Маховик времени, или Новая история Невилла Лонгботтома (джен)

Спустя две недели, наполненных лихорадочной подготовкой, бесконечными проверками и просто невероятным, сводящим скулы количеством китайского, трое мужчин стояли в атриуме Министерства Магии. Вокруг царила та особенная нервная суета, которая всегда сопровождает крупные события. Мимо сновали чиновники с кипами пергаментов, иностранные делегаты в диковинных мантиях и журналисты, жаждущие сенсации. Невилл, вытянувшийся в долговязого молодого человека с копной светлых, почти белых волос, нервно теребил манжет парадной мантии насыщенного цвета индиго. Мантия сидела на нем как влитая, но все равно ощущалась чужой — словно маскарадный костюм, взятый напрокат. На поясе, придавая хоть какую-то уверенность, висел неизменный маггловский блокнот на пружине, а в петлице скромно, но элегантно красовалась веточка аквилегии — любимого цветка Пандоры Лавгуд.

Рядом с ним, шелестя дорогим шёлком тёмно-зелёной мантии, скроенной на восточный манер — с высоким воротником-стойкой и замысловатой вышивкой серебряными облаками, — стоял Барти. Хитрость с безупречными документами из Поднебесной была гениальной идеей Эвана, плодом их долгих ночей в библиотеке Лонгботтом-мэнора и лихорадочных метаний по Китаю как парней, так и Нэнни, что с удовольствием использовала весь свой богатый опыт. Ну и, конечно, спасибо родовому дару, китайский язык запомнился Барти очень быстро. Сейчас Крауч-младший, свободно перекинувшись парой фраз со стайкой пробегающих мимо китайских волшебников из отдела международного магического сотрудничества, чувствовал себя почти уверенно. Почти. Потому что где-то в этом здании, словно злой дух, мог появиться его отец. Эван, облачённый в строгую, почти незаметную серую мантию чиновника, с официальным значком свидетеля от Министерства на груди, держался чуть в стороне. Его взгляд, холодный и профессионально-вежливый, беспрерывно сканировал толпу, выискивая знакомые лица и потенциальные угрозы.

Церемония оказалась поистине роскошной, достойной союза двух древних родов. Огромный фонтан в центре зала, украшенный статуями магических существ, бил не водой, а струями густого, переливающегося золотого света, которые, разбиваясь о чашу, рассыпались мириадами беззвучных искр. Под высоким зачарованным потолком, который сегодня имитировал безоблачное летнее небо, парили сотни крошечных, словно сделанных из живых драгоценных камней, птичек, выводящих нежные чарующие трели. Невилл, он же Ксенофилиус Лавгуд, делал вид, что бешено конспектирует что-то в своём блокноте — его перо порхало над страницами с безумной скоростью. На самом же деле он внимательнейшим образом, всем своим существом разглядывал жениха, застывшего в торжественном одиночестве у алтаря.

Регулус Блэк был совсем не таким, каким помнил его по фото и воспоминаниям Невилл. Этот человек был другим, и не только внешне. Он был немного выше того тощего паренька, а цвет глаз, который ожидался бледно-серым, фамильным, оказался пронзительно-чёрным, напоминающим обсидиан. Черты лица стали чуть мягче: исчезла подростковая угловатость, причёска стала намного короче и практичнее, а на щеках темнела лёгкая, непривычная глазу небритость. Всё в нём было не так. Это чувствовалось костным мозгом.

Невилл прикрыл глаза, отключаясь от визуального шума. Вместо этого он нырнул в ощущения — ту самую способность, которую в будущем отточил до автоматизма, охотясь на подонков. Это умение было сродни эхолокации души. Да, многое он выбросил из головы после долгой и мучительной терапии с Гарри, но это осталось при нём.

