Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

Учебный год заканчивался.

В Рейвенкло царило то особое беспокойство, которое бывает перед отъездом: радость перемешивалась с усталостью, а разговоры о каникулах то и дело обрывались, когда кто-нибудь вспоминал, что ещё не сдал библиотечную книгу.

Вещи складывали в сумки и чемоданы. В спальнях хлопали крышки сундуков, скрипели ремни; всё лежало не совсем там, где обычно, и все постоянно что-нибудь теряли: то галстук, то перья, то пергамент, который ещё вчера лежал на самом видном месте.

Совы тревожно переступали с лапы на лапу в клетках, чувствуя дорогу раньше хозяев. Портреты обсуждали летние планы учеников с таким видом, будто сами собирались ехать в гости.

А Гарри всё чаще вспоминал о Дурслях.

Он подготовился к визиту. Теперь он боялся их меньше: у него была секретная, незарегистрированная палочка, он выучил несколько полезных невербальных заклинаний и знал, что уже не тот мальчик, которого можно просто запереть в чулане и заставить молчать. И всё равно, стоило ему подумать о кислом лице тётки, о тяжёлом дыхании дяди Вернона, о его агрессивном тоне и противном, самодовольном лице Дадли, как всё внутри напрягалось. Дурсли не были особенно сильными или умными. Но от одной мысли о доме на Тисовой улице у Гарри появлялось старое, неприятное чувство: будто он снова становился ниже ростом, тише голосом и должен был заранее просчитывать каждый шаг.

Он стал тише. За завтраком дольше обычного смотрел в тарелку, в гостиной Рейвенкло чаще сидел у окна, а когда Гермиона спросила, что случилось, ответил слишком быстро:

— Ничего.

Гермиона не поверила.

— Гарри.

Он вздохнул.

— Летом придется вернуться к Дурслям.

Слово «Дурсли» легло неприятно и тяжело. Гермиона сразу стала серьёзной и собранной.

— Посмотрим, — сказала она. — Я поговорю с родителями и напишу дедушке Гелиосу. Думаю, выход найдётся.

Гарри хотел возразить, что это, наверное, невозможно; что у взрослых свои дела; что его и так уже слишком много раз спасали, приглашали, водили к целителям, проверяли и защищали. Но Гермиона уже доставала пергамент. Родителям она коротко объяснила, что Гарри должен вернуться к родственникам, у которых ему плохо, и что это вопрос, требующий взрослого решения. Дедушке Гелиосу написала суше и точнее: каникулы, Дурсли, безопасность, возможные ограничения, просьба дать совет.

Гарри сидел рядом и молчал. Он уже знал: когда Гермиона смотрела на проблему своим ясным, сосредоточенным, аналитическим взглядом, та переставала давить, как тяжёлый камень. Она распадалась на цели, этапы и возможные действия — и превращалась в план.

В тот же вечер из башни вылетела школьная сова с письмом к Грейнджерам, а следом филин Гермионы Руф — с письмом для Гелиоса. Гарри смотрел, как они исчезают в вечернем небе, и впервые за несколько дней подумал, что лето, возможно, ещё не пропало окончательно.

На следующий день появился Руф — громко ухнув, он влетел в гостиную Рейвенкло с таким видом, будто принёс не письмо, а окончательное решение Визенгамота, сел Гермионе на плечо и ласково клюнул её в ухо. Потом задел крылом Гарри — неуклюже, но вполне выразительно: мол, не волнуйся так, — и улетел в совятню завтракать.

Гермиона развернула письмо, пробежала глазами первую строку и сразу передала Гарри. Там было написано коротко и ясно:

«Гарри не будет проводить лето у магглов. Я займусь формальностями. Гелиос Дагворт».

Гарри перечитал письмо дважды.

— Формальностями? — спросил он.

— Это хорошо, — сказала Гермиона. — Значит, он не просто приглашает тебя в гости. Он собирается всё правильно оформить.

* * *

И действительно, лорд Гелиос Дагворт не любил дел, сделанных наполовину.

Он сидел в своём кабинете. На широком столе лежали книги: магические законы о несовершеннолетних наследниках и старые записи о роде Поттеров.

Мальчику нужна была защита. Опекунство дома Дагвортов над будущим лордом Поттером теоретически усиливало положение Дома, расширяло круг союзов и открывало интересные возможности. А если не взять мальчика под крыло сейчас, его снова отправят к магглам. Это было бы рискованно для Гарри, учитывая его отношения с этой семьёй. Невербальные чары — это все же не гарантия от нападения двоих взрослых магглов на одиннадцатилетнего ребенка.

Но волшебные Дома не принимали таких решений, руководствуясь одними лишь добротой и расчётом. Перед тем как окончательно решить вопрос с опекунством, Гелиос Дагворт поднялся в Солнечную комнату. Она находилась в восточном крыле дома, под самой крышей. Днём туда входил первый свет, а вечером стены ещё долго хранили его в камне, будто дом не отдавал солнце ночи сразу, а держал его про запас.

Там не было ни чаш с водой, ни серебряных блюд для лунных отражений, ни тёмных стеклянных шаров. Дагворты задавали судьбе вопросы иначе.