Лларн'Квэссан (джен)

Редакция 23.08.26

Ночью за пределами норки зашумело. Фельвэ осторожно выглянула, и получила в глаза немного песка. Это двигался воздух, гонимый какими-то здешними силами, явно — очень большими. Он двигался весь в одну сторону, из одной бескрайней дали в другую. Фельвэ протёрла глаза и смотрела во мрачный сумрак. Точечек света на небе не было, там было темно, словно бы небо исчезло куда-то. Девушку пробрало холодом. Среда снаружи стала какой-то совсем негостеприимной.

"То жар, то холод... Опасно же здесь", — думала она, кутаясь поплотнее. Но ей незачем было куда-то вылезать. Она улеглась на шкуру и дремала теперь всю ночь, слушая шорох и завывания снаружи. Под эти протяжные звуки тянулись такие же муторные мысли.

Ларсин имела в Доме репутацию "безупречной". Но Фельвэ припомнила один случай из ряда вон. Несколько лет тому назад Ларсин "поймала хлыста" от Матери. Чем она могла это заслужить? Разве что посягнула на власть, и потребовалось указать ей, кто главнее? Фельвэ вспоминала.

"Зрелище было неожиданным. Когда мы с Хризой вошли в не предвещающую тишину храма, мы увидели Ларсин в простом алом платье, стоящую на коленях перед изваянием, склонив голову и держа руки скрещёнными у сердца. Только самые приближённые, вроде жриц круга и Главы Хозяйства, присутствовали здесь. Мать не стала затягивать: ни слова не говоря, сделала взмах серебристой "змеёй", раздался шлепок, Ларсин лишь дёрнулась, не издав ни звука, на ткани проступила полоса тёмной крови. Мать пошла к выходу, скупо приказав всем удалиться. Лишь Безупречная осталась стоять на коленях пред изваянием Богини, прямая, словно струна, не оглядываясь ни на кого. Уходя, я до последнего косилась на неё, покуда Хриза не дёрнула меня за волосы. Всего лишь один удар — это символически, но так унизительно! Все домашние притихли. Ведь это не мы с Хризой, иногда проваливавшие поручения из легкомыслия, не сварливые жрицы или попавшие под руку неудачливые мужчины. Все боялись и гадали, на ком старшая решит отыграться. Но ничего такого вроде бы не случилось, как и тайной осталось, какой такой грех сотворила Ларсин. Уж не тогда ли у неё в голове уже гнездились планы сместить мать, и та с этим боролась?

Впрочем, и наказания от старшей сестры прилетали в случае провинности неизбежные, но точно дозированные, без излишеств. Это не успокаивало. Никто не был в силах молча стерпеть боль удара плети в руке Ларсин. В том числе Хриза, которой нет-нет, да попадало. И за это Хриза ненавидела сестёр. Одну — за приказы и удары в случае невыполнения. А вторую... По её мнению, удары должны быть обратно пропорциональны возрасту. Могло ли это подтолкнуть Хризу, чтобы отравить старшую? А от младшей избавиться, используя её внешнюю несхожесть и жертвенник? Но столь ли глупа Хриза, чтобы стакнуться со жрицами в заговоре и наивно надеяться править нашим Домом сама уже сейчас, в шестьдесят два? Она ещё школу жриц не окончила, как и Ларсин. Держать границы против Куэ'Ларр, Дома соседей, их опытной матери Хвилассы Ларр? Не-ет, не верю, не таковы мои сёстры. Но вот пятая жрица... Она старше сестёр. И я мало знаю о ней. Конкурентка Матери? Могла ли она подбить сестёр на мятеж, чтоб воцариться сама, или использовать помимо их воли?.. Справиться с Матерью с помощью той чудовищной силы, следы которой я видела, и предателей селветаргтлин? И что, сёстры допустили это? Стоп. Подчиняться чужой старшей женщине не принято у её народа. Своя кровь имеет ценность. Допустить гибель матери можно только лишь ради собственной власти, но не ради чужой женщины. Богиня такого не одобрит. Да откуда у пятой жрицы взялась эта сила? От Хвилассы? Она сотни лет не могла отвоевать у нас Грибную пещеру. Да и как, как мои сёстры могли стакнуться с ней — ведь каждую А'Кати у Ларров ждёт рабство или смерть! Договор о лучшей доле только для себя? Но ведь это жуть как глупо — у Хвилассы нет ни единой причины сохранить жизнь потомству конкурентки. Ларры бы приняли к себе лучших рядовых ремесленников, воинов да жриц, но знать при этом казнят. Я видела и чувствовала обстановку дома. Даже если мои сестры накопили злобу на Мать, она слишком незаменимая, чтобы они посмели против неё выступить или кого-то поддержать вот сейчас, когда у них самих слишком мало сил. Выходит, всё это — на пятой жрице и тайных приспешниках её!"

