I confess (джен)

Келлер стоял в проходе между двух рядов темных скамей и смотрел на светлый проем двери, через который вышел Логан. На несколько секунд его как будто приморозило к месту, на котором он стоял к концу их разговора. В том, чтобы оставаться в пустой церкви, не было никакого смысла, но Отто не мог заставить себя сделать шаг. У него просто не было на это сил. Он чувствовал себя, как проткнутая грелка, из которой вытекла вода. Зимой он каждый вечер наполнял для Альмы такую резиновую грелку, пахшую аптекой, и однажды они проснулись в луже, на насквозь промокших простынях, и первой его мыслью было, что он плохо завинтил пластмассовую пробку. Но потом оказалось, что проклятая грелка просто порвалась — что именно проткнуло толстую резину, он не представлял, но пользоваться ею стало невозможно, и Отто с досадой отнес ее на помойку.

Сейчас он чувствовал себя точно так же. Как будто этот разговор оставил в нем дыру, и сквозь эту дыру вытекло все — воля что-нибудь делать. Силы. Жизнь.

С трудом выйдя из этого мертвенного, нездорового оцепенения, Отто заставил себя все же выйти из церкви на двор. День был промозглым, серым, пахнущим рекой. Логан, наверное, ушел к себе. Альма сказала, что пойдет в город — в кухне не нашлось каких-то специй, которые были нужны ей к ужину. Сам Отто полагал, что отец Логан и его товарищи прекрасно обойдутся без какого-нибудь черного перца, базилика или там лаврового листа — с точки зрения их церкви, им вообще следует поменьше заботиться о плоти! Но Альма всегда готовила для этих трех чужих священников с таким же увлечением, с которым составляла букеты или композиции из листьев и сосновых шишек для украшения их алтаря.

_Ей это нравилось_, подумал он.

Если бы его план сработал, если бы Вийет остался жив, а полиция в конце концов отчаялась искать грабителя и плюнула бы на те две тысячи долларов, которые он взял из дома адвоката... Если бы они с Альмой смогли уехать в другой город и начать новую жизнь, в которой они не зависели бы от чужих подачек и не жили бы из милости при чужой церкви… Это бы не сделало ее счастливее. Скорее уж, необходимость расставаться с Сант-Мари и ее обитателями ее бы разочаровала. Она бы не стала спорить с Отто, приняла его решение как факт и последовала бы за ним, считая, что вопросы вроде этого должен решать мужчина. Но ей почти наверняка было бы больно расставаться с городом, к которому она уже успела привыкнуть, с комнатой, которую она стала считать своей, и с этими тремя священниками. К отцу Логану она испытывала благодарность, которая граничила с благоговением, но даже к эгоистичному и старчески капризному Бернару («вы не намажете мне булку маслом, м’сье Келлер? У меня никак не получается, оно сегодня слишком твердое…») и рассеянному Бенуа она относилась с почти материнской нежностью.

Женщинам вроде Альмы всегда мало только отношений с мужем — им нужно о ком-нибудь заботиться. Им нужен большой дом, с обилием детей и приходящих в гости дядюшек и тетушек, с возможностью кормить кого-то приготовленными ими блюдами, наряжать с детьми елку и устраивать семейные праздники. Все то, чего у Альмы никогда не будет — и что ей в какой-то мере заменили эти три нелепых патера и чужой католический приход.

Все это время он твердил себе, что эти деньги были нужны ему ради Альмы. Это было ложью. Просто он так сильно не хотел зависеть от этих людей, принимать их подачки и каждый день видеть нестерпимо раздражавшую его улыбку Логана, что был готов отнять у Альмы еще одно место, которое она начала считать собственным домом, и заставить ее начинать все заново.

