирая с блюда очередную сладость. — Кажется, я играю всё лучше. Быть может, однажды вам уже не придётся… поддаваться.

Курнос застыл и покраснел. Король-Жрец с улыбкой откусил кусочек. Первый Сын открыл рот, затем закрыл и пожал плечами.

— Государь, не знаю, что сказать.

— Тогда скажите, что вас тревожит.

Симеон запил сладость глотком бренди.

— Слишком много думаете о госпоже Илисте, не так ли?

Курнос покраснел ещё сильнее и кашлянул в кулак.

На столе фигуры кхаса поднимались из мёртвых. Раны затягивались, сломанные тела вновь становились целыми. Толкаясь, фигурки возвращались на свои места.

В розовом саду под балконом любимый гиппогриф Симеона издал звук, похожий одновременно на ржание и птичий крик.

Со дня отъезда Первой Дочери прошло два месяца. Илиста присылала вести так же исправно, как патриарх Таола: сперва из Палантаса, затем из городов и обителей, через которые ехала на юг вместе с охранявшими её рыцарями.

Первые письма были полны надежды. Она не сомневалась, что найдёт того, кого ищет, в следующем городе или монастыре. Но каждое новое послание сообщало об очередной неудаче: человека света из её снов нигде не было.

В последнее время надежду всё заметнее сменяло уныние. В письме, пришедшем два дня назад, Илиста сообщала, что покидает Солантус, самый южный город Соламнии. Поиски всё ещё не дали результатов. В ближайшие дни она собиралась пересечь границу рыцарских земель и вступить в Харолис.

Каждый, кто читал эти строки, понимал: силы и вера в успех покидают её.

— Нелегко, должно быть, снова и снова терпеть неудачу, — заметил Курнос, покачивая бренди в бокале. — А если она его не найдёт?

Симеон потёр лоб. Головная боль снова усиливалась, мешая думать. Он постарался собраться.

— Тогда вернётся домой, — тихо ответил он. — Но ведь вас беспокоит другое? Вы гадаете, что будет, если госпожа Илиста всё-таки найдёт того, кого ищет.

Курнос склонил голову.

— Перед вашей проницательностью остаётся лишь преклониться, государь.

— Вот именно.

Симеон взял с доски своего Стража. Крошечный дракон немного поизвивался, затем застыл, превратившись в холодный хрусталь.

— Кто знает, чем всё обернётся? Если этот человек и правда наделён силой Паладайна, он может возвыситься в церкви. Возможно, даже занять престол.

— Король-Жрец из чужих земель? — спросил Курнос.

Симеон пожал плечами.

— Такое уже бывало.

Это было правдой. Полтора века назад умирающий Король-Жрец Хисолар избрал своим преемником Сулариса, тогдашнего Верховного Жреца Соламнийских Рыцарей. Выбор вызвал немало споров. Лишь безупречная честь, которой славился Суларис, помогла убедить и духовенство, и простой народ.

Кем бы ни оказался человек света, вряд ли он мог похвастаться такой же репутацией.

Мрачное лицо Курноса говорило больше любых слов.

Внезапно Первый Сын исчез из виду. Вместе с ним пропали доска, балкон и весь мир вокруг.

Всё поглотила багровая вспышка.

Боль в голове Симеона превратилась в бушующее пламя. Он услышал собственный стон. К горлу подступили сладости и бренди, во рту разлилась желчь.

Но самым странным был запах.

Почему-то пахло пекущимся хлебом.

— Ваше Величество? — Голос Курноса доносился словно издалека. — Государь, вам нехорошо?

Боль не проходила. На этот раз она лишь нарастала, пока Симеону не показалось, что внутри головы вспыхнуло второе солнце.

Правая рука внезапно обмякла и упала на колени. Страж выскользнул из пальцев. Симеон ощутил, как в падении фигурка ожила, и представил, как дракон расправляет крылья, чтобы вернуться на доску.

Но увидел он совсем другого дракона.

Не белый хрусталь, а сияющая на солнце платина.

Как он прекрасен, — подумал Симеон.

Солнце в его голове вдруг взорвалось.

Больше он ничего не знал.

* * *

Курнос вскочил, широко раскрыв глаза. Король-Жрец завалился набок и сполз с кресла на пол. Сапфировая тиара скатилась с головы. Симеон лежал на боку, вздрагивая всем телом. Судороги становились всё реже.

Потом он затих.

Всё произошло так быстро, что Курнос поначалу мог лишь тупо смотреть. Затем опомнился, бросился к Симеону, схватил за плечи и попытался усадить. Тело безвольно обвисло в руках. Лицо стало серым, как остывший пепел.

Курнос лихорадочно нащупывал пульс на шее.

Слабый. Неровный.

Первого Сына замутило. Он оглянулся в поисках помощи, но рядом никого не было. Даже слуга, разливавший бренди, куда-то ушёл.

Курноса пронзил страх. Взгляд метнулся к бокалу Симеона.

Яд!

Но уже через мгновение он отбросил эту мысль. Они пили одно и то же бренди, ели с одного блюда. Нет, Короля-Жреца сразило что-то другое. Какой-то приступ — внезапный и смертельный.

