Да уж лучше я буду играть в Stellaris (джен)

Этические споры, по правде говоря, были для самоцветов понятием почти чуждым. Саму идею они, конечно, улавливали, но этическим решением для них было подчинение своему Алмазу. Всё остальное можно отнести к излишествам. Если Алмаз приказывал убивать — они убивали; если велел спасать — спасали. Самое близкое к этическому конфликту, с чем сталкивались самоцветы, это когда один Алмаз приказывал нечто, прямо противоречащее приказу другого Алмаза. Алмазы старались по возможности такого избегать. Пару раз это всё же случалось, но по сравнительно мелким поводам, так что последствия были относительно безобидными. Все они осознавали, чем это может обернуться, если ситуация станет серьёзнее, и проверять они не рвались.

Так что, когда Зелёный приказал ограничиться наблюдением, самоцветы подчинились. Шерстяные либо уничтожат себя, либо нет, всё зависело от них самих. Зелёный Алмаз считал это, пожалуй, высшим проявлением милосердия, на которое он был способен. Их в любом случае запомнят.

Тем временем, не считая документирования (проще говоря, воровства) всей их литературы и развлечений, Зелёному на месте было делать особо нечего. Всё наблюдение велось автоматически, а он мог проверять его удалённо. В общем, долг его звал, и он отвечал. И таким образом шла дальнейшая разведка космос.

По иронии судьбы, следующие несколько аномалий оказались довольно скучными. Очередная пространственная аномалия; ещё один космический зверь, точь-в-точь как те, что им уже встречались; возможная ложная тревога или объект, который исчез в промежутке между первичным сканированием и их прибытием. Это даже не были самые многообещающие точки в их списке. По большей части они просто вычёркивали пункты, стараясь быть настолько тщательными, насколько это вообще возможно в бескрайнем космосе. Список нерассмотренных дел и правда сокращался благодаря общим усилиям. А Шерстяные тем временем медленно, но верно сползали к ядерной войне.

Самоцветы в целом плохо считывали социальные сигналы других разумных видов и не славились умением предсказывать их поведение. Но даже они не могли не заметить напряжение и балансирование на грани войны. Как только стало ясно, что дело близится к развязке, Зелёному немедленно доложили, и он нашёл время, чтобы посмотреть трансляции со станций наблюдения. К нему присоединился его экипаж.

— Как драматично, — выдохнул один из самоцветов.

— Они относятся к этому как к любимому шоу, а не как к чему-то реальному, — пробормотал Зелёный, обращаясь к Жемчуг и глядя на нетерпеливые лица вокруг.

— Судя по числу зрителей, так и есть. Нам даже поступают просьбы, так сказать, вмешаться, — тихо ответила та.

— Вот как? — с любопытством спросил он.

— Да, но большинство просят продлить их, Шерстяных, различные шоу, а не помешать им самоуничтожиться, — Жемчуг слегка пожала плечами. — Ничего серьёзного, и ни одно из них не адресовано лично вам. Многие из зрителей просто заворожены зрелищем.

— Ясно, — кивнул Алмаз после недолгого раздумья. Он предположил, что для самоцветов это и вправду было чем-то вроде лучшего развлекательного шоу.

Со стороны всё выглядело даже захватывающе. Шерстяные красовались и вещали на своих аналогах телевидения; дипломаты проводили лихорадочные встречи; секретные базы были приведены в высшую степень боевой готовности. Сенсоры самоцветов всё это видели.

В этом было что-то гротескное и мрачное. Для самих туземцев всё было смертельно серьёзно. Одна страна играла мускулами, другая угрожала. Слова летели во все стороны, оружие готовили к бою. А со стороны это выглядело так, будто муравьи готовятся к войне. Совершенно бессмысленное действо, если не считать его зрелищность.

— Иногда, знаешь, трудно заставить себя сопереживать, — задумчиво произнёс Зелёный, наблюдая за началом обратного отсчёта. — По их меркам, я прожил очень долго. И всё же их опыт и жизни по-прежнему имеют значение. Но напоминать себе об этом бывает непросто.

— Так вы прикажете вмешаться? — в свою очередь спросила Жемчуг.

