Эффект наблюдателя | The Observer Effect (джен)

«Вы двое просто кошмарно на меня влияете», — в который раз подумала Гермиона, адресуя эти слова Гарри и Драко. Что на неё, по всей видимости, ничуть не более благотворно влияет ещё и тот, кого она упорно избегала именовать в своих мыслях иначе как «префект Риддл», — этого Гермиона пока не готова была признать. Но так или иначе, лишь дружбой со слизеринцами объяснялось хотя бы отчасти само зарождение в её голове подобного плана.

— Тяга к справедливости, девочка моя, это прекрасно, — вещал директор Дамблдор, пока Гермиона мучительно давилась чаем в его кабинете, стараясь, по завету Гарри, ни в коем случае не встречаться взглядами с известным на весь волшебный мир легилиментом. — И определённая доля бунтарства, не скрою, ожидается от воспитанников твоего дома. Но вот злопамятность — далеко не лучшее качество. Думаю, все мы вправе ожидать, что ты возьмёшь себя в руки и сегодня же помиришься со своим товарищем, — добавил он веско, сощурив за стёклышками очков старческие водянистые глаза.

«Да мы же и не ссорились вроде», — успела удивиться Гермиона, прежде чем до неё дошло: речь не о Гарри, и даже не о Драко; нет, директор Дамблдор совершенно серьёзно, без тени намёка на шутку, назвал их с Рональдом Уизли «товарищами».

А её собеседник тем временем продолжал:

— Ты также должна мне пообещать, что с этого самого дня всегда будешь ночевать только в ученической спальне. Таково школьное правило, и вольнодумцам вроде нас с тобой следует крепко помнить, что правила всё-таки следует уважать. Договорились? Ну вот и славно. Ещё чашечку чаю?

И Гермионе, хотя она была решительно против, пришлось сцепить зубы и действительно ему пообещать — поскольку взамен директор Дамблдор посулил начислить обратно все те четыреста девяносто семь баллов, что префект Уизли, подзуживаемый своим гадким младшим братишкой, успел с неё снять. Не худшая сделка в истории, но всё-таки директорский кабинет Гермиона покинула с пылающими от негодования щеками. Неизвестно в точности, что из этого — чувство ли оскорблённого достоинства или же телесный дискомфорт, вызванный излишне затянувшимся чаепитием, — выступило решающим фактором, но только не успела ещё закончить своё вращение под её ногами заколдованная спиральная лестница, как Гермионе пришёл в голову отменно злокозненный план.

Обещания имеют огромную силу в мире, где полновластно царствует магия. И правильный выбор слов бывает критически важен — это Гермионе уже не надо было объяснять.

Директор взял с неё клятву ночевать исключительно в дортуаре. Однако в дортуаре какого именно факультета — этого он уточнять не стал. А очень зря.

Окончательную форму — и соответствующую алмазную твёрдость — мысли Гермионы приобрели в ходе беседы с префектом Уизли. Тот, предсказуемо, оказался весьма недоволен попранием собственного авторитета и покушением на принадлежащий ему крохотный кусочек власти.

— И пальцем не пошевелю, — заявил он в ответ на просьбу как-то приструнить своих день ото дня наглеющих братцев. — Ты уже доказала, что для тебя я пустое место, а не префект. Нравится решать вопросы через мою голову — пожалуйста. Ступай теперь со своими проблемами прямо к директору, и с ним их и обсуждай.

Мягко говоря, обращение в высшую школьную инстанцию не было инициативой Гермионы, как раз она предпочла бы этого избежать, но Персиваль почему-то решил, что было наоборот, и смертельно обиделся. Гермиона сделала вторую попытку — на сей раз с префектом Уилсон, но Абигейл тоже не горела желанием ей помогать.

Зато она хотя бы расщедрилась на объяснение, чем, собственно, Гермиона заслужила опалу. Выяснилось, что директор Дамблдор не просто начислил обратно все снятые баллы — он ещё вызвал к себе старшего Уизли и хорошенько его отчитал. За, цитата, «излишнюю и неоправданную суровость», которая, по мнению главы Хогвартса, префекту дома Гриффиндор отнюдь не подобала.

Неудивительно, что Персиваль ходил повсюду с таким лицом, будто его, как выразился бы в похожем случае Драко, «мантикора ужалила в зад».

А Рональд, разумеется, почуял, что управы на него нет и не предвидится, и осмелел окончательно.

— Эй ты, бобриха! — пристал он, стоило Гермионе (незаметно, как ей казалось) прокрасться в общую комнату факультета. — Где Скабберс? Что? Думаешь, я тупой? Что ты с ним сделала? Отвечай!

— Я… эм… я ничего… — начала было оправдываться Гермиона, лихорадочно припоминая, что можно и что нельзя рассказывать о судьбе крысы-анимага, но Рональд не дал ей собраться с мыслями:

— Где Скабберс, ну? Ага, давай, соври, что не знаешь!

И, покуда Гермиона искала правильные слова, он, видно, что-то такое прочёл по её лицу — и с отвращением в голосе прибавил:

— Знаешь что? Можешь вообще не отвечать! Ты… ты просто… Не будь ты девчонкой, я бы тебя вздул как следует! Ведёшь себя… не по-нашенски. Не по-гриффиндорски. Шляпа точно ошиблась, когда отправила тебя к нам.