Светало. Шелестело. Фельвэ провела ночь в смятении, ощущая дискомфорт, засевший у неё пониже груди. К рассвету она и успокоилась, и нет. Она уложила в голове доводы, остыли эмоции. Но её мучила тяжкая жажда понимания, и от этого не спасало питьё наземской воды. И эту жажду не представлялось возможным утолить в обозримой перспективе. Фельвэ лежала, скатывая в ком свою отчаянную решимость, собирая её вокруг червоточинки в груди, как молюск катает жемчужину вокруг песчинки, которая саднит ему в раковине.

"Только взяв силу Наземья, смогу я сделать что-то с этим..." — сказала она себе, рисуя пауков и ящериц на потолке. Затем нарисовала рыбку из наземской книжки.

Песчаная буря мглою крыла небо. Кервин вышел в конюшню, уже понимая, что патрулирования не будет: какой смысл, если видимость от силы сотня шагов? На зубах поскрипывал песок, к которому местные жители давно привыкли, но Кервин местным не был. Юноша проверил своего служебного мула, затем почистил его. Вскоре явился Грима и сказал, что Бергон даёт патрульным выходной до конца суховея. Кервин побрёл по поселку в размышлениях. Ветер трепал навесы, поскрипывал дверями и иссохшей деревянной отделкой. Зашёл в поселковый храм. Это был обычный глиняный дом с черепичной крышей без чердачных перекрытий, как многие дома тут. Кое-где сквозь щели в черепице пробивался свет. К дождям в конце сезона ветров их как всегда спешно залатают. В храме было несколько алтарей. В более крупных селениях у каждого божества свой храм, но не здесь. На самом видном месте в этом храмике был алтарь Ваукин, богини богатства и торговой удачи. Это было несколько серебряных чаш, нанизанных на одну ножку, заполненных монетами, в основном, мелочью. Монеты лежали и на столе — грешно считалось трогать то, что положено туда. А приношение монетки богине было как своего рода отчет её о том, как ты эффективен в торговле и хозяйстве. Главным образом караванщики просили благословения Ваукин для защиты от разбойников, черных бестий, распутицы и чтоб не продешевить.

Справа стоял изукрашенный алтарь Шаунти — искусственный букет из колосьев, цветов и трав. Тонко кованные металлы, позолота, расписная глина и лоскуты тканей составляли его. Это богиня земледельцев со всеми тому положенными свойствами. На стене было чуть поблёклое изображение девы роскошных форм с длиннющей золотой косой, и держала эта дева в охапке пучок колосьев и кукурузы, прикрывающий её везде, где надо. Блаженная улыбка её лица так и лучилась радостью, беззаботностью и неподдельной искренностью — ещё суметь надо так выразительно изобразить: словно живая. Солнце сияло над головой, и зеленый лиственный фон был вокруг. Всё натуральное прекрасно и достойно бурно расти. Эту богиню благодарили за урожаи, родившихся детей и тучных коров.

С другой стороны была фреска с мужчиной, преклонившим колени под гнетом тёмных туч. Руки его связаны багряной веревкой, словно бы кровью пропитанной. Нагой торс в царапинах, худое лицо, обращенное к небу, затвердело в упорном терпении и сопротивлении страданиям. Это был Ильматер Милосердный — бог, забирающий себе чужие боли во избавление других. Сломленный, но которого не сломать. Страдающий, но помогающий. Помощь нуждающимся — дело его и его прихожан. Его милосердие неисчерпаемо и неустрашимо, и его гнев неотвратим для тех, кто несет другим боль. Под фреской была колода, в которой щель для пожертвований, на которой выгравированы руки Ильматера с той же веревкой. Просто, мрачновато и печально. Глядя на изображение, Кервин подумал, что в своей затее помочь в пустыне дроу делает угодное этому богу, и проговорил просьбу к нему о защите от всяких неудач. Постоял недолго, подумал. Вряд ли девушка — та, кто нёс страдания беззащитным. Опустил монетку в колоду. Отошёл, оглянулся.

