Дневник «Белорусского Когтевранца» (гет)

[Запись из дневника. 1 августа 1998 года. Серые]

Парк

Солнце палило нещадно. Я сидел на нагретой деревянной скамейке в парке Челюскинцев, ссутулившись так, словно мне на плечи положили гранитный валун из Хогвартса. Вздыхал чистый воздух родного города, но вместо облегчения чувствовал только, как подкатывает к горлу горькая тошнота. Это не приносило мне того удовольствия, о котором мечтал там, в Англии.

Вокруг кипела жизнь. Настоящая, нормальная жизнь, от которой отвык настолько, что она казалась мне чужой галлюцинацией. Здесь было настолько всё нормально, что не верилось. Это не Лондон и не Нью-Йорк, там мне все казалось какой-то игрой, а здесь живые люди, кто-то улыбается, кто-то нет, ругаются, целуются, бегают дети. Пахло сладкой ватой, разогретым асфальтом и хвоей. Где-то совсем рядом, за деревьями, визжали дети на «Супер-8», гремела музыка из репродукторов — что-то из репертуара «Иванушек» вперемешку с «Руки вверх», веселое и бессмысленное, но подходящее для этого парка.

Мимо проходили парочки, ели мороженое, смеялись. Девушки в коротких юбках, парни в широких футболках. Лето девяносто восьмого года. Моё лето. Мой город. Где я не был уже два года.

Смотрел на всё это расфокусированным взглядом. В груди зияла дыра размером с кратер от метеорита. Ни злости. Ни страха. Ничего. Одно сплошное, звенящее «зачем?» и «почему я?».

Я в Минске. Проделал этот адский путь через Ла-Манш, Европу и границы, спешил сюда, чтобы получить тепло и любовь. Я вернулся туда, где всё началось. Туда, куда так рвался, сидя в камере Азкабана и замерзая в лесах Йоркшира.

Но возвращаться, как оказалось, больше некуда.

Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но физическая боль терялась на фоне того, что творилось внутри.

— Александр Владимирович К...?

Голос прозвучал негромко, но он разрезал шум парка, как скальпель. Я не вздрогнул. Хотя и удивился: в нашей стране, если тебе так говорят, то это явно сотрудники правоохранительных органов. Рефлексы сработали, но тело было слишком тяжелым, чтобы реагировать.

Медленно поднял глаза.

Передо мной стояли двое. Высокие, широкоплечие, в строгих светло-серых костюмах, которые казались абсолютно неуместными в эту жару. Но потели они или нет — сказать было невозможно. Их лица… Они были человеческими, но в них скользило что-то хищное, тяжелое. И они вообще были почти как братья-близнецы. Цепкие, немигающие взгляды волков, которые уже взяли след. Только один чуть выше, а другой бритый. Какие-то оперативники или, как у нас говорят, «опера».

— Смотря кто спрашивает? — хрипло спросил я. Горло пересохло.

Высокий достал из кармана жестом фокусника красное удостоверение. Я успел разглядеть лишь тиснение волка на обложке и белорусские орнаменты. Он быстро мне его раскрыл и закрыл. Я лишь выхватил его фото и название «Комитет». Знал лишь один Комитет — КГБ. Но, насколько помню, у них другой символ: щит и меч в цветах нашего флага.

— Вставайте, Александр Владимирович. С нами проедете. У нас к вам есть разговор. Не здесь.

Они не просили, они констатировали факт. Конечно, они хоть и странные, но маглы. Можно было, конечно, выхватить палочку или перекинуться в Ирбиса прямо здесь, на глазах у десятка отдыхающих, устроить цирк. Но сил не было и желания. Да и смысла тоже.

Я молча поднялся и подхватил свой рюкзак.

Мы вышли из парка на проспект Независимости. У обочины стояла черная, отполированная до блеска «Волга» с тонированными стеклами. Дверь открылась, я сел на заднее сиденье. Один из серых сел рядом, второй за руль.

Да уж. Видно, морда у меня такая, что все спецслужбы так и норовят задержать.

Машина тронулась плавно, без единого звука двигателя. Пахло дешевым автомобильным освежителем «ёлочка» и хорошим оружейным маслом. Ехали молча. Я смотрел в тонированное окно на знакомые улицы и плохо узнавал свой город. За два года он немного изменился.

Комитет

Меня стали терзать смутные сомнения, когда мы поехали не туда, куда я думал. Хотя, что я знал, куда везут таких, как я, на допрос, или что они от меня хотят. Возможно, не в главное здание их службы, а у них есть специальные места для этого.

Эти двое просто молча ехали, и я тоже не начал беседу. Приедем — там наговоримся.

