Против течения времени (гет)

Тем летом Северус Снейп был далеко не единственным юношей, изводимым любовным томлением. Узнай Северус, с кем приходилось ему делить эти переживания, он наверняка возненавидел бы их ещё сильнее. Как и того человека, впрочем. Хотя… в последнем несложно было усомниться: вражде между этими двумя, казалось, разгораться уже было просто некуда.

Джеймс Поттер, в отличие от своего далёкого неприятеля, не отбрыкивался от своих чувств, не давил безжалостно распускающиеся в душе цветы. Наоборот, ему даже нравился растущий в грудной клетке комок тёпла. Единственное, что расстраивало парня, — объект симпатии не спешил отвечать на неё взаимностью.

Лили Эванс была удивительна. Яркая, смелая, она являла собой идеальную гриффиндорку. И так отличалась от чопорных аристократок, не нравившихся Джеймсу ещё с детства, с тех пор, когда родители устраивали званые ужины и туда иногда попадали его сверстницы. Чванливых девиц оказалось немало и в Хогвартсе, а то, что большинство из них училось на Слизерине, тем более не делало им чести.

Лили была иной — открытой, эмоциональной, веселой. Нешаблонной и вдумчивой. К сожалению, к её сообразительности в комплекте шло занудство — вспомнить только все эти бесконечные нотации, что читала она ему и его славным друзьям в гостиной, сразу тоска накатывает! — но Джеймс надеялся, что это всё напускное. В конце концов, иногда Лили смеялась над их шутками — по крайней мере, до той поры, пока не замечала, что делает это. Почему-то, стоило только ему в такие моменты встретиться с ней глазами — с её необыкновенными глазами… — она всегда смущённо замолкала, краснела и отворачивалась, горделиво вскидывая подбородок. Словно и не веселилась вовсе. Словно ей не было смешно.

Ремус, разумный, всё и всех понимающий Ремус, всегда говорил ему, что дело тут вовсе не в том, что Лили стесняется своего смеха — иногда Джеймс в их хогвартской спальне начинал пламенные монологи об этом — о том, что уж кому-кому, а Эванс нечего стыдиться, смех у неё — как музыка для ушей, звонкий, заливистый, чистый… В этом вопросе Джеймс считал, что его видящий людей насквозь друг был слеп. Ну с чего бы Эванс объявлять им бойкот и всячески демонстрировать, будто их шутки не веселы? В чувстве юмора, ни своём, ни тем более Сириуса — главного его товарища по проделкам, Джеймс не сомневался ничуть.

Кроме того, Эванс была невероятно красива. По-своему, совершенно не похоже ни на одну из прекрасных благородных дам, чьи портреты он имел удовольствие наблюдать, слушая бесконечные рассказы отца о предках. Нет! Лили была просто ослепительной! Он даже не понимал, как только не замечал этого раньше! Как мог быть настолько слеп на младших курсах?!

Несмотря на все несомненные прелести Лили Эванс, она обладала одним жирным минусом. Вернее, тощим. Носатым. Сальноволосым. Таскающимся за ней хвостиком.

Никто в Хогвартсе, а Джеймс тем более, не понимал этой дружбы. У него, если уж совсем прямо, вообще не укладывалось, как можно дружить с мерзким Нюниусом. Даже немного сочувствовал слизеринцам, вынужденным делить с ним комнату. Те, кстати, вроде бы не обременяли себя его компанией за пределами факультетского стола. Может, Снейпа и в Слизерине держали на расстоянии? Кто бы согласился спать с ним в одном помещении? Может, он там ночевал не в самой спальне, а на коврике перед дверью в неё? Мысль об унизительно скрючившемся на полу Снейпе заставила Джеймса довольно ухмыльнуться.

И всё же, почему Эванс позволяла Нюнчику общаться с ней? Почему его, Джеймса, блестящего игрока в квиддич, харизматичного весельчака и любителя приключений, она отталкивала, а с этим слизеринцем сидела на совместных занятиях и в библиотеке? Почему шутки Мародёров встречала нарочито-холодными взглядами, а на короткие реплики этого сальноволосого ублюдка частенько тихо хихикала? И сама шептала ему что-то во время занятий, на что Нюнчик, естественно, не смеялся, но не сдерживал короткой, уродливой, как и он весь, улыбки?

Что находила Эванс в нём? Этим вопросом, как он знал, задавались даже её ближайшие подружки — Маккиннон и Оакби.

Естественно, им задавался и он сам. Вслух, в факультетской спальне. И Ремус начинал отвечать на его, по сути, риторический вопрос. А он был именно таким: терпеливо раз за разом растолковывал ему, подбирал аргументы, даже каким-то невероятным образом находил в Нюнчике — Нюнчике! — сильные стороны, да так искусно, что Джеймс даже начинал на сотую долю понимать Эванс, а сам Джеймс с таким же упорством раз за разом всё забывал. И в итоге те разговоры так ни к чему и не приводили.