Алтарь напротив Ваукин был ярче всех. В высокой нише под окошками стоял солнечный круг Латандера. Сиянием начищенного позолоченного диска с лучами он затмевал всё прочее в этом храме, и был финальным аккордом впечатления, производимого на прихожан. Многие из них почитали сразу нескольких божеств, имея от каждого свои ожидания. И Кервин всех здешних божеств уважал, хотя меркантильность Ваукин не нравилась ему, а нелёгкая доля Ильматера казалась мрачной и тяжёлой. Именно Латандер, Возвышенный или Пресветлый, возглавлял идеалы Кервина в чистоте нрава, слова и дела, в незыблемости правды и ясности помысла, а главное — несомненной вере в хорошее. В рассвет, сменяющий любую тьму. Латандер был не приземлен, как богиня плодородия, он был духовен и обещал опору для всех. Это Кервина воодушевляло, и в этот мутный пыльный час он словно предчувствовал рассвет для себя и авантюры, которую он затеял. Крестьяне молили Латандера о тепле и весне, пустынники, уставшие от солнца, молили Латандера о пощаде — не жечь их седые головы. Но всем людям был нужен свет, душевный и мирской, и Кервин поклонился Солнечному диску, и попросил света... Для тёмной девушки в норке под песком. Чтоб не засыпало её, чтоб не холодно было, и чтоб выдался случай ему отвезти ей ещё припасов.

Кервин был из бедной семьи и учился в церковно-приходской школе в родном княжестве Ардалль, где старательно выучил грамоту и богословие латандерово. Уже тогда Пресветлый стал его главным божеством и идеалом. Однажды проезжающий через Ардалль странствующий рыцарь спросил его: "Хочешь быть рыцарем?"

Кервин ответил "Да", еще тогда не особо понимая, что ему это даст, но книжки, которые он читал, полнили его вдохновением от слова "рыцарь". Крепости, турниры, состоятельность, крепкий дом и дама сердца. А главное — сила и благочестие. Рыцарь может больше обычных обывателей, и в некоторой мере ответственен за будущее всей земли. И вот Кервин ехал, чтобы добраться, куда указано в письме, что дал ему тот рыцарь — на заставу возле города Бреннон, где его ждёт сэр Амбарад, тренирующий рыцарство.

Закончив своё обращение к богу, юноша вышел из храма, прикрыв лицо краем капюшона от песка, который мело и вихрило по дворам. Людей на улице почти не было, зато стражники были на местах — по башенкам, замотанные чалмами до щёлочки для глаз. Кервин подошёл к лестнице и забрался на галерейку между башнями, чтоб глянуть по ту сторону частокола. Ближайший стражник повернулся посмотреть на него. Юноша выглянул над краем. Серо-охровая мгла под мутным небом. Кервин прикинул: видно шагов на пятьсот.

— Во метёт-то а, — хрипло сказал стражник себе под нос.

— Зато не жарко, — ответил Кервин схожим тоном.

— Тебе-то хорошо: хоть цел день спи...

Ветер засвистел, кидая в лицо песчаную позёмку.

— Спокойной смены, — юноша спустился, пошёл прочь. Действительно, стоит воспользоваться и поспать. Силы ему наверняка понадобятся.

На постоялом дворе было людно: гончары на прииск не пошли и все сидели здесь. Стоял тихий гомон, кто резался в кости и карты, кто просто беседовал в своём кругу. Кервин с ними не кучковался; он пошёл, лёг, потом отобедал и продолжил "день лентяя" до вечера.

На следующий день тоже мело, хотя тише, временами воздух расчищался. А вот небо было сплошь затянуто теми самыми облаками, которые в сезон ветров открывали относительно комфортный путь странникам через пустыню. Надо только дождаться окончания бури, когда пески успокоятся. Кервин пересчитал припасы в сундуке и мешках под кроватью, ещё раз прошёлся по торговцам, хотя остатки их ассортимента он уже знал наизусть.