Машина свернула на Красноармейскую и нырнула в глухую арку двора Национальной библиотеки. Мы въехали в подземный гараж. Обычный серый бетон, тусклые лампы дневного света.

Хм. Довольно странно всё. Я был в рубашке с длинными рукавами, так как палочку надо было носить, и уже готов был её вытащить, если дела пойдут плохо.

Но когда мы подошли к лифту, один из сопровождающих не нажал кнопку. Он просто прижал ладонь с плоским металлическим кольцом к глухой стальной стене. Пространство дрогнуло, воздух стал плотным, с металлическим привкусом на языке.

Стена бесшумно разъехалась, открывая массивные гермодвери, похожие на шлюз атомного бункера.

Мы вошли внутрь.

Я уже вовсе перестал что-то понимать, даже пришлось вынырнуть из пучины печали, в которую был погружен.

Осмотрелся.

Монументальный советский ампир, застывший во времени.

Высокие потолки, тяжелые дубовые панели на стенах. Красные ковровые дорожки, которые полностью гасили звук шагов. В коридорах пахло мастикой для паркета, старой бумагой и строгой, выверенной субординацией.

Люди, которые шли нам навстречу, выглядели как типичные чиновники, в серых костюмах или строгих платьях. Я проходил по коридору и замечал, что на дубовых столах в открытых кабинетах стоят тяжелые карболитовые телефоны без дисков. Только герб с красной звездой и перекрещенными палочками на трубке. Что это за место? Словно какой-то портал в прошлое.

Меня привели к массивной двери из темного дерева. На табличке не было имени. Только золотая надпись: «Председатель КМН». Что за КМН?

— Ждите, — бросил один из серых, указывая на жесткий стул в приемной.

Я опустился на скрипнувшее сиденье. Секретаря не было. Только я, тишина и тяжелая дверь.

Сидел, глядя на носки своих пыльных кроссовок, и чувствовал, как меня накрывает.

Как я вообще дошел до этого?

Закрыл глаза, и перед внутренним взором снова всплыла та проклятая дверь моей квартиры.

[Воспоминание. 25-31 июля 1998 года. Дорога домой]

Укрытие.

Сидел в полумраке «Кабаньей головы», привалившись к стойке. Внутри — пустота. Чувствовал себя, как та бабка возле разбитого корыта: она постоянно повышала ставки и в финале осталась там, где и была. Так и я.

Прошло почти три месяца, а я так и не приблизился к цели, даже наоборот, разворошил осиное гнездо, и теперь в США меня будет ждать «тёплый» приём. Ещё неизвестно, что скажет Кингсли, ведь я был официальным представителем. Надеюсь, я не начал войну между странами. Только магических войн мне не хватало для полного счастья.

Эти мысли снова и снова крутились в голове. Понимал, что это самокопание пользы не несёт, но не мог перестать думать. Бэт — у Кассандры, которая сама инкубатор для монстра Гриндевальда. Гермиона… Дверь, которую я сам захлопнул, просто дав ей уйти. Ведь мог же задержать её, но стоял там как дурак, а потом смотрел, как она демонстративно его целует. Она же наверняка знала, что я смотрю. Считал себя гением, который взломал магию. А на деле оказался пешкой. Мальчишкой, который слишком много о себе возомнил, решил, что ухватил Дамблдора за бороду и теперь круче всех.

Моя самоуверенность разбита вдребезги. Я — просто человек, который ошибся. И заплатил за это. Могло бы быть и хуже, если бы не феникс, то мы бы там погибли с Ридом и его командой, хотя, может, они бы и ушли. Но моя ошибка в том, что я вообще довёл ситуацию до такого.

Потерял своего «боевого товарища», мой «Аргумент». Он столько раз меня выручал, спас и в этот раз. Не знаю, что чувствуют родители к своим детям, но мои артефакты мне очень близки, я вкладываю в них душу и свой ум. «Аргумент» не был рассчитан на тот магический выброс, и мы оба знали об этом, но выбора не было.

У меня есть ответ на вопрос, родня я Дамблдору или нет. И цена этого знания — моё поражение и унижение. Это был самый дорогой урок в моей жизни. В замок идти не хотелось. Как смотреть в призрачное лицо профессора? Он же знал всё с самого начала. Как только открою дверь в лабораторию, и он появится, он по моему лицу всё поймёт. И даже если он будет молчать и просто смотреть, это будет больно. Предупреждал, а я решил, что уже самостоятельный. А на деле я просто жалкий неудачник и недоучка. Решил из своей песочницы выйти и поиграть со взрослыми. Поиграл, возомнил себя крутым разведчиком.