Первое, что он отметил: на женихе не было ни одной кровавой отметки. Ни холодной, обжигающей волны смерти, ни горячей как вулкан боли, ни тяжёлого, как свинцовое одеяло, следа крови, которая помнила проведенные ее носителем Тёмные ритуалы — все это должно было быть у Регулуса, занимающегося магией крови и служащим Лорду. Все это было у настоящего Регулуса. Здесь же не было ничего особо тяжелого, только лязг металла в жаркий день, ледяной поток сильной, но чистой магии, сметающий все на своем пути, и чистый яркий жар огня. Сердце Невилла на секунду дрогнуло, пропуская болезненный спазм узнавания. Он с шоком распахнул глаза и в упор, уже забыв о конспирации, посмотрел на Регулуса.

«Гарри?!» — пронеслась в голове ослепительная, невозможная мысль. Что-то неуловимо знакомое было в этом ощущении: именно так иногда горел Гарри в моменты наивысшего напряжения — как бушующее пламя, как яркий, всепоглощающий костер, в котором сгорало всё ложное.

Невилл тряхнул головой, отгоняя наваждение, и присмотрелся внимательнее, задействуя все свои чувства. В том молодом человеке была та особая, чуть надменная магическая вибрация, которая отличала каждого Блэка от любого другого чистокровного мага. У Гарри она тоже была, пусть и весьма отдаленно, как слабый, затухающий сигнал. Именно из-за этой фамильной вибрации Невилл в будущем мог так долго и успешно скрываться от друга — её приближение он чувствовал задолго до того, как слышал шаги или хлопок аппарации. Здесь же этой вибрации было очень много, целое море, сразу видно — прямой наследник Рода. Но с каждым словом брачной клятвы эта вибрация затихала, отступала на задний план, уступая место яркому чистому звону — тому, что так сильно, почти оглушительно, звучал от невесты. И вот с последним судьбоносным словом, скрепившим магический контракт, внутренний взор Невилла ослепила мощнейшая вспышка. А за ней, словно проявившаяся из тумана, размыто виднелась фигура огромного чёрного пса, что устало, но с чувством глубочайшего уважения и преданности склонил голову перед величественной, мерцающей в лунном свете русалкой. Это всё-таки был Сириус. Его магия, сплавленная с чужой, изменённая, но узнаваемая на глубинном уровне.

«Бродяга, — с невероятным облегчением, смешанным с щемящей грустью, подумал Невилл, поднося к губам бокал с тыквенным соком. — Ты не враг нам. По крайней мере, не здесь и не сейчас».

— Потрясающе, — прошептал он одними губами, делая очередную бессмысленную пометку в блокноте и переводя взгляд на переливающийся фонтан. — Просто потрясающе.

Барти, краем глаза следивший за ним, бросил быстрый вопросительный взгляд. Невилл едва заметно, одним движением ресниц, дал знак: «Позже. Всё в порядке». Сигнал был понят.

Когда молодожёны, сияющие и немного уставшие, проходили мимо рядов гостей, принимая поздравления и раскланиваясь, Невилл на мгновение встретился взглядом с «Регулусом». В глубине этих бездонных чёрных глаз полыхнуло острое, словно бритва, беспокойство. Зверь внутри Сириуса почуял чужака, волка под чужой шкурой. Тревога тут же погасла, сменяясь деланой любезностью и вежливой улыбкой, но этого мига хватило. Сириус узнал в «Ксенофилиусе» кого-то, кто не являлся тем, кем казался. Но, к счастью для всех, не понял, кто именно перед ним. Этого было более чем достаточно. Они не станут вмешиваться в эту хрупкую, только зарождающуюся историю.

— Господин Лавгуд! — К Невиллу, бесцеремонно нарушая его уединение, подскочил какой-то не в меру ретивый репортёр из «Ежедневного пророка». — Говорят, вы специально прервали свою захватывающую экспедицию, чтобы почтить молодожёнов! Это невероятная честь для всех нас! Но где же ваша очаровательная супруга? Мы так надеялись увидеть её очередное невероятное платье! Ходят слухи, что на этот раз оно должно быть сплетено из радужного тумана!