Что бы он там себе ни говорил, но, собираясь ограбить Вийета, он на самом деле думал только о самом себе. Возможность отомстить Вийету волновала его больше, чем мысли о том, что ради этой мести он готов подвергнуть риску Альму. Что, если с ним что-нибудь случится, если его схватят и будут судить за воровство — это причинит ей страдания, которых ни Вийет, ни месть ему точно не стоили. Но он тогда был слишком занят сам собой, чтобы взглянуть на дело с _этой_ точки зрения…

Кухня была пуста. Бутылка стояла на верхней полке кухонного шкафа, у самой стены, среди других кухонных банок — соль, корица, крупы… Виски в бутылке из канадского темного стекла, с надписью Canadian club. Подарок, сделанный отцу Бернару кем-то из прихожан и пылившийся здесь с тех пор, как Отто с Альмой поселились в Сант-Мари. Бернар, должно быть, поблагодарил дарителя, оставил виски в кухне и забыл о нем. Он пил только вино и еще иногда — ликер, по-стариковски, маленькими рюмочками. Ликер он хранил у себя в комнате для чаепитий с отцом Бенуа, а виски ему был не нужен — совершенно бесполезный для него подарок, как если бы кто-то подарил ему женскую шляпку или же боксерские перчатки… Отто взял бутылку, повертел ее в руках, тупо глядя на темное, тяжелое стекло, а потом вороватым жестом сунул виски в карман пиджака и, прижимая оттопыренную полу локтем, быстро пересек пустой церковный двор и вышел в город.

Ветер гнал по мостовой мокрые листья и обрывки газет. Сначала Отто шел по рю Сен-Жан, потом свернул к набережной, с сомнением посмотрел на скамейки под тополями, но решил, что вызывающе пить виски на виду у всех, из горлышка бутылки, будет слишком глупо — какой-нибудь поборник общественной морали позовет полицию. Он прошел мимо, повернул на неприметную узкую улочку и плутал до тех пор, пока не оказался где-то на задворках, где пахло угольной пылью и мокрой землей — особенный, осенний запах, наводивший на мысли о прелых листьях, грибах, дыме, который бывает, когда разводишь костер из сырых дров, и ещё почему-то — ладане. Он сел на низком каменном крыльце какого-то наглухо заколоченного склада, вытащил бутылку из кармана и отвинтил крышку.

Первый глоток обжег язык и горло и разорвался в пустом желудке, словно бомба. Он давно уже не пил ничего крепче пива. Отто упрямо глотнул еще. Вторая порция пошла немного легче.

Отто пил — и вспоминал о жесте Логана. Ладонь, поднятая перед собой, как будто Логан отгораживался от чего-то заразного. Какой-то другой человек в подобной ситуации попросту оттолкнул бы Келлера с дороги — в конце концов, он ясно дал понять, что не желает разговаривать, а Келлер продолжал навязывать ему свое присутствие — но Логан, разумеется, не опустился до того, чтобы кого-нибудь толкать. Он обошел Отто по дуге, почти задев скамью для прихожан, лишь бы случайно не коснуться Отто даже рукавом сутаны. Аристократический, брезгливый жест — как будто он увидел на тротуаре дохлую крысу. А потом — прямая спина в черной сутане, ровные шаги, пустая церковь, тишина...

Отто отхлебнул еще виски. Он давно уже не пил спиртное таким диким способом — прямо из горлышка бутылки, без закуски. В последний раз он так сорвался в Лиссабоне, в забитом людьми порту, когда они на протяжении двенадцати часов сидели на земле на своих чемоданах и узлах, ждали корабль и не знали, посадят ли их на борт. Альма съела какой-то мерзкий бутерброд с яйцом и ветчиной, который он сумел достать для нее в буфете, и заснула от усталости, а Отто купил у какого-то матроса бутылку портвейна, свинтил пробку и принялся глотать кислый, дешевый, отвратительный портвейн прямо из горла. Он давно уже ничего не ел, и выпитый натощак алкоголь должен был сразу же ударить в голову, но он даже не опьянел — просто немного отупел и успокоился. И это было очень кстати, потому что в тот момент, когда он открывал эту бутылку, Келлеру казалось, что еще немного — и то напряжение, которое он чувствовал, прорвется диким воплем, и соображение о том, что в этом деле самообладание — это вопрос жизни и смерти, уже ничего не будет значить, потому что он будет способен контролировать себя не больше, чем буйнопомешанный в момент припадка.

Сейчас алкоголь тоже подействовал — мысли начали постепенно замедляться, расплываться, терять свою режущую остроту.