Сидел, слушая, как где‑то в углу блеет коза и потрескивают сырые поленья в камине. Мир продолжал жить. А я — нет. Надо выбираться из этой ямы. Только вот как? Моих сил не хватит захватить МАКУСА, в этот раз они будут ждать и готовиться. В голове не было никаких мыслей, и планы не строились.

Посмотрел на песочные часы, почти половина времени прошла. Чёрт, как же не хочется идти в замок.

Я провалялся на втором этаже таверны два дня. Аберфорт выделил мне угол, притащил старый матрас и молча ставил рядом миски с горячей похлёбкой. Она пахла дымом и кореньями. Не лез с вопросами. За это я был ему благодарен. Он, в отличие от своего брата, был хоть и грубый, но без этих игр разума. Говорил правду-матку, как он её видел и считал правильным.

Мысли опять потекли в сторону неудачной операции.С одной стороны, я всё сделал чётко. Спланировал, прошёл периметр, вскрыл замки. Если бы не эта проклятая карточка Анны в кармане! Один кусок пластика перечеркнул всё. Но и без него Кассандра... Её ревность, её тёмная часть, которая взяла над ней верх и ещё подпитывается Эхом Гриндевальда... Она постоянно мне мешала, точнее, помогала моим врагам. Неужели ей в голову не могло прийти, что я мог бы погибнуть?

Раньше, когда накатывало в голове, рядом были девочки. Касс заваривала чай и просто сидела рядом, согревая своим присутствием. Бэт... Она просто принимала мои недостатки, когда нужно, лечила и любила. С ними я чувствовал себя спокойно, да, переживал и волновался, но это не было так, как с Гермионой. Даже сейчас, если бы на месте девочек в плену или на тёмной стороне была она, у меня бы отключилась голова и были бы только эмоции. И это не значит, что девочки мне не важны, чёрт, не знаю, что это значит. Может, это и есть та самая настоящая любовь. Гермиона обнимала так, что мир переставал рушиться. С ней была гармония, а без неё одни метания.

А теперь? Гермиона смотрит на меня с презрением. Бэт в клетке. Кассандра — монстр. Джинни? Она отличный друг, но она отвесит мне леща, если понадобится, скажет «соберись, тряпка» и отправит обратно в бой. Аберфорт просто хмыкнет и нальёт ещё виски.

А мне не нужен был лещ. Мне не нужен был алкоголь. Мне нужно было, чтобы кто-то просто прижал меня к себе, погладил по голове и сказал: «Всё будет хорошо, сынок».

Мне нужна была мама. Батя. Сестра. Нормальная семья, где тебя любят не за то, что ты Хранитель или герой, а просто потому, что ты есть. Просто прийти к своей бабушке, и она не спросит, где я был эти годы, просто поставит тарелку борща и погладит по волосам.

Эта мысль ударила как разряд тока. А глаза стали влажными.

Какого чёрта я здесь делаю? Мой настоящий дом — в Минске. Там, где пахнет мамиными блинами, а не кровью и гарью. Устал от этой Англии, пусть все проблемы решает кто-то другой, а я устал. Был Хранитель, да весь вышел.

Исход

Поняв эту простую и понятную мне мысль и цель, вскочил. Собрал рюкзак дрожащими руками.Спустился в зал. Аберфорт протирал стаканы за стойкой.

— Куда собрался, парень? Тебе еще лежать и лежать. Выглядишь как инфернал после диеты.

— Я ухожу, — бросил я, не глядя на него. — Мне нужно домой.

— Эй! — крикнул он вслед, когда я уже толкал скрипучую дверь. — Алекс, не дури! Сходи вначале поговори с моим братом.

— Да пошли вы все к дементору со своими миссиями! — рявкнул я и захлопнул дверь, вывалившись в сырой шотландский туман.

Транзит

Это я так лихо выскочил и прыгнул в Лондон — и почти сразу пожалел. Организм ещё не пришёл в себя после ран и истощения магии. Конечно, магия — это не компьютерная игра, где можно посмотреть уровень и запас маны. Но и не бездонная бочка. Вы же не сможете бежать полдня по жаре, потом таскать тяжести, а утром проснуться бодрым, как огурчик. У всего есть цена.

Магия — это сила воли, концентрация внутренних ресурсов и разума. Иначе никто бы не учился в школе: взмахнул палочкой, как фея‑крёстная, и тыква превратилась в карету. Да, магия — энергия, которая есть в мире, но волшебники пропускают её через себя, и именно это отличает нас от маглов.