— Нет. Я мог бы облечь это в высокопарные идеалы, но в конечном счёте, мне нет дела до того, что они с собой сделают. У нас в списках ещё с десяток потенциально разумных видов. А эти? Они для меня ничего не значит. У них нет ничего, что могло бы пригодиться моему народу, — Зелёный постучал пальцами по подлокотнику, не отрывая взгляда от экранов. — Я правитель. Моя главная ответственность лежит перед моими самоцветами. Органики могут оправдывать свои прихоти как угодно, но я хочу придерживаться более высоких стандартов. Я обязан. Единственная причина вмешаться здесь — это доброта, но я даже не уверен, что остановить их будет проявлением доброты.

— Потому что они могут счесть это враждебным актом и обернуться против нас, — подхватила Жемчуг. — Или принять за то, что у них зовётся, как же там, «божественным вмешательством».

— Да, и ещё множество других вариантов, ни один из которых не сулит ничего хорошего. Даже при лучшем раскладе мы увязнем здесь на пару столетий, а потом снова вернёмся к вопросу: ради чего всё это? — Зелёный Алмаз вздохнул и покачал головой. — Подумать только, цивилизация, не имеющая для нас никакого значения, навевает на меня хандру.

— Думаю, на этот раз вы имеете на это право, — заметила Жемчуг, и в этот самый момент первые ракеты взмыли в небо. Ядерная война началась.

Зелёный едва заметно поморщился. Межконтинентальные баллистические ракеты, как их называли. Ракеты со взрывчаткой, с ядерными боеголовками. Для самоцветов это было что-то вроде первого по-настоящему серьёзного оружия для «младенческой» цивилизации — минимальная разрушительная мощь, которую можно было воспринимать всерьёз. Всё, что слабее, не стоило и внимания. Мощно, но всё же так ничтожно.

И всё же, по мнению Зелёного, такие вещи были необходимы для развития цивилизации. Наука и оружие, созданное на её основе, имели ключевое значение. Но был один нюанс. Это оружие, возможно, было первым настоящим уроком собственной хрупкости для цивилизации. Таким нужно было пользоваться правильно или не пользоваться вовсе. В любом случае, требовалась осторожность.

Здесь это проявилось особенно ярко. С поверхности планеты это был апокалипсис. С орбиты — будто вспыхнули тысячи маленьких искорок. Миллионы разумных существ испарились в одно мгновение, чему способствовала склонность Шерстяных жить большими скоплениями. Города были стёрты с лица земли. Уровень радиации в атмосфере резко подскочил. Их ядерная война началась и закончилась за один час ужасающей, разрушительной ярости.

Алмаз тяжело вздохнул. Рядом с ним Жемчуг просматривала отчёты.

— Потери составляют около тридцати процентов населения, — доложила она. — Дальше жертв будет больше, из-за радиоактивных осадков и коллапса инфраструктуры.

— Вероятность вымирания вида существует? — спросил Зелёный, отбрасывая эмоции и сосредотачиваясь на сухих фактах.

— Возможна, но маловероятна. Судя по всему, уцелело достаточно населения на периферии, а радиация не покроет всю планету. Ракеты были нацелены в основном на командные центры, — отчиталась Жемчуг.

Зелёный Алмаз медленно кивнул.

— Дай угадаю, большая часть их лидеров сейчас в бункерах?

— Да, — просто подтвердила она.

— Проследи, чтобы записи о том, кто отдавал приказы и кто несёт ответственность, будут составлены на их языке и размещены в местах, где их найдут выжившие, — холодно произнёс Зелёный. — Сделай это основательно и оставь несколько копий по всей планете. Постарайся, чтобы всё выглядело так, будто их создали местные, но не переусердствуй.

— Приму к сведению, — с лёгкой улыбкой ответила Жемчуг. — Вы хотите, чтобы их наказали?

— Не совсем. Пусть сами судят своих, — ответил Зелёный, качнув головой. — Только факты.

Пусть эта цивилизация сама вынесет себе приговор. Зелёный был свидетелем, как и все другие самоцветы. Что-либо сверх этого казалось излишеством. Он, пожалуй, был рад, что они не стали накрывать свою планету ковровыми ядерными ударами, но на этом в общем-то всё.

Быть может, из этого можно было извлечь урок о гражданской войне и конфликтах, но Зелёный не нашёл в этом исходе ничего ценного. Оставалось лишь ждать и смотреть, сможет ли этот разумный вид снова встать на ноги.

Вынеся этот вердикт, Зелёный вернулся к работе.