Не то чтобы Рональд был совсем уж не прав. Гермионе выбор Распределяющей Шляпы на практике тоже не очень понравился. Странно было и вспоминать, что ещё в сентябре она считала Гриффиндор лучшим выбором из всех возможных. Совсем не так представлялось ей сейчас.

Итак, префекты, и в особенности Персиваль, лелеяли обиду, младший Уизли готовился, вне всяких сомнений, долго и кроваво мстить за пропажу своего лже-фамильяра, а близнецы из всё той же отравляющей жизнь Гермионы семейки с радостью возьмутся ему помогать. И это ещё не говоря о том, что женский дортуар первого курса не позабыл брошенных Гермионой сопливых сглазов.

Хоть снова в Комнате Хельги днюй и ночуй, благо префекты теперь за это точно не оштрафуют, — но директор Дамблдор взял с неё обещание. Что же было делать теперь, куда можно было податься в поисках тихой гавани? К счастью, Гермиона уже придумала — что. И куда.

Самое смешное — формально это даже не было нарушением школьных правил.

Башня Рейвенкло располагалась в западной части замка. Сто восемнадцать крутых ступенек вели от подножия до вершины, а по пути можно было полюбоваться на тридцать два витражных окна. Сова, схватившая мышь, раскрытая книга, кровоточащее сердце, роняющий искры факел над чашей. Символы. Криптограмма, которую давным-давно разучились читать. А может быть, настала пора вложить в неё новый смысл — с легендами так ведь всегда бывает.

Гермиона остановилась перед двойными дверями, высокими, выточенными из дерева цвета крепкого чая. На неё равнодушно уставился своими металлическими глазами Привратник Рейвенкло, волшебный страж — огромная, распростёршая крылья птица неизвестной видовой принадлежности. Чтобы пройти дальше, следовало ответить на его загадку.

Гермиона читала «Историю Хогвартса». Но даже если бы и нет — это правило узнавал каждый, кто не был абсолютно глух, беспросветно туп и успел проучиться в Хогвартсе хотя бы месяца полтора. «Во́роны» вовсе не делали секрета из расположения своего гнезда, да и способ в него попасть никогда не скрывали.

И это-то и заставляло нервничать, и сколь бы твёрдо Гермиона ни веровала в собственный интеллект, ей не под силу было изгнать сомнение до конца. А посему, когда выкованный из чёрной бронзы клюв приоткрылся, она непроизвольно задержала дыхание.

— Когда небо ниже земли? — спросил её Страж.

— Когда в пруду отражается, — ответила Гермиона быстрее, чем спохватилась: «Так легко? Да быть не может… Подождите, я, кажется…»

— Верно.

Страж пошевелился; его трущиеся друг о друга перья произвели тот самый звук, который в кино сопровождает появление из ножен меча. Мысли Гермионы понеслись вскачь, обгоняя друг друга.

«А! Ну да, наверное, уровень сложности как-то подстраивается. Точно, это ведь тест на… На что, интересно? Явно же не впрямую на интеллект! Волшебники, конечно, мыслят альтернативно, однако и они должны понимать, что… а, хотя… И всё равно, глупо загадывать первачкам и без пяти минут выпускникам одинаковые загадки, это ясно. Любопытно, какое здесь плетение магии?.. М-м-да. «Мир Шитья», да и только — вот эти сто выкроек на одной странице, или мамины любимые схемы вязания… очень похоже, кстати… Ладно, а где элемент, отвечающий за распознавание пользователя? На всех магических портретах он есть, и на Оскорбляющей Карте тоже… если тот пергамент всё-таки именно карта… значит, и сюда… Ага, вон он, в углу, а от него схема идёт к…»

— Застряла?

Гермиона вздрогнула, опустила волшебную палочку. Высокая, подсвеченная со спины фигура взирала на неё, спрятав кисти рук в рукава. Одно плечо небрежно подпирало готовую захлопнуться левую створку, нога в шнурованном высоком ботинке удерживала на месте правую. Образовавшийся сквозняк пошевелил язычки огня масляных ламп; отблеск их пламени выхватил из полутени васильковую оторочку мантии, косую длинную чёлку, не менее длинный нос и один внимательный, блестящий глаз.

Кто-то из старшекурсников Рейвенкло захотел выйти из факультетской гостиной, а тут она. Время для социальной неловкости, до чего привычная ситуация.

— Трудная загадка попалась? — как-то без удивления переспросила фигура, и на сей раз Гермиона разобрала, что голос явно мальчишеский: ломкий, неустойчивый бас. Она потупилась, затеребила волшебную палочку, завздыхала.

— Нет, я… Извините. Загадка, на самом деле, пустяк. Я просто хотела взглянуть, как именно устроены чары, и…

— Малость увлеклась, — перебил её непрошенный собеседник. — Понятно. Туда или сюда, хватит торчать в дверях. Перед отбоем напомни, я тебе подкину одну монографию почитать, там как раз… Так, хватит меня отвлекать! До закрытия библиотеки всего четверть часа, я из-за тебя опоздаю!

Проговорив всё это весьма решительным тоном, старший студент оттеснил Гермиону со своего пути и торопливо ссыпался по винтовой лестнице, разбрасывая эхо шагов позади себя. Гермиона хлопнула ему вслед глазами, но затем сделала именно то, что ей посоветовали, и что было её намерением с самого начала. Она подцепила не успевшие сойтись до конца створки кончиками пальцев, потянула, напрягая мускулы рук. И вошла.

