Дьяволы не мечтают (гет)

…А потом она мыла его, усадив в наполненную чистой водой ванну — безо всяких дурацких пен, которые он всегда искренне ненавидел за то, что они оставляли после себя на теле свой запах, замещая им живой человеческий. Мылом она, правда, пользовалась — всё таким же, мятным, а вот шампунь был другой и пах хвоей и горькими травами. Он лежал, закрыв от усталости и неги глаза, и думал, что если для того, чтобы быть сейчас здесь, ему бы вновь понадобилось пройти через всё это — он бы с радостью согласился. Он так и уснул— в тёплой, почти горячей воде, под нежными и родными прикосновениями, и не проснулся, когда она левитировала его обратно, когда вытирала — почему-то полотенцем, а не заклятьями — его жилистое худое тело, когда укладывала его в постель и, раздевшись, ложилась с ним рядом сама, прижимаясь к нему всем телом, обвивая всеми конечностями и засыпая, наконец, рядом со своим любимым.

Долохов проспал почти двое суток. Просыпался всего пару раз, добредал до туалета, жадно пил воду прямо из-под крана — и снова падал в кровать и засыпал.

Он проснулся рано утром, на рассвете. Окно не было зашторено, и комнату заполнял золотистый солнечный свет. Долохов повернул голову и упёрся подбородком в макушку Иваны — она крепко спала у него на плече. В русых волосах блестели серебристые нити… От мысли о том, сколькие же из них у неё появились из-за него, Антонина захлестнули вина и нежность, он тихонько потянулся губами к её волосам и, подхватив одну прядку, осторожно взял её в рот. Потом выпустил — и прижался губами к её голове, думая, что совершенно ничем не заслужил этого второго шанса — и поэтому, видимо, это всё не ради него случилось, а для неё, и это он — её второй шанс, и решил, что сделает всё, что сумеет, чтобы этот шанс оказался удачным. Хотя, вспоминая тяжёлый взгляд сына, понимал, всё это будет очень непросто. Но раз уж он пережил Волдеморта… А он пережил. Пережил!

Он не сумел сдержать торжествующий смех. Ивана тут же проснулась и посмотрела на него радостно — а потом и присоединилась к нему. Так они и смеялись — громко и счастливо, пока под дверью кто-то не заскрёбся и не заскулил.

— Что это? — вздрогнул он.

— Собака, — она легко вскочила и распахнула дверь: в комнату ворвался рыжий вихрь и, скуля, накинулся на неё. Она подхватила его с пола и повалила на постель — пёс тут же накинулся на Долохова и немедленно всего его облизал.

— Что это, Янушка? — отбиваясь — правда, без особенного успеха — спросил он.

— Собака, — весело повторила она. — Спаниель. Они очень добрые и весёлые. И активные.

— Я заметил, — он подхватил зверя под передние лапы и сказал тому, удерживая его на вытянутых руках, — дай хоть тебя рассмотреть…

Тот вертелся и недовольно скулил — рыжий, с коричневым мокрым кожаным носом и чудесными карими глазами, очень лохматый и тёплый.

— Он не даст нам покоя… я пойду его выведу, — сказала Ивана. — А потом мы позавтракаем.

— Я с тобой! — сказал он.

— Нет, — очень серьёзно проговорила она. — Тебе не нужно пока никуда выходить из дома. Прости, Тони, но придётся немного потерпеть.

— Понимаю, — с сожалением кивнул он. — Я подожду.

— Я недолго… на полчаса — и вернусь.

— А кто у вас есть ещё? — спросил он, выпуская пса — тот молнией соскочил с кровати, пронёсся по комнате до двери, потом вернулся, потом выскочил снова…

— Есть ещё кот. Но его ты увидишь нескоро… он, — она засмеялась, — осторожный. Но милый.

— Кот, — повторил он.

— И парочка клубкопухов, конечно. Я ленивая хозяйка, — она улыбнулась. — Было больше, но Томас их периодически ловит и ест.

— Томас? — переспросил Долохов.

— Кот. Его зовут Томас.

— Почему? — нервно усмехнулся он.

— Алисия назвала… мне кажется, это имя кота из мультфильма. Хотя он и не похож.

— Из мультфильма?

— Я тебе покажу, — улыбнулась она. — Здесь всё совсем не так, как в Британии… ты привыкнешь.

— Я даже к Азкабану привык, — кивнул он. — Вряд ли это будет сложнее.

— Надеюсь, — она улыбнулась, поцеловала его, накинула халат и ушла — пёс кинулся следом за ней.

Лето 1998 г.

— Тебе плохо? — шепнула неслышно подошедшая сзади Ивана.

Долохов пожал плечами и накрыл ладонями её руки.

— Я себя чувствую чужим, глупым и старым, — сказал он. — Но я не могу сказать, что мне плохо.

— Ты не чужой, — она прижалась к нему со спины. — Ты мой, Тоничек.

— Знаю, — он улыбнулся. — Но как ни стыдно, мне этого мало.

Он обернулся и обнял её — они вообще постоянно обнимались с тех пор, как вновь встретились.

— Конечно же, мало, — кивнула она. — Ты найдёшь со временем… то, что ищешь. Я помогла бы, если бы знала, как.

— Да я сам не знаю. Я же простой человек, Янушка. А тут всё так… сложно и по-другому. Даже дети…

— Особенно дети, — перебила она. — Они же не знают тебя. А ты — их.

— Я их не понимаю, — невесело проговорил он. — Как будто они говорят не по-английски…

— Им тоже сложно, — кивнула Ивана. — Хочешь, поговорим про них?

— Наверное, хочу, — кивнул он. — Хотя я не мастак разговаривать.