Невилл, мгновенно входя в роль, мечтательно улыбнулся и уставился куда-то в пространство, чуть выше и левее головы репортёра. Его глаза приобрели тот самый отсутствующий, слегка безумный блеск, который так полюбился читателям «Придиры».

— Пандора передаёт всем свои наилучшие пожелания, пропитанные ароматами восточных специй и звоном горных ручьёв, — произнёс он нараспев. — Но, увы, сейчас она ищет неопровержимые свидетельства существования Шляпколобого тарбаганчика в предгорьях Тибета. Весьма опасное предприятие, должен заметить, сопряжённое с риском для рассудка. Мы подозреваем, что эти застенчивые существа становятся видимыми только тогда, когда уровень концентрации наблюдателя падает ниже критической отметки, чего можно достичь, выпив определённый, весьма редкий сорт хереса. Боюсь, с моей печенью... такие героические эксперименты уже не для меня.

Репортёр, нервно хихикнув и что-то строча в блокноте, поспешил ретироваться, явно не зная, как реагировать на подобный поток сознания. Невилл же с важным видом продолжил делать пометки в блокноте — на самом деле просто рисуя закорючки. Первая опасность миновала.

Барти тем временем оказался в своей стихии. Он был окружён небольшой, но весьма представительной группой китайских гостей, которые что-то живо и эмоционально обсуждали между собой. Его китайский был не просто безупречен — он был пропитан аутентичными идиомами и правильными интонациями, а манеры источали саму учтивость. Как и было задумано, в суматохе переправки китайских гостей, оказавшихся какими-то дальними, но очень важными родственниками Шафиков по восточной линии, выяснилось, что их пекинский переводчик с китайского на английский куда-то загадочным образом запропастился. И тут, словно по волшебству — которым, по сути, и являлся этот хитроумный план, — «случайно» оказавшийся рядом мистер Барти Крауч-младший, англичанин, бывший ученик того самого пропавшего переводчика, недавно с отличием окончивший престижную китайскую языковую школу, любезно предложил свою помощь. Вернее, он только собирался её предложить, но министр иностранных дел Китая Мужун Чжаомин, проходивший мимо, увидел его первым, мгновенно узнал и за шиворот, словно нашкодившего котёнка, притащил к группе почтенных туристов и в приказном, не терпящем возражений тоне отправил с ними в Британию, снабдив контрактом. Получилось даже лучше, чем они планировали в самых смелых мечтах. Одна короткая мимолетная встреча с министром в Китае — и тот его запомнил настолько хорошо, что принял живейшее участие в его судьбе. Всё шло по плану. Большинство гостей уже переместилось в бальный зал или начало расходиться по домам, а через три часа должен был открыться портал обратно в Пекин. И всё было просто замечательно, просто идеально, пока в зал не вошла группа авроров в алых мантиях во главе с Аластором Грюмом, чья деревянная нога глухо стучала по мраморному полу. Их взгляды, цепкие и безжалостные, были прикованы к одной цели — к Барти.

— Бартемиус Крауч-младший! — прогремел голос Грюма, словно удар грома, мгновенно перекрывая светский гул толпы. — Вы арестованы по подозрению в пособничестве и активном участии в преступной деятельности организации, именующей себя Пожирателями Смерти! Немедленно сдайте волшебную палочку и проследуйте с нами без лишних фокусов!