Общая комната факультета Рейвенкло поражала.

Высокий, нет, высоченный купол — казалось, ещё чуть-чуть, и там, наверху, начнут формироваться облака. Невероятные стрельчатые окна, точно в готическом соборе — и тоже, как и на лестнице, с витражами. Шкафы с книгами, столы с книгами, стопки книг на всех подоконниках и просто одиночные книги, свободно разбросанные там и сям. В первый момент Гермионе почудилось, что она в гостиной одна, но это впечатление оказалось обманчивым: оглядевшись как следует, Гермиона обнаружила, что вообще-то народу вокруг было полно; просто эти люди сидели безмолвно, почти не двигаясь, будто бы под заклятием оцепенения. Однако, если это и было заклятие, то совершенно иного рода.

Они все читали.

Дом Годрика всегда роился, жужжал, клокотал. В одном углу обсуждали, повизгивая от волнения, очередной молодёжный журнал, в другом — болтали о квиддиче, попутно приводя в порядок спортивную экипировку, подле камина гоготали над партией в плюй-камни, около окна — резались во взрывающиеся карты; шахматы — и те становились азартной игрой, благодаря возбуждённым болельщикам, неизменно маячившим за спиной всякого игрока.

В доме Ровены шахматный столик стоял покинутым, с него даже фигурки убрали. Зато не пустовали семь квадратных столов, занимавших весь центр комнаты — да, целых семь, а не один длинный общий стол, по образцу обеденных в Большом зале, как Гермиона уже успела привыкнуть. Книжные форты и бастионы загромождали столешницы, разновозрастные студенты прилежно рылись в конспектах, листали страницы учебников, что-то писали, скрипя перьями по пергаменту.

Но большинство присутствующих всё-таки были заняты не домашним заданием. Хаотичными группами и по отдельности расположились они на подушках и ковриках у огня, на креслах, сгрудившихся в странное подобие табуна, на примостившихся возле каждого окна диванчиках.

И они читали.

Откинувшись на спинку и чинно скрестив ноги, свесившись через подлокотник, свернувшись, как кошки, или распростёршись на животах, лёжа на спине, на боку, сидя в позе лотоса, сгорбившись и подперев головы кулаками — как угодно, в любых позах, словно им глубоко безразлично было, как и куда побросали они свои тела.

Потому что да — тела были здесь, но самих их здесь не было. Они читали.

Крались по девственным джунглям, плыли через солёные моря, пересекали пустыни, путешествовали на века назад, внимали давно умершим рассказчикам, вникали в запутанную структуру забытых чар, следили за алхимическими реакциями, разбирали древние руны и речь иных магических рас. Воздух над их головами дрожал от интенсивности этих грёз наяву, как дрожит он в июльский полдень над полосой перегретого дорожного полотна. И этот тихий, вкрадчивый звук, который Гермиона не сразу узнала: будто ветер шуршит в кроне дерева и, откликаясь на его неритмичные прикосновения, лопочет послушная ему листва.

Это шуршали страницы. Переворачиваясь, и переворачиваясь, и переворачиваясь…

Кто-то другой на месте Гермионы, возможно, подумал бы: «Вот так и выглядит Рай». Но Гермиона искренне считала себя агностиком. Она подвергала сомнению не только фактическое существование, но и саму концепцию Рая (равно как и Ада). И посему отдаваться во власть религиозных аллюзий она не стала, хотя как человек начитанный едва ли могла их совсем избежать.

Гермиона нашла взглядом стол первого курса, примерилась, подошла, сдвинула на пару дюймов в сторону стопку чужих книг, вытащила из школьной сумки свои и водрузила рядом.

* * *

— …и тут он ка-а-ак зашипит: хватай его, мол, ату, кусай поскорей!

— Уй-й!

— Складно брешешь…

— И ты вот что, прям натурально понял, чего он болтает на парселтанге?

Рон приосанился, мазнул по вспотевшему, несмотря на мороз, лицу рукавом и уверил заносчиво:

— Да чего там понимать-то! Дураку ясно было: науськивает. Сам палочкой вот так машет, зубы оскалил, очки свои вытаращил… и вообще. Ох, братцы мои, вас там не было, не то б вы тоже сразу смекнули, к чему всё шло.

— Рон правду говорит, — угрюмо поддакнул Дин, заламывая очередной куст, чтобы добраться до светящегося бледным светом пушистого шарообразного соцветия. — Вас там не было, а я вот лично на П… на него и глянуть лишний раз не могу. Жуть берёт.

Все точно по команде покосились в сторону печально знаменитого наследника Слизерина. Тот, пробираясь по глубокому снегу, как по заказу шипел себе под нос что-то невнятное, сверкал упомянутыми очками и имел, на вкус Невилла, исключительно зловещий вид. Запоздалый морникс выпорхнул из раскрывшегося цветка заунывника, трепеща призрачными крылышками, покружил над головой юного чернокнижника, присел было на отороченный мехом капюшон тёплой накидки, но тотчас же передумал и всё-таки поднялся ввысь. В холодных, голубоватых лучах полной луны уже танцевали другие морниксы, увлечённые нелёгким делом продолжения рода; их жужжание больше напоминало потусторонний шёпот, заставлявший кровь в жилах стыть. Считалось, что морниксы в момент спаривания обмениваются воспоминаниями и, если коснёшься какого-нибудь из них — привидится твоя самая худшая, самая больная жизненная ошибка. А, и ещё — после этого ты никогда-никогда больше не сумеешь о ней позабыть.