Теперь, после их встречи в церкви, его побуждение поговорить с Логаном уже не казалось ему такой уж хорошей идеей. Но он не смог удержаться. Полиция приходила в Сант-Мари, допрашивала Бернара и Бенуа. Отто не знал, что их интересует, не знал, о чем Латрю спрашивал на этот раз — и это доводило его до исступления. И, как ни странно, единственный человек, который — как ему казалось — в состоянии представить, что он чувствует — это был Майкл Логан. Логан знает, что это такое — когда полиция решила сделать тебя обвиняемым по делу об убийстве, когда кто-нибудь вроде Латрю пытается припереть тебя к стенке, когда ты вынужден засыпать и просыпаться с ощущением, что твою жизнь сдавливают незримые тиски. С тех пор, как Келлер в первый раз увидел Майкла Логана, тот всегда вызывал у него только раздражение. Он говорил себе, что у него не может быть ничего общего с таким, как этот Логан. Но в последние дни у них внезапно оказалось очень _много_ общего. Они оба знали правду о том, что случилось в ночь с одиннадцатого на двенадцатое сентября, и оба — каждый по своим причинам — не намерены были делиться этим знанием с полицией. Два человека в одном доме, скованные одной тайной, напуганные одним и тем же инспектором, который не давал покоя им обоим. Только Логан мог представить, что он чувствует, потому что Логану тоже было страшно, и он, надо полагать, тоже лежал без сна, гадая, что еще намерен предпринять месье Латрю.

Но, разумеется, кто-нибудь вроде Логана никогда не унизился бы до того, чтобы признать, что он тоже напуган или что у него может быть что-то общее с убийцей вроде Отто Келлера.

Только не Майкл Логан! Он предпочитал прятаться от терзавшего его страха за своим проклятым снобистским высокомерием и обливать Келлера своим аристократизмом — «пусть полиция делает свое дело, а я буду делать своё». «Не вижу смысла в таком разговоре — это обсуждение не может повлиять на то, как будет развиваться это следствие». Ну, словом, Логан корчил из себя Эпиктета, который в тот момент, когда ему ломают ногу, больше всего озабочен тем, чтобы на деле доказать свое стоическое самообладание.

Неудивительно, что человек с такими представлениями о самом себе должен был смотреть на Отто, как на насекомое…

Отто отыскал в глубине кармана валявшийся там Бог весть сколько времени леденец в липкой мятой бумажке. Альма всучила ему пакетик этих мятных леденцов прошлой весной, когда у Отто разболелось горло. Келлер развернул бумажку, разгрыз конфету — какая-никакая, а все же закуска — и отхлебнул ещё виски. Привкус сахара и мяты сделал слишком крепкий алкоголь приятнее.

Логан… да. Как же он должен его презирать! Отто случалось видеть тех, кто презирал его открыто, не задумываясь, с полной убежденностью в собственном праве это делать. Кто-нибудь из тех, в чьем доме он работал, сразу же переходил на «ты», и вообще не видел в этом ничего дурного. «Эй, шеф, когда дострижешь изгородь — посмотри, что там с раковиной в кухне. Водосток, кажется, засорился». Логан был совершенно не таким. Логан оговорился, назвал его просто «Отто» — и сразу же извинился за допущенную фамильярность. Как будто бы дело было в одной оговорке — а не в отношении, которое за ним стояло.

Собеседнику своего круга Логан не пытался бы объяснять, что значит слово «солипсизм»… Он извинялся перед Отто не за то, что он считал себя лучше него, а за то, что воспитанный человек вроде него должен держать такие мысли при себе. Он извинялся ради самого себя — точно так же, как он ради самого себя и собственных красивых представлений о себе предпочитал обслуживать себя за завтраком.

Хотя, конечно, если мыслить трезво — пьяный Отто мрачно фыркнул — очень странно обвинять в подобных вещах человека, которого ты сначала втравил в неприятности, а потом вообще оговорил в полиции. Man sieht den Splitter im fremden Auge, im eignen den Balken nicht… Вот интересно, есть ли у французов такое же выражение — про сучок в чьем-нибудь глазу и про бревно в своем?..