К чему я это: я был словно перетренирован. Руки и ноги ватные — но это скорее про магические возможности. Меня просто выбросило из трансгрессии за «Дырявым котлом». Лежал, тяжело дыша, кровь капала из носа. Понял, что ближайшие дни придётся передвигаться без прыжков.

Когда поднялся, очистил одежду, остановил кровь и решил не идти в магическую часть, а сразу уйти в магловский Лондон.

Путь до Минска растянулся на долгие дни, хотя мне казалось: сейчас — вжух, и поеду. Но самолёт я отмёл. Во‑первых, прямых рейсов не было. Во‑вторых, я опасался магического влияния на полёт. Сам‑то я, если что, успею трансгрессировать, пусть и ценой выгорания, а вот пассажиры тут при чём. Пришлось двигаться как обычный магл. Благо документы мистера Колдмана и доллары Кингсли были при мне.

От «Дырявого котла» я поднялся по улице, спустился в метро и добрался до вокзала Ватерлоо. Купил билет на «Евростар» — поезд, который идёт прямо под Ла‑Маншем. Повезло: всё удалось сделать сразу, без многочасового ожидания.

Сидел в мягком кресле, глядя в чёрное стекло, за которым скользили бетонные стены тоннеля. В ушах стоял монотонный гул. Злость на себя, на Рида, на Дамблдора ещё кипела, но уже не обжигала — тлела где‑то под рёбрами. Люди вокруг читали газеты, пили кофе, а я проваливался в тяжёлую, липкую дремоту. Рука ныла на погоду, напоминая о взрыве «Аргумента». Наверное, стоило всё‑таки показаться мадам Помфри: мои попытки залечить раны, помощь феникса и зелье Аберфорта — хорошо, но она целитель от бога.

Париж встретил суетой Северного вокзала и запахом свежей выпечки, от которого почему‑то мутило. Город оказался не таким, как в кино с Бельмондо или Делоном — шумнее, грязнее. Решимость добраться домой толкала вперёд, и я не стал задерживаться. До Восточного вокзала было минут десять пешком, но ноги волочились по брусчатке, как у старика.

Пока сидел в уличном кафе, механически жуя круассан в ожидании вечернего экспресса, впервые за долгое время закрались сомнения. Может, я порол горячку? Может, надо было вернуться в Хогвартс, перегруппироваться, поговорить с Дамблдором? Вёл себя как импульсивный мальчишка: побили — побежал к маме. Но и возвращаться уже не хотелось.

Нашёл обменник, перевёл часть долларов во франки и марки, купил билет до Германии.

Следующие три дня слились в одну серую, выматывающую полосу. Стук колёс. Мелькающие станции. Сон, еда, мысли. Я выкупил всё купе — не хотелось ни с кем разговаривать и притворяться Колдманом.

Утро в Берлине встретило мелким дождём и серым небом. Когда поезд остановился, я сошёл на перрон, чувствуя, что ещё немного — и ноги подкосятся. Казалось, я только и делал, что лежал, но сил не прибавилось. Решил провести здесь ещё один день.

Такси ловил долго: мокрые улицы, редкие машины, раздражённые водители, не желающие ехать на короткую дистанцию. Наконец один согласился. Я почти рухнул на заднее сиденье, наблюдая, как капли дождя бегут по стеклу. Водитель что‑то спрашивал, но я лишь кивал.

Снял номер в хорошей гостинице неподалёку от вокзала — просторный холл, тёплый свет, мягкий ковёр, запах свежего кофе. Контраст с моим состоянием поражал. На ресепшене показал паспорт Колдмана. Амулет сделал английский моим родным языком, а немецкий я знал лишь по школьной программе и кино — «Хенде хох» и «Гитлер капут» не лучший набор для общения, поэтому говорил по‑английски. Когда‑то я проверял амулет на парнях: пытался говорить по‑русски или по‑белорусски, а выходило по‑английски. Пришлось учиться концентрироваться, и теперь это происходило естественно.

В номере я даже не стал разбирать вещи — просто бросил рюкзак на кушетку и рухнул на кровать. Несколько часов сна без сновидений — как провал в тишину. Потом резкое пробуждение от фантомного грохота, холодный пот. Рука автоматически тянется к песочным часам в кармане. Песок всё ещё сыпался. Я обещал себе: как доберусь домой, пошлю весточку Кингсли, расскажу всё про Бэт и Кассандру и попрошу его не убивать её, а помочь.

Утром позавтракал, собрался и вернулся на вокзал.

Потом была граница с Польшей. В купе зашли пограничники, и сердце на секунду сжалось, когда грузный офицер начал сличать моё лицо с фото. Но британская магия документов сработала. Штамп щёлкнул, как выстрел. Варшава. Пять часов окна. Я бродил вокруг Центрального вокзала среди серых бетонных зданий, съел в забегаловке безвкусный суп, глядя на табло отправления.