В зале повисла мёртвая, звенящая тишина. Казалось, даже зачарованные птицы под потолком перестали петь. Десятки глаз, полных ужаса, любопытства и злорадства, устремились на Крауча. Невилл замер с пером в руке, чувствуя, как кровь отливает от лица. Эван, повинуясь инстинкту, дёрнулся вперёд, готовый прийти на помощь, но невероятным усилием воли заставил себя замереть на месте, лишь сжав палочку в кармане до побелевших костяшек. Барти же, вопреки ожиданиям, не выказал ни капли страха или паники. Он лишь удивлённо, с холодным достоинством приподнял бровь и, мягко повернувшись к встревоженным китайским волшебникам, произнёс на безупречном певучем мандарине:

— Прошу меня великодушно извинить, почтенные господа. Кажется, британское правосудие допустило досадную ошибку, обознавшись. Я уверен, это недоразумение разрешится в самом скором времени и не омрачит вашего путешествия, — а затем, для всех остальных, повторил последнюю фразу ещё раз, но уже на чистейшем аристократическом английском.

— Никаких недоразумений! — рявкнул Грюм, выхватывая свою палочку. Его волшебный глаз вращался с бешеной скоростью, фиксируя каждое движение подозреваемого. — Ты отправишься прямиком в Азкабан, где тебе и место! Ты — преступник, осуждённый ещё в восемьдесят первом году и каким-то образом избежавший правосудия!

— Ох, неужели? — в голосе Барти прорезался лёгкий, едва уловимый акцент, словно он был человеком, привыкшим думать на иностранном языке. — Боюсь, господин аврор, выйдет большой международный конфуз. Видите ли, я только сегодня утром прибыл рейсом из Шанхая в Пекин, а оттуда немедленно порталом отправился сюда с группой уважаемых китайских магов по личной просьбе министра иностранных дел Китая, господина Мужуна Чжаомина. У меня в чемодане лежит посадочный талон, если желаете лично взглянуть, и официальный контракт с Министерством Магии Китая на сопровождение туристической группы. Я непрерывно учился в Академии магических искусств провинции Ханчжоу последние несколько лет и не имел чести бывать в Британии с момента моего первого отъезда на учёбу в восьмидесятом. Мой диплом с отличием, по чистой, невероятной случайности, тоже сейчас при мне. В магический Китай нельзя попасть так просто, а уж если попал, то покинуть его можно, только имея специальное разрешение. Я его ни разу не запрашивал, а в этот раз его заменил контракт.

Грюм на мгновение запнулся. Его здоровый глаз сузился от подозрения, а волшебный бешено завращался, сканируя Крауча на всех возможных магических уровнях. Метки на предплечье не было видно ни в одном спектре — сложная рунная вязь работала идеально, сливаясь с кожей. Веритасерум мог бы стать проблемой, но принятый час назад антидот из личных запасов Невилла должен был нейтрализовать его действие на время допроса. Барти мягко, двумя пальцами, достал из внутреннего кармана великолепно сделанные и при этом совершенно подлинные для любой проверки документы: диплом, колдофото, где он, с идиотской улыбкой, стоит на фоне Великой Китайской стены в компании хохочущих китайских сокурсников, слегка помятый посадочный талон на маггловский самолёт и настоящий, скреплённый магической печатью контракт от Министерства Магии Китая — с ним просто невероятно повезло.

— И тем не менее, вы — Бартемиус Крауч-младший! — упорствовал Грюм, чувствуя, что добыча ускользает. — Сын...

— Сын Бартемиуса Крауча-старшего, главы Департамента международного магического сотрудничества, — спокойно, даже с ноткой печали, докончил за него Барти. — Да, это так. И я со всем уважением к закону с радостью проследую с вами в Аврорат, чтобы подтвердить свою личность и кристальную чистоту моей биографии. Но я настоятельно советую вам, господин Грюм, уже сейчас начинать готовить официальные извинения, причем не только в мой адрес, но и в адрес Министерства Магии Китая. Мои китайские партнёры крайне щепетильны в вопросах чести и публичных оскорблений.

— Чего именно хочет этот невоспитанный господин? — От группы китайских магов, сверля Грюма ледяным взглядом, отделился самый старый и, судя по роскошным одеждам, самый статусный волшебник с длинной седой бородой. — Он имеет какие-то претензии лично к нам или ко всей нашей делегации?