— А глаз-то у Поттера дурной… — снова завёл свою шарманку Рон, и Лаванда фыркнула:

— Ой, ну началось!

— Дурной глаз, точно тебе говорю, — набычился Рон. Заунывник в его сжавшихся пальцах выпустил облачко серебристой пыльцы и тихо, на грани слышимости простонал что-то… ну да, заунывное. Невилл поспешно отвёл взгляд в сторону, сопнул носом и аккуратно отделил от ветки собственный цветок. И без него найдётся кому высказаться насчёт неправильной техники сбора — Гермиона всегда начеку.

Но Гермиона была как-то нехарактерно для себя молчалива. Зато, чуя подходящую атмосферу, наддал жару увлёкшийся Рон.

— Ты думаешь, чего он в глаза никогда не смотрит?

— Дак знамо чего, — проворчал Шеймус, тщась отряхнуть мантию от вездесущего снега, — легилиментов боится.

— Ни пятинога лишайного он не боится, — запальчиво возразил Рон. — Всё потому, что глаз у него дурной, и он сам очень даже в курсе об этом. Очки-то неспроста носит, тоже пойми. А вот ежели глянет прямо глаза в глаза…

— То что? — не вынесла затянувшейся паузы Келла.

— То всё! — замогильным тоном поведал Рон. — Квиррелл, по-твоему, сам скопытился?

Ответом ему было только причитание заунывников, ледяной шёпот морниксов и один-другой терпеливо-усталый вздох.

— На должности профессора ЗОТИ проклятие, это известно всем, — Гермиона всё-таки не выдержала. — С тысяча девятьсот пятьдесят шестого ни один приглашённый преподаватель не продержался дольше, чем единственный учебный год.

— Тебя, всезнайка, — моментально огрызнулся Рон, — спросить забыли!

— И Пивза-то, Пивза… — мрачно подвыл Дин. — Его ж четыреста лет упокоить никто не мог! А были охотники, ты уж поверь! Не-ет, не в проклятье тут дело… тут хуже…

— И с Филчем, вон, тоже, — ободрённый поддержкой, продолжал гнуть свою линию Рон. — Нечисто с Поттером что-то, ой как нечисто…

— Да хватит вам, и без того поджилки трясутся! — рявкнула Фэй, дёргая на себя очередной крепко вцепившийся в ветку цветок.

— Ой, а давайте, правда, страшные байки травить! — воодушевилась Парвати, и Невилл внутренне застонал не хуже заунывников. — Когда ещё так придётся… обстановка же — во!

Невилл боязливо оглянулся по сторонам. Чёрные ветви деревьев скребли и скребли ночное светило в сумрачных небесах, будто старались стащить его, наконец, на землю. Луна брезгливо щурилась на деревья в ответ, сквозь набегавшие бельма тонких сажистых облаков. Облитый её мертвенным светом, Запретный лес щёлкал сучьями, словно кастаньетами; все тени вокруг неприятно шевелились, стенали заунывники, распушив белые соцветия, им подпевали морниксы, плотнее сгруживая в кульминации брачного танца-полёта свой призрачный рой.

Поднятый большой палец Парвати, честно сказать, вполне отражал действительность. Для того, чтобы и безо всяких там баек перепугаться до смерти, обстановочка и впрямь была — «во».

Невилл сцепил зубы. «Годрик, — взмолился он про себя, — миленький, помоги! Я не хочу, я не нарочно же, правда! Ну, Шляпа просто ошиблась… Я не умею быть храбрым! Пусть они замолчат, я боюсь!»

Увы, Годрику тру́сы и слабаки в рядах львиного дома были, похоже, совсем нелюбезны. Предложение Парвати отклик тотчас же нашло.

— Говорят, — зловещим голосом пророкотал Дин, — что в глубокозимье кентавры приносят луне кровавые жертвы. Они верят, будто без этого морозы никогда не закончатся…

— Чистейшее суеверие, — вставила Гермиона ехидным тоном, и Невилл ощутил прилив истовой благодарности к ней. — Давно доказано, что у кентавров нет развитого культа…

— Грейнджер, — сказала, как плюнула, Фэй, — что в слове «байки» тебе непонятно, а? Ты ж вроде умная тут у нас?

— Заткнись, ради Мерлина, не на уроке, — поддержала подругу Келла.

— Не мешай другим получать удовольствие, коль уж сама радоваться жизни не умеешь, — добила Парвати, и Дин откашлялся:

— Так вот! Горячая кровь должна протопить снег до самой земли, а это, как видите, не слишком-то просто в зимы вроде теперешней… Не разжигая костра, они танцуют воинственный танец всю ночь напролёт и, как только луна поднимется над кронами деревьев…

Тут вошедшего было во вкус рассказчика перебили вновь, и на сей раз отнюдь не Грейнджер. Тоскливый, протяжный, вибрирующий стон пронёсся над Запретным лесом, вонзился в небеса, силясь передать им всю свою боль. Чей-то голос плакал навзрыд, гневался, бился, как в паутине, выводил песню без слов — очень-очень страшную песню.