— Я думаю, из меня получилась не очень хорошая мать, — сказала Ивана. — Я им никогда не врала и всегда позволяла решать всё самим… вот они и выросли такими дерзкими и своевольными. Но мне нравится… так они напоминают мне тебя, — она улыбнулась. — Но я… я не думала, как они будут…

— Расскажи мне про них, — попросил он. — Что ты говорила им обо мне?

— Правду, — спокойно отозвалась она. — Что ты в тюрьме — навсегда. Что ты был наёмником — и выбрал неверную сторону. А когда Алексу было тринадцать, он разыскал в библиотеке старые подшивки газет и узнал всё до конца.

— Тринадцать, — повторил Антонин.

— Да… я не знаю, в какой момент он рассказал об этом Алисии.

— Вы… ты говорила с ними об этом?

— Говорила, конечно, — вздохнула она. — Когда Алисия меня спросила, почему я не выхожу замуж. Года три назад, кажется. Или два…

— А почему? — тихо спросил он.

— А зачем? — пожала она плечами. — Я бы вышла, если бы встретила такого, как ты… но таких, как ты, больше нет. А другой мне не нужен.

Долохов не сдержал улыбку.

— Ты всегда говоришь правду? — спросил он, прижимая её ладонь ладонь к своей небритой щеке.

— Нет, конечно. Но зачем мне врать тебе или детям? Вот, помнится, иммиграционной службе — да, — мечтательно проговорила она. — Вот им я такого понарассказывала… вспомнить приятно. А вы же семья… зачем?

— Я не нравлюсь им, — сказал он, помолчав.

— Конечно, не нравишься, — кивнула она спокойно. — Сам подумай: Алекс — законник, гроза иммигрантов и гордость своего отделения… и он всегда, с детства был очень категоричным и правильным. А тут ты, — она засмеялась, — по сути, хоть и английский — но беглый преступник. Но он помнит тебя хотя бы… и всегда очень любил. Поэтому ему очень непросто… но он справится рано или поздно. А вот Алисия тебя вообще не знает! А тут ты, едва познкомившись, начинаешь возмущаться её внешним видом, — она засмеялась. — Ты хоть понимаешь, каково для девочки-подростка услышать, что она выглядит… плохо? От мужчины?

— Ей шестнадцать! — не выдержал он. — И это НЕ юбка!

Ивана расхохоталась.

— Тони, — она пересела к нему на колени. — Мода меняется! Они все сейчас ходят так — ты хочешь, чтобы над ней смеялись?

— Я хочу, чтобы моя дочь не выглядела как…

Он запнулся в последний момент. Ивана вздохнула и успокаивающе погладила его по голове.

— Она не выглядит. Они все так сейчас одеваются.

— Она накрашена! Как…

— Как и все они. Тони, — вздохнула Ивана, — они — другие. Тут вообще всё другое. Тут куда больше перемешаны оба мира… здесь никогда не было статута о секретности. Да, магия не афишируется — но не больше того. И мода здесь одинаковая… почти одинаковая. Алисия специально бросила всё и приехала из школы на выходные — а ты так её встретил! — сказала она с едва слышным упрёком.

— Зачем было тащить сюда этого… как его…

— Сэм. Сэмюэль, — в десятый, наверное, раз повторила терпеливо она. — И он хороший. Ну вспомни себя в шестнадцать…

— Я помню! Я как раз ОЧЕНЬ хорошо себя помню в шестнадцать!

Она рассмеялась.

— Поэтому так и бесишься?

Он посмотрел на неё — вздохнул, кивнул и тоже засмеялся.

— Ну что поделать. Я вот такой.

— Меня устраивает, — улыбнулась она. — Но если ты хочешь сдружиться с ними — тебе придётся… подумать.

— Я очень хочу, — сказал он серьёзно. — Но я не уверен, что из этого что-нибудь путное выйдет.

— Ну, значит, не выйдет, — на удивление легко кивнула она. — Алекс всё равно уже отдельно живёт… а Алисия станет жить — через пару лет.

— Через пару лет?! Ей будет всего восемнадцать!

— Верно, и она закончит Салем. Здесь принято после школы селиться отдельно, хотя многие живут совсем рядом и часто снимают комнаты у соседей. Но оставаться с родителями и смешно, и неприлично.

— Дикость, — проговорил он.

— Как есть, — улыбнулась она. — Привыкай.

— Я привыкну, — кивнул он. — Просто…

— Просто это непросто. Да. В крайнем случае, у тебя всегда буду просто я.

— Я хочу их узнать, — повторил он упрямо. — И узнаю.

Но сказать оказалось проще, чем сделать…

…и если с сыном ему удавалось хоть как-то — пусть очень медленно, но постепенно налаживать отношения, то с дочерью всё сразу пошло не так. Начиная с их первой же неудачной встречи, когда он не сдержался и… да, наверное, резко и даже грубо, но он не выдержал, увидев её в ярко-фиолетовой узкой и просто непристойно короткой юбке, надетой на такие же яркие, но розовые… он не знал, как это называется — для штанов они были слишком облегающими и тонкими, для чулок — обрезанными у щиколоток, — и наговорил приехавшей на выходные из школы дочери много резких и неприятных слов. Девушка, безусловно, обиделась — и сказала, что вот как не было у неё отца всю её жизнь — так и лучше бы дальше не было, а лично он ей — никто, и никакого права указывать ей, как, что и когда надевать, он не имеет.

Дверью хлопнула — и ушла. Потом позвонила Иване по телефону, сказала, что возвращается в школу, но маму понимает, и что если та счастлива — она потерпит два лета, но лучше, пожалуй, переберётся к брату, а на месяц поедет в какой-нибудь лагерь, потому что мама, конечно же, заслужила немного счастья — но и она, Алисия, терпеть такое не будет.