— О, не беспокойтесь, уважаемый господин Лю, — снова перейдя на китайский, заговорил Барти. — У этого господина есть личные вопросы ко мне, но я, признаться, не до конца понимаю их природу. Судя по всему, он отказывается верить, что я — всего лишь скромный переводчик, прибывший сюда вместе с вами, впервые с момента отъезда, при всех заявляя, что я мошенник.

— А это что, по-вашему, можно подделать?! — Старик внезапно выхватил контракт из рук Барти и сунул его под нос Грюму. — Или думаете, что в нашей стране свободный вход и выход для всех? Вы, британцы, понимаете, что это прямое оскорбление нашей страны и лично министра Мужуна Чжаомина?! Вы ставите под сомнение наши слова, наши документы и наши правила?!

У группы волшебников тут же, буквально из-под земли, материализовался бледный как смерть работник Отдела международных магических отношений и защебетал на ломаном, но почтительном китайском, рассыпаясь в униженных извинениях от лица всего Министерства. Китайские волшебники были недовольны и оскорблены до глубины души, но постепенно, видя искренний ужас чиновника, начинали успокаиваться.

— Если этому грубияну так угодно, мы все готовы лично подтвердить под присягой, что ты учился в нашей стране и знаком с самим Мужун Чжаомином! — громогласно заявил старик. — Это неслыханно!

— Нет-нет, что вы, мы, разумеется, верим вам на слово! — залебезил сотрудник, злобно зыркнув на Грюма. — Это всего лишь формальность! Мы только уладим досадные бюрократические формальности и немедленно отпустим вашего уважаемого переводчика, клянусь вам!

В этот самый момент, когда напряжение, казалось, достигло апогея, толпа у входа в зал заволновалась, расступаясь, как вода перед форштевнем корабля. Вперёд вышел он — Барти Крауч-старший. Он выглядел осунувшимся, постаревшим и каким-то усохшим, словно из него выкачали весь воздух. Мантия висела на нём мешком, а под глазами залегли глубокие тени, но взгляд, устремлённый на сына, был всё так же цепок и холоден. Он увидел Барти — живого, элегантного, говорящего на китайском языке, и лицо его, обычно непроницаемое, как маска, исказила сложная, пугающая гримаса, в которой смешались первобытный ужас, жгучая ярость на весь мир и... робкая, отчаянная надежда.

— Барти... — прохрипел он, делая шаг вперёд.

Голос его сорвался на полуслове.

Барти-младший, почувствовав его присутствие, медленно обернулся и посмотрел на отца. В его тёмных, глубоких глазах не было ни страха, ни ненависти — лишь бесконечно грустное, усталое спокойствие человека, который давно всё для себя решил и пережил.

— Здравствуй, отец, — тихо, почти неслышно произнёс он настолько нейтральным, лишённым эмоций тоном, что это прозвучало гораздо страшнее любых проклятий.

Как прощание навсегда.

Крауч-старший судорожно схватился за грудь, туда, где бешено, с перебоями колотилось сердце. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, расширились от невыносимой запредельной боли — не физической, а душевной. Он попытался что-то сказать, возможно, имя сына, возможно, слова запоздалого раскаяния, но из горла вырвался лишь сдавленный булькающий хрип. Он пошатнулся, словно подрубленное дерево, и рухнул на холодный мраморный пол, глухо ударившись головой.

— Колдомедиков! Срочно колдомедиков! Человеку плохо! — закричал кто-то из гостей, и зал взорвался криками.

Поднялась невообразимая суматоха. К упавшему, расталкивая зевак, бросились дежурные колдомедики с диагностическими чарами наготове, но их заклинания, просканировав неподвижное тело, лишь беспомощно окрасились в траурный черный. Сердечный приступ, мгновенный и необратимый, оборвал жизнь Бартемиуса Крауча-старшего у ног его единственного сына.