Невилл затрясся всем телом, икнул и выронил в снег холщовый мешочек, полный отборных цветов.

— Говорят, — в наступившей испуганной тишине заявила хладнокровная, как бывалый аврор, Грейнджер, — что в Запретном лесу водятся волки. И вот эта «байка», — она даже снабдила слово воздушными кавычками, — как раз-таки не врёт.

— Оборотни! — хором взвизгнули Лаванда с Парвати под хныканье Келлы, но Дин цыкнул на них покровительственно:

— Не, просто волки, обычные и всё.

— Хорош вам пищать, сами прикиньте: у нас бы тогда что ни год ученики пропадали, если бы оборотни, — добавил Шеймус.

— А вдруг не у нас пропадают люди, а в Хогсмиде? — подлила масла в огонь Фэй. — А? То-то и оно. И вообще, уговор помните? Байки! А так даже лучше, страшнее. Ох, я вам сейчас порасскажу такое… Это я от мамы узнала, так что правда чистейшая! Она сама тогда была на выпускном курсе, и был это семьдесят шестой год. Значит, шла она как-то из пятой теплицы, — с отработки, понятное дело, — уж свечерело давно, время к отбою, и полнолуние, как сейчас вот… И видит она краем глаза, будто бы за границей кромлеха кто-то идёт, какая-то тень вроде скользит между деревьев…

— Ну-ка, детишки, вы как тут, не напугались? — профессор Спраут воздвиглась рядом и никогда ещё Невилл не был настолько рад её появлению. Круглая, мягкая, закутанная в мантию из шотландки, она, как всегда, улыбалась во весь рот; щёки её были краснее яблок, а валивший изо рта пар чуть припахивал бренди. — Вы уж замёрзли до костей, я чаю. Сворачиваемся на сегодня, всё, всё. Сколько успели собрать, столько и успели. Ветер поднимается, скоро буран придёт… Давайте, давайте, закругляемся.

«О, слава тебе, Годрик! Я очень люблю гербологию, — выуживая из снега свой выстраданный сбор заунывников, подумал Невилл. — Но, если начистоту, то мне больше нравится работа в теплицах. А не вот это вот всё».

* * *

Гермиона проснулась с отчётливым чувством, что на неё кто-то смотрит. Так оно и было на самом деле.

Полог ближайшей постели был наполовину отдёрнут, и из глубин кровати за нею наблюдала какая-то девочка, подперев растрёпанную голову рукой.

— Доброе утро, — шёпотом сказала девочка. — А почему ты на полу спишь? Это часть эксперимента?

Гермиона моментально поняла, что ни секунды дольше в своём маггловском спальнике оставаться не может. Уж очень он жёстким был, этот самый пол. А ещё и холодным, камень же! Но на зачарованный спальник у Гермионы не было денег. А кровати магия дортуаров только по числу настоящих студентов предоставляла.

— Да, — так же шёпотом ответила Гермиона, растирая отлёжанные части тела. — В точку. Часть эксперимента.

Почти беззвучно шевеля губами, она призвала темпус. О, ну можно не мучиться дольше — через полчаса уже официальный подъём.

Гермиона пошарила вокруг, нашла свою школьную сумку, а в ней — несессер. И побрела, зябко кутаясь в халат и пижаму, в сторону ванной. Одно хорошо — там точно не будет очереди, вообще никого, кроме неё.

Дом Рейвенкло был… странным. В своём роде логичным, но странным. Половина первого курса ходила к Гермионе на собрания «Компаса», так что она оказалась совсем не готова к тому, что её ждало.

После практикума по гербологии — а он, между прочим, проходил в Запретном лесу, так что Гермиона очень замёрзла, даже в согреваемой чарами мантии, и очень устала — её мышцы, кажется, с неделю будут ей припоминать каждый форсированный сугроб, — так вот, после гербологии Гермиона вернулась, значительно осмелев, в башню воронов. Ответила на новую загадку («Устройство, позволяющее видеть сквозь стены?» — «Окно!»). Села чуть-чуть поработать над эссе о заунывниках… и буквально минут через пять, как ей показалось, в гостиной вдруг — именно вдруг — началось всеобщее движение.

На условную середину комнаты вышел тот самый юноша, с которым Гермиона давеча столкнулась в дверях, хлопнул несколько раз в ладони и громким суровым голосом произнёс:

— Отбой, отбой! Кладём всё, что в руках, никаких «ещё пять минут», вы знаете правила. Я серьёзно. Книжки закрываем, отбой!

Несмотря на утверждение «вы знаете правила», послушались префекта далеко не сразу. Гермиона тоже помешкала — а эти правила точно касались также и её? Но она решила не выделяться, собралась вместе со своими соседями по столу и пристроилась в хвостик очереди к спальням. За высокой, в готическом стиле, аркой пряталась не лестница, как в башне Гриффиндора, а полукольцевой коридор. В спальне для первокурсниц, понятное дело, Гермионе не нашлось бы кровати, но она подготовилась заранее — взяла с собой выпрошенный у Комнаты Хельги спальный мешок (старообразный, на вате, тяжёлый, очень большой для неё и немного драный, но, с другой стороны — а магия на что?). Спальник, вместе с кучкой других её пожитков, вроде полотенец и спального халата, лежал теперь в школьной сумке рядом с аптечкой. «Для полноценной автономии, — думала Гермиона не без сарказма, — только волшебной палатки недостаёт». А кто знает, может и следует обзавестись такой, в свете… разных обстоятельств.