— Что, уже собрался? — ухмылялся Дахмар.

— Караваны не за горами, — упрямо верил Кервин.

— Такую-то бурю они пережидают где-нибудь. Буря — опасное время. Легко сбиться с пути и заблудиться. Ничего ж не видно, как и следов. Так пропадают караваны и безо всяких напастей.

Кервин чуть помолчал.

— А вот скажи, Дахмар... Как долго это может продлиться?

— Ну, дня три это меньшее. Обычно первая буря длится седмицу. После — ветра успокаиваются, и начинается караванный ход. Нам здесь за это время нужно полностью обеспечить себя всем, обновить товары.

— А давно ли ты здесь живёшь?

— А, третий год. Так-то я из-за моря вот этого, срединного, — купец показал на гобелен с картой на стене. — Вот из этой страны, Турмиш называется. Там у меня семья, братья-сватья... Я тут денег заработаю и домой поеду. Наверное, в следующем году.

Кервин покивал понимающе.

— Ну ладно, боги в помощь, — сказал он, выходя.

— И тебя да хранят, юноша.

Вечером всё ещё мело. Кервин сидел на своей койке и слушал разговоры других жильцов барака, работников гончарной. Кто-то вещал страшилки про караваны, исчезшие в бурю, и упоминал при этом тёмных, дескать, это они бури вызывать могут. Но кто-то в ответ сказал, что это вздор, и пошёл вялый недовольный спор. В другом углу тихо говорили о том, что скоро выйдут на прииск. Работа гончаров не нуждается в чистом небе. Кервин сидел и думал, как быть. Патрулём пока не пахнет, а у подопечной вода на исходе. Хоть бы догадалась поэкономить... И Кервину пришла идея на завтра.

Он подошёл к одному из руководящих среди добытчиков глины. Крепкий мужчина в кожаном табарде, как у кузнеца, смуглый, бритоголовый, с вечно суровым выражением на лице.

— Доброго солнца. Я хочу подработать на прииске, можно? Мне это, ехать далеко, надо, чтоб хватило.

Мужчина помедлил с ответом, прочистил горло и смерил Кервина каким-то свирепым взглядом. Но голос его был вполне миролюбив:

— Гм, ну что же. Некоторые работники не хотят в бурю работать. Будешь взамен них. В обед найди в корчме Даймо. Он бригадир. О зарплате тоже с ним.

— Хорошо, спасибо.

В обед язык довел Кервина до парня в длинной холщовой рубахе кирпичного цвета. Его не волновала зарплата, он согласился сходу, не набивая себе цену. Узнав, что выход только на следующее утро, чуть приуныл, но пошёл заранее готовиться. Нужно будет замаскировать провизию под свои вещи и занести куда надо.

Фельвэ задумчиво жевала последний кусок хлеба, держа за горло полупустой бурдюк. Мысли о насущном — количестве еды с трудом пробивались через умственную жвачку о доме. Фельвэ бы взаправду "продумала себе дыру в голове", как говорила её сестра, если бы не новое беспокойство. Наземца всё нет. За входом воет, несёт песком, который хрустит на зубах. И бывшая принцесса поставила точку в думах на двух возможных исходах.

Это переворот: какая-то более угодная богине женщина провернула своё дело. И едва ли это пятая жрица. Как-то не похожа она была на такую. Громкая, заметная, она была первой по старшинству среди жриц не-принцесс и не сомневалась в нерушимости своей позиции. Она громко декламировала постулаты богини и свои оценки окружающим, любила покомандовать, но дальше шума её инициативы не заходили. Жила она жизнью гедонистки, потонув в привычках и повседневных прихотях, с удовлетворением которых никогда не медлила.

Это кара. Мать А'Кати чем-то догневила Ллот до такой степени, что та извергла в мир своего карателя, обезглавив их дом, дабы освободить путь другим. Беглой принцессе лучше исчезнуть, и если вернуться, то лишь потом, когда силы займут свои ложа и всё уляжется новым укладом. Время перемен ждёт Дом А'Кати, время внезапных смертей и смелых решений. Фельвэ подумала о Ша'лассре и Арагите, и пожелала им быть достаточно смелыми, чтобы это время пережить.