Барти стоял белый, как мраморная статуя, не в силах отвести взгляд от тела отца. Он не двинулся с места, не проронил ни звука. Эван, мгновенно оказавшись рядом, молча и крепко положил руку ему на плечо, предлагая безмолвную поддержку. Невилл, сбросив маску безумного Лавгуда, смотрел на эту сцену с тяжёлым сердцем и холодным аналитическим умом. Закладка не сработала. Эйден Эйвери был жив и успел лишь косвенно навредить им своим предательством. Смерть Крауча-старшего была, по сути, естественной — или почти естественной. Её причиной стал шок, а не заклятие.

— Простите меня, господа, но, боюсь, я не смогу вернуться с вами в Пекин сегодня, — безжизненным, деревянным голосом сказал Барти своим китайским подопечным. — Этот человек... он был моим отцом.

— Мы всё понимаем, молодой господин Крауч, — старый волшебник низко поклонился ему, и в его глазах читалось искреннее сочувствие. — Семейные дела — превыше всего. Мы передадим министру Мужуну, что за обещанной наградой вы прибудете позже. Семья, а особенно почитание отца, какой бы ни была его жизнь, — это святое. Но помните: если через три дня вы не выйдете на связь с нашим посольством, мы отправим в Британию за вами целую армию, — печально улыбнулся маг и бросил уничтожающий взгляд на враз побледневшего министерского переводчика.

— Спасибо за ваше понимание и доброту, — только и смог выдавить из себя Барти, наблюдая за тем, как колдомедики левитируют тело отца на носилки.

Позже он должен будет забрать его из морга больницы Святого Мунго и похоронить в семейном склепе. Сам. Как последний оставшийся в живых Крауч.

Дальнейшее было делом техники, хотя и весьма унизительной. В Аврорате Барти, всё ещё бледного и подавленного, подвергли самой тщательной, дотошной проверке. Его ауру сканировали под самыми разными углами — никаких следов Тёмной магии обнаружено не было. Его левое предплечье было чисто, кожа — нетронута. Его документы были безупречны, а его рассказ о годах усердной учёбы в Китае — подтверждён десятками колдофото, дипломом, блестящим знанием языка и диалектов и даже стойким загаром, который полностью скрывал его природную аристократическую бледность. Связались с Китайской Академией Магических Искусств — там подтвердили, что студент по обмену Барти Крауч действительно непрерывно числился у них все эти годы. Связались с секретариатом министра иностранных дел Мужуна Чжаомина — тот лично подошёл к камину и плевался ядом, угрожая дипломатическим скандалом и требуя немедленно вернуть их ценного переводчика и не допустить международного инцидента.

Грюм скрежетал зубами от бессильной злобы, его паранойя выла сиреной, но он вынужден был отпустить Барти, принеся ему и китайской делегации сухие официальные извинения. Смерть Крауча-старшего, «преждевременно ушедшего в результате трагической случайности», списали на обширный сердечный приступ, вызванный переутомлением и нервным потрясением из-за ложных, бездоказательных обвинений в адрес его невиновного сына. Трагическая, но, к сожалению, рядовая ситуация в мире высокой политики.

* * *

Вечер того же бесконечно длинного дня опустился на Лонгботтом-мэнор тихой, умиротворяющей прохладой. В уютной, обшитой тёмным деревом гостиной, где потрескивал камин и пахло экзотическими цветами, собрались вместе трое парней. Невилл полулежал в кресле, восстанавливая силы. Барти, всё ещё неестественно бледный, но уже взявший себя в руки, сидел в кресле напротив, глядя в пляшущее пламя. Перед ним на маленьком столике стоял нетронутый бокал огневиски. Эван, их молчаливая скала, разливал янтарную жидкость по бокалам для себя и Невилла.

— Ты узнал? — тихо, не оборачиваясь, спросил Барти.