Но вот к чему Гермиона не была готова, так это к тому, что префект — девочка-префект, разумеется, блондинка с невыразительным круглым лицом, самой бросающейся в глаза чертой внешности коей был значок на лацкане мантии, — с ними ещё и в дортуар зайдёт.

В Гриффиндоре всё было не так. Во-первых, за временем отхода ко сну, по-хорошему, никто не следил. Все знали, когда оно, но не то чтобы соблюдали. Главное, из помещений дома не выходи, вот и всё. Во-вторых, префекта Уилсон в спальне девочек первого курса Гермиона не видела ни разу с тех самых пор, как начался учебный год.

Случившееся далее её сперва даже как-то напугало. Все пятеро первокурсниц — включая знакомых по «Компасу» Мораг МакДугал и Лайзу Тёрпин — выстроились у стеночки, и начался… досмотр.

— Книжки, фонарики достаём, — усталым, скучающим голосом сказала префект, помахивая волшебной палочкой. — Я не шучу, вы меня знаете. Найду сама, так будет вам на три фута эссе о том, как важен для функционирования мозга ночной сон.

Гермиона, замершая в конце шеренги с сумкой, стиснутой у живота, напряглась. Префект ни единым движением ресницы не дала понять, что вообще её замечает. Гермиона уж думала, что её сейчас выгонят, или хоть расспрашивать начнут, а, получается, вот это всё — вовсе и не из-за неё? Это что, тут каждый вечер такое?..

А префект вздохнула и прицелилась волшебной палочкой в угрюмо молчащий строй.

— Акцио книги! Акцио фонарики!

Вот так Гермиона и попалась. Префект осмотрела свою добычу скептически.

— Сто раз ведь говорено: спальня — для сна, — сказала она и зевнула, не разжимая губ. — Ладно, что-то я добрая нынче. Бегом в гостиную, всю учебную литературу — на стол. Вернёшься — проверю! — пригрозила она, но, впрочем, тоже как-то вяло. — Не думай, что вторым рейсом протащишь что-нибудь. А то много вас хитрых развелось…

И она и правда проверила. Со всей тщательностью. А потом, наконец, спросила небрежно:

— Ты, как тебя?..

— Гермиона Грейнджер, префект…

— Клируотер, — подсказала девушка, и вот это уже было прямо страннее некуда, поскольку своих префектов знал в лицо и по имени каждый дом. Да и чужих, как правило, тоже, не так-то много на всю школу префектов. — Гермиона Грейнджер, а вот это на тебе что?

Гермиона, запуганная строгими порядками дома Рейвенкло, оглядела себя в панике.

— Простите?..

— Я про мантию дома Гриффиндор, — Клируотер для наглядности даже потыкала пальцем в малиновый отворот.

— А… я… — мысли Гермионы судорожно заметались. Префект не могла… не думала же она…

Ну ведь не могла она так ошибиться и подумать всерьёз, будто Гермиона — её?

— Алло, земля вызывает Грейнджер, — Клируотер почесала в затылке кончиком волшебной палочки. — Давай, поделись со мною ходом своих рассуждений. Это социальный эксперимент какой-нибудь, или что?

О Мерлин, она могла. По всему выходило, что именно так префект Клируотер и посчитала.

«Никогда больше не буду звать Уилсон небрежной», — решила про себя Гермиона, а вслух сказала тем преданным, почтительным тоном, какой любил использовать в отношении учителей Гарри:

— Да, госпожа префект, мэм. Социальный эксперимент. Точно. Это он. Касательно, э-э, влияния внешних предубеждений на усвояемость учебного материала.

— А, где-то так я и думала, — фыркнула Клируотер. — Малявки, вечно у вас… Ладно. Но учти, в конце триместра — эссе мне на стол. А лучше бы нормальный доклад подготовить. Ты как, справишься?

— Да, мэм, — пискнула Гермиона.

Префект покатала волшебную палочку в пальцах и повторила рассеянно:

— Вот и договорились тогда, да, ладно. Ну, — встряхнулась она, — что стоим? Марш в ванную и по кроватям! Отбой, сладких снов!

И Гермиона не могла, действительно не могла в это поверить. В смысле — их же здесь всего пятеро. Шестеро, считая теперь, видимо и её. В группе из тридцати человек, предположим, можно упустить из вида тот факт, что у тебя появилась новая одноклассница. Но то, что творилось здесь, было за гранью здоровой психики.

Или… или им всё равно?

Гермиона Джин Грейнджер, до сей поры смертельно обиженная на факультет Гриффиндор за Ночь Тролля, за то, что её систематически игнорируют и не замечают, серьёзно переосмыслила своё отношение к коллективному равнодушию в эту самую ночь.

И вот теперь, утром, безумие продолжалось. Гермиона окончила свой туалет, собрала с пола спальник и вещи, прошла в гостиную, уселась за вчерашний стол. До завтрака оставалось верных сорок минут, и она, в кои-то веки в спокойствии и тишине, погрузилась в занятия. Спустя неопределённый промежуток времени над ухом раздался жалобный голосок:

— Таблицы лунных затмений! Скажите, что у кого-нибудь есть таблицы лунных затмений, пожалуйста!