Когда он врал Латрю, он был опасно близок к правде — только вывернул ее наизнанку. Но Латрю его заставил… Он поймал его. Выбил его из колеи, уверенно сказав, что Отто лжет. Латрю смотрел ему в глаза — и утверждал, что Отто видел Логана той ночью. Отто не мог сказать «нет» — Латрю бы понял, что это неправда. Аргумент, что он не хочет подставлять своего благодетеля — слишком слабое объяснение. Кто-то вроде Латрю бы заинтересовался Отто Келлером более пристально — а это не могло его не погубить.

Он совершенно не рассчитывал переключать внимание полиции на Логана. Латрю просто застал его врасплох.

Он выпил уже столько, что лицо у него онемело.

«В вашем положении помочь способен только Бог» — заявил ему Логан. Сплавил его к Богу, как врач сплавляет в хирургию безнадежного и утомительного пациента — «извините, месье X, я сделал все, что мог, но вам теперь поможет только операция…»

Бог — это была дверь, за которую Майкл Логан выставлял его, поскольку сам он не желал иметь с ним дела. Что, в конце концов, было даже понятно — но от этого не менее невыносимо.

Логан с ним закончил. Весь мир с ним закончил. Мир давно махнул на Отто Келлера рукой — тем же брезгливым жестом, с выражением гадливой усталости. Люди, которые были ничуть не лучше, чем он сам — или, точнее, которым их жизнь просто _позволила_ быть лучше — обходили его по дуге, чтобы случайно не коснуться его даже рукавом. Чиновник в Цюрихе. Бюрократ в Лиссабоне. Латрю за своим столом и Майкл Логан в своей чистой и красивой церкви.

Непонятно даже, чего он хотел от всех этих людей.

В каком-то смысле, они были совершенно правы. Они были правы, как Вийет, который без конца писал, что беженцы грабят канадцев — а в конечном счете получил от Отто бронзовым пресс-папье по голове.

Свет менялся — серый день перетекал в печальные, тускло-сиреневые сумерки. Отто окончательно продрог, и его начало трясти. В бутылке еще оставалось виски приблизительно на три пальца, но Отто боялся, что, если он решит допить его побыстрее — то его стошнит. Он взял бутыль за горлышко и, пошатываясь, поднялся на ноги.

В доках пахло рыбой, дёгтем и рекой. Отто дошел до штабеля из отсыревших досок в сгущающихся промозглых сумерках, косясь на мрачные, похожие на исполинских насекомых силуэты портовых лебедок на фоне хмурого сентябрьского неба. Он допил последние оставшиеся на дне бутылки капли виски и присел, просунув руку в щель между досками и стеной. Сутана все еще была на месте — отсыревшая, смятая ткань, от которой пахло плесенью и мокрой шерстью. Пятна крови сделались почти неразличимыми на фоне темной ткани, но он знал, что они никуда не делись. Отто замутило. Он быстро свернул сутану, сунул ее под пиджак, застегнул пуговицы. Пустую бутылку он оставил на земле.

Назад он добирался дольше, чем в ту ночь, когда он возвращался в церковь от реки после убийства. Отто дважды свернул не туда, запутался в похожих переулках, один раз остановился у стены, хватая воздух ртом и борясь с головокружением и тошнотой. Мостовая покачивалась под ногами, как в детстве, когда Отто сходил с карусели и смеялся от того, что земля как будто уплывает из-под ног. Сейчас мысли об этом выглядели нереальным. Он не мог поверить в то, что этот мальчик из его воспоминаний и он сам — один и тот же человек. Что в его жизни в самом деле было время, когда мир был правильным, разумным и счастливым местом, когда отец доставал несколько марок, чтобы заплатить за карусель, и говорил, что у них еще хватит денег, чтобы купить у торговца из киоска сливочный рожок или кулек с засахаренным миндалем, а Отто никак не мог выбрать, чего бы ему хотелось больше, и отец смеялся над его мучениями и в конце концов сдавался — ладно, хорошо, нам хватит денег _и_ на мороженое, и на миндаль, но тогда миндаль мы берем домой. Мама не скажет мне спасибо, если ты по моей милости откажешься от супа за обедом…

Отто прижимал локоть к боку, чтобы спрятанная между пиджаком и рубашкой сутана не упала на землю — и со стороны его, наверное, можно было принять за человека с больной печенью. Печень Отто действительно протестовала против того, что он с ней сделал. Сейчас опьянение ощущалось совсем не так, как в Мюнхене, когда молодой Отто напивался вдрызг вместе со своими университетскими друзьями. Во рту было сухо, как в Сахаре, под правым ребром ощущалась тягучая, тупая боль.