Его голос звучал глухо, словно издалека.

— Догадался прямо на церемонии, — ответил Невилл, с благодарностью принимая бокал из рук Эвана и делая глоток: тепло разлилось по телу. — Это Сириус, но в теле Регулуса. Это какая-то очень сложная, древняя магия крови, причем ритуал был проведен кем-то другим, скорее всего Вальбургой. Я не стал вмешиваться. Это их история, их клубок, и они его распутают сами. А мы сделали то, что должны были — легализовали тебя. Остальное — не наше дело.

— Мой отец мёртв, — глухо, словно констатируя факт, произнёс Крауч. — Я думал, что почувствую облегчение или хотя бы злое удовлетворение. Думал, что станцую на его могиле. Но чувствую только... пустоту. И холод. Я столько лет жил этой ненавистью, она была моим топливом. А теперь топлива нет.

— Он сам выбрал свою судьбу, Барти. Как и каждый из нас. — Эван сел на подлокотник кресла друга и крепко сжал его плечо. — А ты выбрал свою. И выбрал правильно. Не дай его призраку отравить ту жизнь, которую ты себе вернул.

— Эйден Эйвери жив и схвачен, — заметил Невилл, решив сменить тему на более практичную. — Значит, закладка не сработала или они не встретились.

— Он в Азкабане, в камере строгого режима, — кивнул Розье, ставя пустой бокал на стол. — Дамблдор лично поручился за его поимку и передал аврорам пару часов назад. Эйвери пытался бежать за границу через подставные порталы, но его схватили в Дувре. Видимо, понял, что игра проиграна, и решил спасать шкуру.

— Милорд, — в дверях гостиной бесшумно возникла Нэнни, и её морщинистое лицо выражало несвойственную ей нерешительность. — Вам срочное письмо. Сова из Испании. От госпожи Крауч.

Барти резко выпрямился. Он взял свиток из рук домовихи дрожащими пальцами, сломал фамильную печать и быстро пробежал глазами по строчкам, написанным изящным, но немного неровным почерком матери.

— Она... она продлила своё пребывание в Испании, — пересказал он вслух. — Пишет, что шокирована новостью о смерти бывшего мужа и ей нужно время, чтобы всё осознать, но она приедет, как только сможет. К тому же у мистера и миссис Лонготт родилась вторая дочь, и им нужна помощь. Однако за такую самодеятельность нас выпороть мало — это уже от госпожи Августы.

— И ещё, милорд... — Нэнни запнулась, переводя взгляд больших глаз с одного волшебника на другого. — Мистер Розье... там, в холле... ваш брат, мастер Феликс. Он только что прибыл из Америки. Говорит, что сбежал из Ильверморни через тайный ход, о котором знают только студенты, и добрался до нас на маггловском самолете. Он заплаканный и очень испуганный. Сказал мне, что не хочет больше быть один, и что ему страшно.

Эван вскочил как ужаленный. На его обычно непроницаемом лице отразилась целая гамма чувств: паническая тревога за младшего брата, робкая надежда и всепоглощающая, яростная любовь, которую он так долго подавлял.

— Феликс... — выдохнул он и, забыв обо всём, бросился вон из комнаты, едва не сбив Нэнни с ног.

Невилл и Барти переглянулись. Тишину комнаты нарушало лишь потрескивание дров в камине.

— Похоже, семья становится больше, — тихо, но с теплотой усмехнулся Крауч, делая первый осторожный глоток огневиски.

— Это хорошо, Барти.

Невилл прикрыл глаза, чувствуя, как напряжение наконец отпускает его. Перед внутренним взором промелькнули лица из будущего —бабушка, Пэнси, дети, Гарри, ребята.

— В моём будущем семья была тем единственным, что держало нас на плаву, когда весь мир шёл ко дну. Не та, что по крови, а та, что по духу. Похоже, в этом времени у нас тоже начинает получаться. По-настоящему получаться.