Всё ещё пребывая где-то внутри своего эссе по гербологии — по свежим следам практики всегда пишется лучше! — Гермиона ткнула требуемой брошюрой куда-то влево.

— Тихо, возьми мои, только верни потом, вот.

— Спасибо! — обрадовались где-то в направлении протянутых таблиц. — А… слушай, а почему на тебе гриффиндорская мантия?

Гермиона оторвалась, наконец, от попыток сформулировать покрасивее основной вывод и скосила глаза на длинноносого взъерошенного мальчика рядом. Вроде бы… вроде бы его звали Терри Бут, хотя и не точно.

— Социальный эксперимент, — строгим тоном отличницы сказала она.

— О, — предположительно-Терри-Бут моргнул. — Ладно. А эссе дашь потом почитать, да? Хорошо.

* * *

Надо отметить, что покушение — почти удавшееся — вызвало к жизни новый виток паранойи не только у Тома, но и у Гарри. А виноват в сложившейся ситуации был, конечно же, не кто иной, как сам Том.

Именно он дал Гарри тёмную метку, и вместе с нею — возможность подсматривать. Гарри это понял не сразу, но уж когда разобрался…

Они могли пользоваться меткой по-разному, он и Том.

Когда — давным-давно, целую эпоху назад — Том создавал свою метку, он придумал её как способ мгновенной связи. Не симметричной, само собой: его рыцари максимум могли «подёргать звонок» со своей стороны, позвать его, и Том ещё должен был решить, а откликаться ли на их зов. А вот его собственный зов игнорировать было не проще, чем взорвавшийся посреди Большого зала громовещатель. Первым чувством был жар, но, если верить воспоминаниям Люциуса Малфоя (в пересказе Драко), то с промедлением на смену жару приходила боль. Сильная боль.

Ну, а коли уж ты отвечал, тогда всё становилось ещё интереснее. Ментальный контакт на расстоянии — чтобы вообще поддерживать подобную сеть, в центре её должен быть маг разума, и он должен быть очень, очень силён. А Том таким и был, и использовать свои преимущества он никогда не стеснялся. Так что он мог в прямом смысле залезть в сознание своего пожирателя смерти (хотя, конечно же, только в верхний слой). Видеть то, что видят его глаза, слышать его ушами, ощущать (плюс-минус) его положение в пространстве. Драко уже довелось испытать это дивное чувство, и он, естественно, не преминул похвастаться. Вот тут-то Гарри и догадался, что все пожиратели смерти равны, но некоторые более равны, чем прочие.

Это было совсем не то же самое, что чувствовал он.

Для них с Томом канал был двухсторонним. Полностью. И Том…

Окей, если Гарри не говорил ничего специально, Том мог и не заметить ментального присутствия Гарри. То ли потому, что у самого Тома, разумеется, не было метки, то ли причиною был…

Ну, хоркрукс. Проклятая расколотая душа. Они же в каком-то смысле были для магии одно целое, Гарри и Том.

Когда Том звал его через метку, всё было на месте — жар в руке и так далее. Когда Гарри тянулся к Тому — он раздваивался. Часть его в этот момент была с Томом, нет, она была — Том.

И не то чтобы Гарри нравилась идея подглядывать за старшим братом (но да, она ему нравилась, последствия только было страшновато представить), просто Гарри разок вот так потянулся и попал нечаянно на занятие у профессора Психа.

Ну и всё.

С тех пор он очень старался не пропускать Томовых уроков ЗОТИ, а то… мало ли. Кто вообще сказал, будто Чокнутый Муди, этот ассасин-смертник, пытается убить строго в рамках школьной программы только его?

— Пятый курс. Министерство считает вас достаточно взрослыми для того, чтобы давать в суде показания. Визенгамот знает, что вы созрели достаточно, и вас отныне можно сажать в Азкабан. Ваши родители полагают, что вы доросли до разговоров о сексе, а сами вы полагаете, надо думать, будто готовы и к практике. Не красней, Уиллоу, мне плевать, с кем ты там по кладовкам шпилишься, я о сейчас о другом. Да, Азкабан. Так вот, там живут милые твари, с лица совсем как пиявки, пожиратели душ называются. А то, к чему вас могут приговорить, принято обозначать чудесным эвфемизмом «поцелуй».

Муди, шатавшийся вдоль доски, остановился, глянул в темнеющее окно. Том не сводил с него глаз — а вместе с ним не сводил и Гарри, которого в этот момент даже не было рядом. Муди покашлял, приложился к фляжке — прямо во время занятия, а кто б ему замечание сделал? Именно что никто…

— И чтобы заслужить поцелуй эдакого красавца нужно всего ничего. Одно из трёх довольно простых заклятий. Предполагается, что вы их не знаете… Но вы уж не маленькие. Вопрос на дурачка: кто назовёт?

Наверное, кто-то поднял руку в задних рядах, потому что Муди кивнул, и оттуда, вне поля зрения Тома, прозвучало:

— Непростительные, сэр. Империус, круцио и авада кедавра, само собой.

— Спасибо, Шафик. Балла не дам, ты уж прости старика, такая элементарщина не заслуживает балла… Да, интересное слово ты упомянула: непростительные. Что ж в них такого, вот если я, к примеру, заставлю твои ногти расти исключительно внутрь, то это можно простить… а круцио нет. Отчего?