"Быть может, ещё встретимся".

А вот за мастера Дайтина она как-то не беспокоилась. Потребность в обученных магах создаёт ему щит от большинства невзгод. Кто бы ни доминировал, они прибегнут к его услугам. Слуг это тоже касается: никто не станет убивать хороших слуг без большой на то причины. Фельвэ взвесила в руке последний бурдюк, прикинула время. Если поэкономить, хватит до завтра. Жаркое время переживать без воды?

Не беспокойство, но решимость заполнила сердце дроу.

Снаружи плавно темнело. Дроу лежала и ждала, покуда стемнеет посильнее.

Почесывала и гладила свои ноги, которые с утра намазала наземничьим снадобьем. Достаточно ли темно? Затем неторопливо попила воды, чтоб силы не покинули её. Тихо выбралась из теплого гнезда, свитого из балахона на шкуре. Ощутила побуждающий холодок. Поправила на себе смятое платье. Надела обе рубиновые серёжки. Магия этих серёжек позволяет чуять магию, не творя своих чар. Каждый предмет у принцессы имел магию в себе. А с наземцем она расплатилась самым бесполезным — браслетом из жемчуга, на котором магии ещё не было. Проверила паучий кинжал в декольте, выхватила, убрала — насколько быстро это получается? И выбралась наружу.

Сухой свежий воздух овеял дроу, дав ей ощутить собственную телесную несвежесть. В неполной ещё темноте она распрямила тело, слишком привыкшее ко сну клубком, и суставы у неё заныли. Некоторое время разминала конечности, оглядывалась. Пора бы самой раздобыть себе что-то в этой жизни. Дроу стояла и смотрела во мрак. Постепенно в темном мареве глаз зацепился за стоячие камни — те самые, к которым она добралась в первый день. Взор её был ясным, чётким как раньше, что не могло не радовать. В другой стороне виднелось что-то другое.

"Ну да же, с той стороны приходил этот наземец Кьер'вин. Это, видимо, их поселение..."

Поглядев в другие стороны, дроу нашла только немного неровный горизонт непривычных далей гигантской пещеры под названием Наземье. Затем прихватила пустой бурдюк и пошла, но не к посёлку, а к стоячим камням. Сперва оглядеться вокруг, что ещё будет видно. Назад ей дорогу укажут собственные следы, которые на обратном пути можно будет запутать.

Босым ногам было приятно в чуть тёплом песке, а мрак сгущался. Отдохнувшие глаза проницали его, хотя тепла дроу не видела. Добравшись к стоячим камням, она увидела, что ветер намел песка с той их стороны, и забралась на эту возвышенность, и стала снова созерцать наземничий поселок. Раз наземец не торопится выполнять своё наземское обещание, дроу возьмёт воду и пищу сама, никого об этом не спрашивая. Только бы найти, откуда подступиться.

Словно в ответ на эти мысли её глаз уцепился за какой-то навес в стороне от посёлка. И Фельвэ сошла с насыпи в другую сторону, сделала петлю и направилась туда.

Идти пришлось дольше, чем того хотелось. Захотелось пить. Теперь дроу не могла себе позволить вернуться с пустыми руками.

Навес был утлой тряпкой на хилом кривом каркасе. Вокруг него в песке обнаружилось множество больших ям, частично засыпанных песком, но некоторые были расчищены. Много следов местных вело через них и вокруг, и широкий путь старых следов уходил к поселению. Отсюда Фельвэ разглядела сплошную стену без прорех и башенки часовых над ней. Дом наземцев выглядел своеобразной крепостью. Продолжила исследовать ямы. Глина под стопами твёрдая и как будто более прохладная. От влаги? Фельвэ принюхалась, как ищейка, затем проделала пассы, бормоча заклинание. Как и ожидала, без эффекта. Разумеется, здесь нет фаэр'зресс, источника магии Подземья, в которой искусны дроу. Под навесом обнаружились грубые тачки из дерева и ящики, кирки да лопаты, ещё какой-то инструмент рабского вида. Запах влаги привлёк её. Проникнув за ящики, дроу отодвинула дощатую заслонку и увидела гротик, в котором стоял чан с водой. От воды пахло глиной и песком. Принюхавшись, дроу попробовала воду сперва рукояткой кинжала, затем пальцем, после чего осторожно зачерпнула и взяла чуть на язык. Привкус глины, хруст на зубах. Чуть подумав, девушка стащила с головы платок, и, напихав его в горлышко бурдюка, стала цедить, черпая рукой. Затем нашла какой-то горшочек, и, понюхав, задействовала. Попробовала воду. Уже без песка. Жажда отступила. И Фельвэ, выпив немного, решила побродить вокруг, заодно проверить, не будет ли худо от этой воды.