Когда Отто вернулся, в окне кухни горел свет — Альма заканчивала подготовку к ужину. На часах Келлера была четверть девятого. Вечерний розарий в церкви будет продолжаться до восьми тридцати, потом священников, возможно, еще на некоторое время задержат беседы с прихожанами. На втором этаже сейчас никого не было. Он все-таки успел… Отто поднялся по лестнице осторожно, не решаясь зажечь свет и нащупывая ногой следующую ступеньку. На верхней площадке он повернул не налево, к их мансарде, а направо, к двери Логана. В темноте очертания знакомых предметов — кровать, полки с книгами, ночник на тумбочке — были едва видны, хотя вскоре глаза Отто привыкли к полумраку, и он начал различать детали — распятие на стене, аккуратно сложенную пижаму на подушке. Сундук стоял у стены, рядом со шкафом для одежды. Отто присел на корточки, открыл сундук. Он был в комнате Логана, когда чинил сломавшуюся дверцу шкафа, и когда вставлял на место выпавшую металлическую штангу, на которую Альма вешала занавески, и когда помогал Логану повесить дополнительную полку для скопившихся у него книг. В какое-то из этих посещений ему стало любопытно, и он заглянул в этот сундук, пользуясь тем, что сам хозяин комнаты был в церкви. Сундук выглядел старым, явно относящимся к более ранней жизни Майкла Логана — к его родительскому дому или семинарии. В подобных сундуках люди обычно держат памятные вещи. Но на самом деле ничего хоть сколько-нибудь интересного в сундуке не обнаружилось — Логан, по-видимому, складывал в него всякий хлам, который он не знал, куда девать. Галоши и армейский фонарик, пачка старых писем, сломанный будильник, парафиновые свечи, стянутые аптечной резинкой — на тот случай, если в доме вдруг вышибет пробки. Сейчас Отто разгреб этот хлам и засунул на самое дно сундука смятую, влажную сутану — а потом быстро поднялся, вышел и закрыл за собой дверь.

Спустившись вниз, он свернул в маленький чуланчик, расположенный в прихожей рядом с кухней — там располагался туалет для посетителей и небольшая раковина. Отто согнулся над унитазом, и его вырвало. Он с полминуты постоял, тяжело опираясь на белый фаянс и пытаясь понять — все уже кончилось, или лучше всего пока что не отходить от туалетного бачка? Потом он все же выпрямился, открыл кран и умылся. Руки у него дрожали. В небольшом зеркальце, висящем над раковиной, отражалось бледное лицо и совершенно полоумный взгляд. Он тщательно прополоскал рот, вытер лицо вафельным полотенцем, вышел в кухню и сказал Альме, ставившей кувшин с водой в центр стола:

— Извинись за меня перед отцом Бернаром и остальными. Мне что-то нехорошо. Я сегодня не буду ужинать.

На лице Альмы появилась озабоченность.

— Ты совсем бледный. Может, у тебя температура? Подожди, я схожу за термометром…

— У меня нет температуры. Но меня мутит. Я, наверное, съел что-то не то, — ответил он, выходя в прихожую.

Альма пошла за ним.

— Может, врача?.. — судя по ее виду, она разрывалась — с одной стороны, ей не хотелось бросать Отто одного, когда он плохо себя чувствует, а с другой стороны — отец Бернар и остальные должны были прийти с минуты на минуту, и Альме определенно не хотелось бы их подвести.

— Не надо, — сказал Отто, ускользнув на лестницу.

По счастью, чувство долга победило. Альма за ним не пошла.