Том так и не обернулся, так что Гарри пришлось догадываться по звуку, что там делает Дельфия Шафик. А она с запинкой ответила:

— Это… мне? Да, тогда я продолжу ответ, сэр. Всё дело в намерении. Нужно хотеть смерти, боли, беспрекословного выполнения приказа.

— То есть, — притворно изумился Муди, и его колдовской глаз завращался в глазнице, — если я на тебя гнилостный сглаз наложу, то это я не хочу причинить боль?

— Вы намекаете, сэр, — и на сей раз заговорил кто-то другой; судя по голосу это был Брайтон, — что разграничение искусственное?

— Намекаю? — закаркал Муди, и только секунду спустя до Гарри дошло, что так звучит его смех. — Ты, остолоп, да я говорю прямо! Секо достаточно, чтобы убить. Левиосы, если постараться. Щекочущим сглазом можно пытать, умеючи… Но.

Тут Муди развернулся, снова прошёлся туда-сюда. Его искусственная нога тихо лязгала. Интересно, когда он подкрадывается под невидимостью, он на неё заглушающее кидает, или что?

— Но! — многозначительно повторил Муди, вдоволь насладившись паузой. — Не всё так просто с империусом. Вот вы все тут, вроде бы, тёмные маги… Слизерин, как-никак… Кто мне ответит внятно: империус — он вообще для чего?

И Том поднял руку, а как же, не думал же Гарри, что Том весь урок будет отмалчиваться. И ответ тоже был… очень в духе старшего брата.

— Разрешите, сэр? Империус нужен для того, чтобы переехать жить в Азкабан, — сказал Том.

— Поясни, — хищно усмехнулся Муди; Гарри не мог судить уверенно, но вроде бы ответ ему понравился. И Том, видно, счёл так же, поскольку продолжил без тени сомнения:

— Не счесть способов добиться от человека идеального послушания. Шантаж, члены семьи в заложниках, карточные долги… это навскидку, грубо. Если есть время, если работать тоньше, то можно придумать много чего ещё. Зелья, в конце концов. Империус… избыточен, сэр. И тот, кто к нему прибегает… ленится напрягать свой ум и в итоге рискует попасться. Ведь заклятье подвластья можно и перебороть.

Странная гримаса стянула лицо, исполосованное шрамами. Муди подался вперёд, его голубой зачарованный глаз вперился в Тома.

— Два балла Слизерину за твой ответ, Риддл, — бросил Муди. — Хорошо, да, очень хорошо. Знаете, что? — продолжил он, развернувшись на пятке и вновь начиная расхаживать по классу. — Министерство считает, что тема должна быть чисто теоретической. Я расскажу вам о страшных-ужасных непростительных, продемонстрирую кое-что вот на этом, — тут он извлёк из кармана стеклянную банку, полную живых пауков. — И засим вы проникнетесь, получите галочку в свой учебный план, и мы двинемся дальше по программе…

— Но? — на правах старшего в классе влез Селвин. — Сэр, здесь определённо слышится какое-то «но».

— Нахал, — аттестовал его Муди. — И подлиза к тому же. Как вы его терпите? Ах да, я забыл, измельчали… Верно, потому что правила в этой комнате устанавливает — кто?

— Вы, сэр! — подобострастным хором отозвались пятикурсники. Муди повёл носом, заухмылялся.

— Я! И девственником отсюда никто из вас не уйдёт! Нужно же вам попробовать разок в жизни то, от чего любой здравомыслящий человек… вон, спросите Риддла… откажется. Итак, добровольцы? Кто полагает, что сможет скинуть с себя империус? Кто этот благородный безумец?

— Разрешите попробовать, сэр, — мягко сказал Том.

И вот, наверное, это и стало точкой, после которой Гарри действительно испугался. Муди его знатно взбесил на первом же занятии, это правда, и только чудом Гарри при полном собрании благодарной публики до непростительных не дошёл (на самом деле дошёл, но если никто не понимает твоего языка, то это и не считается). Так вот, Муди, оказывается, сам мог использовать непростительные прямо в классе, причём на учениках, а не на одобренном для программы «биологическом материале». И что-то никакая молния с небес его не разразила, не выглядел он вроде Снейпа, едва концы не отдавшим после почти-нарушения клятвы.

А значит — что? Значит, в нешуточной опасности был ещё и Том. Вот Гарри и стал потихоньку… приглядывать за старшим братом. И да, империус тот, разумеется, скинул, но всё равно, но всё равно…

Кроме прочего, на Гарри давили ожидания со стороны дома Слизерин. Не одного его задолбало вздрагивать и оглядываться. А Муди, зараза, по-прежнему раком-отшельником себя вёл. В общем, вот так Гарри и пришёл к выводу, что действовать надобно напролом, и некуда тут деваться.

— В криминологии это называется «модус операнди», — задумчиво прокомментировала Гермиона. Гарри напрягся.

— Ты знаешь, каково у меня с латынью, — упрекнул он. — Давай по-английски как-то. Это плохо, то, что ты сказала, или хорошо?

— Это значит, что у вас уже сложилась определённая схема, — растолковала Грейнджер, — и покуда она ещё хоть как-то работает, вы так просто от неё не откажетесь. Кстати, насколько я понимаю, громкие названия — часть вашей схемы. Эта… военная кампания как будет называться?

Гарри ухмыльнулся во все зубы.

— Да ты меня раскусила, Миона. Хорошо, у неё есть название. Операция «Любовь».