Вылезла наружу, тихо ступая меж ящиков. В соседней яме обнаружилось множество горшков разного размера и формы. В другой — какие-то лавочки и деревянные приспособления с колесами. Всё такого вида, будто гоблинами изготовлено: щербатое, посеревшее, местами стертое. Кое-где железо было вытерто до блеска. Взгляд Фельвэ упал на ржавую крышку возле одного из них. Свежая ржавчина. И запах влажной глины. Дроу оживилась, подковырнула крышку. С трудом оттащила. Запах воды во тьме. Разглядеть мешал какой-то свет, оттеняя колодец.

Дроу поёжилась, заметив, что на небе появилось светило — то самое слабое ночное, которое тут называется "луна". Словно заставая воровку с поличным, луна осветила Фельвэ, сидящую на коленках у колодца. Девушка покосилась на неё и решила, что луна ничего ей не сделает, не ослепит, не убьёт, ибо этого не смогло даже жаркое дневное солнце. Но тьма в колодце стала совсем непроглядной. Бросив туда камешек, Фельвэ отпрянула на всякий, и сосчитала. Далекое "Бултых!" пришлось долго ждать. Глубина внушительная. Задвинув назад крышку, Фельвэ вернулась к чану в гроте, тем более что от воды из него с ней ничего не случилось. Нацедила бурдюк и напилась, вытряхнула платок. Вкус глины стал ей вкусом этой ночи. Не слишком довольная, она пошла по кругу в обход поселения, а луна пошла следом за ней. Ничего нового не увидев, она замкнула следы в кольцо и запутала их петлями, окольным путём вышла к лежачим камням, где забралась на один из них, дабы снова осмотреться.

Вереница рабочих была небольшой, человек пятнадцать. Небо было серым. Кервин шёл следом за группой молчаливых мужчин по широкой тропе, по прямой на глиняный прииск. По пути ему показали дворы, где под солнцем пустыни обжигаются горшки и амфоры. Но не это интересовало его. Он шел и думал, как бы либо свинтить пораньше, либо отстать так, чтобы никто не бросился искать его, и по привычке высматривал свежие следы поверх вчерашних. На прииске ему досталась самая незатейливая и тяжёлая работа — воду из колодца тягать. Поставили на вилки вороток с рукояткой, и дело пошло. Кервин уже привык работать как пустынники: неспешно, долго и терпеливо, экономя силы. Другие мастеровые крутили на своих непритязательных станках крынки и вазы, и получалось у них любо-дорого аккуратно. Но один разговор в начале рабочего дня запал Кервину в память, поскольку он отмечал нюанс, выбивающийся из налаженной трудовой идиллии.

— А чего это в растворе воды меньше, чем надо? — донеслось из грота. — Я ж вчера заливал дополна…

Никто не дал на это толкового ответа. Кервин дождался перерыва и тщательно осмотрел грот, где хранился чан с раствором и ингредиенты. И нашёл на песке след ноги меньшей и босой. И рядом влажный маленький горшочек. Приложил усилия, чтобы не улыбаться широко и радостно, и как бы случайно затоптал след. И теперь он ходил, выискивая эти следы на глине, и, к счастью, тщетно. В пустыне-то их замело утренним суховеем. А когда стало темнеть и рабочие собрались домой, оставил возле чана мешок с водой и хлебом. Ну, для себя на завтра.

Следующее утро оказалось ясным, и Бергон послал за Кевином, чтобы командировать его в патруль с Гримой. И юноша был этому рад, первым делом поехав в сторону прииска, а Грима отправился в противоположную. И к пущей радости, ни бурдюка, ни хлеба в гроте не нашёл.