С каждым километром на восток воздух становился плотнее и роднее. Почти забыл про МАКУСА, про Рида, про спасение девочек. Навязчивые мысли о провале уступили место глухой тоске по дому.

Вечером добрались до Бреста. На польской стороне всё прошло буднично: пограничник мельком взглянул на паспорта, пожелал «szczęśliwej podróży», и поезд пополз в темноту. Настоящая граница начиналась в Беларуси.

В Бресте нас загнали в огромный гулкий ангар. Домкраты взвыли, поднимая состав, будто вырывая его из привычной реальности. Пока под нами меняли европейские тележки на широкую колею, по вагону ходили белорусские пограничники — тяжёлые сапоги, фонарики, короткие команды. Один собирал паспорта, другой заглядывал в купе, будто проверяя не только людей, но и сам воздух.

Паспорта унесли, и вагон на время стал безымянным — люди сидели тихо, будто боялись дышать громко.

Проводница с суровым лицом проверила паспорт Колдмана, задержалась на британской визе, хмыкнула — то ли от недоверия, то ли от усталости — и всё же пропустила, выдав комплект влажного постельного белья. Лязг металла под вагоном почему‑то успокаивал: механический шум был честнее человеческих взглядов.

Родной перрон

Первого августа утром я вышел из поезда на минском вокзале. Полной грудью вздохнул воздух. Дома как-то и дышится легче. Сощурился, глядя на солнце. Жара ударила в лицо после прохлады поезда. В нос сразу же ударил до боли родной запах: жареные беляши из ларька у выхода, раскалённый асфальт, влажный бетон, гул старых жёлтых «Икарусов», которые, казалось, никогда не исчезнут с привокзальной площади. Где‑то орал продавец газет, кто‑то ругался, кто‑то смеялся — всё это было таким настоящим, таким моим.

Вокруг звучала родная речь, русская и местами вперемешку с белорусскими словами — без британских акцентов, без американского сленга. Это словно песня, не знаю, как объяснить, ведь и английский так же слышал, но здесь была своя какая-то мелодия для души. Люди говорили быстро, громко, с привычной интонацией, и я ловил каждую фразу, и на душе было радостно.

Стоял на перроне, вдыхая этот воздух, и глупо улыбался. Страхи и сомнения последних дней отступали, растворяясь в жарком Утре. Казалось, всё кончилось. За плечами осталась война, магия, смерть, кровь, бегство. Всё это — там, далеко, в другом мире, в другой жизни. Да, струсил и убежал, но, возможно, я вернусь, время еще есть, до декабря. Побуду дома, повидаю родных и потом назад на туманный Альбион.

Денег белорусских не было, но стояли какие-то люди, что держали плакаты: «Доллары, рубли, марочки». Обменял сотню долларов. Думаю, хватит на какое-то время, домой точно доехать хватит. Вышла какая-то куча денег, даже не знаю, что сейчас за них можно купить. Но курс был раза в два больше, чем когда я был последний раз в 96-м году. У меня в кармане лежало три с половиной миллиона рублей.

Но заявляться домой после двух лет скитаний с пустыми руками — свинство. Батя бы не понял, да и перед мамой как-то неловко. Поэтому закинул рюкзак на плечо и рванул к ГУМу. Там, как всегда, кипела жизнь. Купил маме огромный букет — влажные, упругие стебли роз приятно холодили ладонь, а пахли они так густо и сладко, что перебивали даже едкий выхлопной газ проспекта. В кулинарии урвал здоровенный торт в картонной коробке, перевязанной жестким шершавым шпагатом. Ну и бате бутылку нормального коньяка, чтоб было чем отметить возвращение блудного сына.

Трястись с этим всем добром в троллейбусе или автобусе не хотелось, поэтому просто поднял руку и поймал мотор у обочины. Завалился на заднее сиденье старой машины, где густо пахло нагретым дерматином, бензином и ядреным освежителем-ёлочкой.

Сейчас я доеду до своей панельки. Поднимусь на седьмой этаж, позвоню в дверь. Мама ахнет, бросится на шею, будет плакать и смеяться одновременно. Батя, конечно, сделает вид, что ничего особенного, похлопает по плечу и скажет что‑нибудь вроде: «Ну, живой — и ладно». Я сяду за кухонный стол, съем тарелку горячего борща, который пахнет укропом и домом, и усну в своей старой кровати, зная, что никто не придёт меня убивать.

Я дома. Я наконец‑то дома.