Нет. Ещё не смертельный.

Если целитель придёт вовремя, Симеона можно спасти.

Курнос повернулся к дворцовым дверям и открыл рот, чтобы позвать на помощь.

Пусть умрёт.

Дыхание перехватило.

Голос прозвучал совсем рядом, словно кто-то шепнул прямо в ухо. В этой холодной жестокости было что-то знакомое. Курнос нахмурился, пытаясь вспомнить.

И вспомнил.

Ноги едва не подкосились. Перед глазами вновь возник заснеженный сад. Под чёрным деревом стояла тёмная фигура в капюшоне.

В панике он огляделся. Никого.

Но на балконе было много теней. А в саду внизу — ещё больше.

Человек в тёмном капюшоне был где-то рядом.

Пусть умрёт, — повторил голос. — Ты станешь Королём-Жрецом.

Курнос затаил дыхание. Теперь он боялся даже попытаться заговорить: какой звук вырвется из горла?

Голос говорил правду. Если промолчать, через несколько мгновений Симеона уже не спасти. Никто ничего не узнает. Никто даже не заподозрит.

Престол достанется ему.

Нужно только подождать.

Он уставился на сапфировую тиару, блестевшую на полу…

— Нет, — выдохнул Курнос.

По телу прошла дрожь.

Он осторожно опустил Короля-Жреца на пол и бросился во дворец, на бегу зовя слуг.

* * *

Три часа спустя Курнос ждал у спальни Короля-Жреца. Мысли метались, не давая покоя.

За дверью лежал Симеон. Рядом с ним была Стефара, жрица Мишакаль. Узнав о приступе, брат Пёрвис сразу послал за ней послушников. Велев Курносу и камергеру выйти, верховная целительница немедленно занялась Королём-Жрецом.

Теперь Первый Сын мерил шагами небольшую уютную гостиную. Взгляд то и дело возвращался к золотым дверям спальни.

Открылась дверь. Но другая, в противоположном конце комнаты.

На пороге появился брат Пёрвис. Он выглядел жалко, лицо исказилось от горя. Камергер пригласил Лоралона войти. Эльф начертил знак треугольника и приблизился. За спиной тихо щёлкнула дверь.

— Высшие жрецы извещены, — сказал он. — Больше никто не знает.

Курнос кивнул. Пока двор не подготовит официальное объявление, о болезни Симеона будут молчать.

Почти двести лет назад, когда Теороллин I пал от кинжала убийцы, сгорела половина Стольного города. С тех пор о несчастьях, постигавших Королей-Жрецов, сообщали с величайшей осторожностью.

Триого уллам абат, как гласила поговорка.

Толпа правит всем.

Свечи догорали.

Наконец, когда показалось, что минуло уже полночи, золотые двери открылись. На пороге стояла Стефара. Она поманила их за собой.

Целительница была изнурена. По бледному полному лицу стекал пот.

Они подошли к золотой постели и молча посмотрели на человека, лежавшего среди простыней и подушек.

Симеон походил на мертвеца.

Осунувшийся, бескровный. Правая половина лица обвисла: приступ оставил её неподвижной, исказив рот уродливой гримасой. Грудь едва заметно поднималась и опускалась.

— Пока мы сделали всё, что могли, — сказала Стефара.

Она коснулась медальона — двух синих капель, знака Исцеляющей Руки.

— Лишь милостью богов он ещё жив. Со временем придёт в себя, но долго не проживёт. Возможно, до осени. Не больше.

Стефара оставила их наедине с Королём-Жрецом. В тишине отчётливо прозвучал стук закрывшейся двери.

Курнос сглотнул и посмотрел на Лоралона. Печальные глаза эльфа говорили о том же, о чём думал он сам.

Видение Симеона не обмануло.

Бог призвал его расстаться с короной.

— Теперь править должны вы, Ваше Преосвященство, — произнёс Лоралон. — Вы наследник. Вам и стать регентом.

Курнос прикусил губу, глядя на неподвижного Симеона.

На миг захотелось рассказать эльфу обо всём: о странном голосе, о человеке в тёмном капюшоне, о том, как близок он был к тому, чтобы оставить Короля-Жреца умирать.

Но он подавил этот порыв.

Лучше никому не знать.

Курнос протянул руку и коснулся левой кисти Симеона. На среднем пальце блестел перстень красного золота с крупным изумрудом.

Сглотнув, Первый Сын снял его.

Лоралон молча ждал, сложив руки перед собой.

Долго ещё Курнос не решался. Смотрел в глубину камня, где мерцали огоньки. Потом вздохнул и надел перстень.

Тот казался непривычным — слишком тяжёлым, слишком тесным. Золото ещё хранило тепло тела Симеона.

Курнос перевёл взгляд на Короля-Жреца, лежавшего в постели, слабого и беззащитного.

И снова услышал голос.

На этот раз холодный смешок прозвучал прямо в голове.

Что ж, — сказал человек в тёмном капюшоне. — Пока… сойдёт и так.