В вечерний патруль Кервин привёз к норке два мешка с едой и водой. Но тишина встретила его там да черные клочки, вынесенные ветром. В темноте было пусто. Вздохнув, он забросил припасы внутрь, гадая, куда подевалась дроу. Отрыла себе другое убежище? Он уважал её осторожность. Теперь он не может застать ее врасплох. И ей так-то лучше. Не оставляя лишних следов, он уехал.

Темнело. Фельвэ лежала на плоской поверхности лежачего камня и жевала сушёные фрукты. Она была довольна. Наземец выполнял своё обещание, у неё был запас пропитания и некая свобода действий. Но и впечатлений прибавилось. Той ночью после прогулки за "глиняной водой" она освоила места, где легко забраться на лежачий камень, этакий плоский кусок скалы шагов сто в поперечнике, островок среди моря песков. Там выступы на скале позволяли ей вскарабкиваться наверх, не оставляя цепочек следов, и спрыгивать в других местах. Оттуда лучше видно вдаль, чем с земли, и проще будет обороняться от какой-либо твари либо людей. В нежаркие часы Фельвэ внимательно наблюдала за посёлком с камня. Она готовилась наведаться к наземцам серьёзнее, и новой ночью пошла по воду "на глину" с целью лучше присмотреться к ограде людей. И нашла там находку.

"Хм-м-м", — сказала себе дроу, осторожно осматривая грот, где лежал мешок. Она узнала запах этого Къер'вина, и половина подозрений отпала. Затем нашла там веревку, завязала петлёй, накинула на мешок и стащила его. И только после — понюхала и раскрыла. Дроу была впечатлена тем, что Къер'вин следит за ней так, что запросто угадал её осторожный первый шаг. Она тщательно затоптала свои следы, и, посмотрев долгим взглядом с капелькой тоски на крепость людей, пошла домой окольным путём, по дороге размышляя, как теперь похитрее быть. Ощутила спесивую ревность: как легко наземец переиграл её, взял под контроль. И теперь она стала думать, как не быть такой предсказуемой, у него на ладошке.

И дроу потратила всю ночь до рассвета, выкапывая себе новую норку в более укромном месте, пользуясь лопаткой, которую наземец ей в первый день оставил. Из лишней земли накидала бруствер, скрывающий вход от глаз со стороны. Здесь она могла сразу из входа выбираться на камень, не оставляя следов. Старую норку забросила, предоставив ветру засыпать её. И, лёжа в новой, с удовольствием съела "пищу рабов", то есть, хлеб, до последней крошки, и уполовинила приложенную воду. Всякие объедки и отходы она закапывала поглубже в песок, ничего не оставляя на поверхности. Как наземец приходил, она слышала, лёжа на камне в ложбинке ухом ко тверди, и узнала поступь его ездового "прямонога". Потом в старой норке нашла хороший запас. И решила, что в следующий раз стоит пообщаться со своим покровителем.

Обожжённые плечи перестали саднить, но тело дроу нещадно чесалось в этой пыли и сухости. Драгоценную воду тратить нельзя, и девушка терпела-терпела, да нашла, что прохлада ночного песка приятна на коже. Тогда она разделась полностью и натёрлась песком, искупалась в нём. Песок тёк сквозь пальцы, будто время, и казалось, частично заменял собой воду.

Луна висела над головой, ветер ночи развевал волосы. Фельвэ лежала на остывающием камне, призадумавшись. И память представила перед её мысленным взором лицо живой матери, её говорящий взгляд, призывающий отчитаться о своих успехах без утайки. Обещающий понимание и совет. Фельвэ полагала, что только у неё среди сестёр был с матерью такой зрительный контакт. Фельвэ со скепсисом посмотрела на луну. Это всего лишь память, но Фельвэ почувствовала крепнущую уверенность в себе. Всё, к чему она стремилась — стать той, кем её видела мать. Но вот кто это? Загадка.

"Что ж. Буду загадкой".

Фельвэ усмехнулась окружающему Наземью под кровом ночи.

Второй день подряд не было бурь, и Кервин с надеждой смотрел в сторону тракта. Оживились и люди в посёлке, как-то по-новому звучали их разговоры. Все ожидали того промежутка ускорения жизни, важного периода под названием "Сезон ветров".