Впрочем, в ситуации с Нюниусом Снейпом всё было не так запущенно. Джеймс с радостью отмечал, что последние месяцы почти и не видел, чтобы эта колоритная парочка — слизеринец и гриффиндорка — проводили время вместе. И в поезде Нюнчик ехал один и с крайне кислой рожей. Хотя… иных за ним особо и не водилось.

В поезде… Джеймс самодовольно ухмыльнулся своим мыслям. То, что он сумел провести своего во многом отвратительно внимательного и предусмотрительного — что частенько срывало Мародёрам замыслы — врага, до сих пор вызывало в нём приступ необъяснимой… гордости? Да, наверное, именно её.

В день отправки Хогвартс-экспресса Джеймса посетила гениальная в своей простоте мысль. К сожалению, сделала она это слишком поздно. Стоило им, всей компанией заглянувшим в купе к девчонкам-сокурсницам, выйти оттуда и закрыть дверь, невероятный замысел зародился в его голове! Мысль, что он не увидит Эванс, предмет своих грёз и счастливых чаяний, целых два месяца, не просто удручала. Она буквально убивала. Но именно в то мгновение, когда, казалось, настал момент разлуки, Джеймс понял: им вовсе необязательно расставаться! Ничто не мешало ему приехать к ней на каникулах!

Вернее, кое-что всё-таки мешало. Джеймс совершенно не представлял, где искать Эванс. Она пару раз упоминала в гостиной название своего городишки, но тот был таким маленьким, и случалось подобное так давно, что ему никак не удавалось вспомнить. Естественно, был вариант спросить у её подружек, но те из чувства женской солидарности, причём ужасно извращенного в сравнении с мужским — вот не желают они ей счастья, не желают! — ничего бы ему не сказали. Оставался единственный шанс. И, несмотря ни на что, всё удалось!

В момент, пока Снейп язвительно выплёвывал что-то Сириусу и Ремусу, Джеймс воспользовался его отвлечённостью и наложил на него следилку. И Нюнчик не заметил! Ни сразу, ни после!

Вернувшись домой, Джеймс принялся наблюдать. Реализовав с помощью сложного наговора из старинного тома из семейной библиотеки проекцию карты Англии, он внимательно следил за перемещениями точки. Заклинание было сложным — оно серьёзно истощало, к тому же его собственная реализация, в силу неопытности, вышла немного кривой, но главная задача выполнялась: местоположение Снейпа определялось безупречно. Все, кому было до этого дело, знали, что Эванс и Нюнчик родом из одного города, именно этим он и воспользовался.

Снейп остановился в небольшом городишке — Коукворте. Джеймс решил не спешить убирать заклинание и понаблюдать: вдруг Нюнчик услужливо «приведёт» его прямиком к Эванс. Снейп удивил. В первый же день каникул этот тёмный маг-недоросток отправился не куда-нибудь, а в Лютный переулок. Джеймс даже пожалел, что магические колдокамеры не фиксируют магические же проекции. Такой упускался компромат!

Визит оказался не единственным. На следующий день, проснувшись, Джеймс отметил невообразимое: с самого утра Снейп уже был там же! Окончательно убедившись в своих соображениях о тёмных делишках Нюниуса, Джеймс продолжил наблюдения.

И был вознаграждён. Вечером того же дня враг отправился на прогулку по родным кварталам. А вот следующим, снова после целых суток в Лютном переулке — Джеймс уже не понимал, можно ли верить карте: чем Снейп может заниматься там так долго? — отправился в тот же район и остановился в одном доме. Нельзя было с уверенностью заявить, что это был именно дом Эванс — Нюнчик вполне мог пойти к другим знакомым или родственникам, если у него такие были, — но Джеймс охарактеризовал его именно так и поспешил зафиксировать адрес. И с чувством жгучей ненависти ревностно наблюдал, как Снейп сидел там аж до десяти вечера, не смея даже лечь спать, пока Нюнчик не оставит Эванс одну.

На четвертый день проекция погасла — Джеймсу просто не хватило сил её поддерживать. Да и мама начала беспокоиться из-за его бледности, не хотелось волновать её лишний раз.

Когда данные были получены, можно было приступать ко второй части плана. Джеймсу почему-то не хотелось ехать к Эванс одному. Он не мог объяснить себе этого страха, но ощущал его ужасно отчётливо. К тому же из этой поездки могло выйти замечательное приключение!

В общем, совершенно естественно, что он предложил своим друзьям составить ему компанию. Питер согласился с лёгкостью. Сириус на приглашение откликнулся с энтузиазмом. Джеймс знал, что друга не столько привлекала возможность свидеться с Эванс, сколько вероятность пересечься со Снейпом: естественно, не намеренно, а по стечению обстоятельств — вдруг повезёт? И всё равно он радовался поддержке Бродяги.

С Ремусом была беда. Вначале Джеймс деликатно дожидался, пока пройдёт полнолуние, чтобы не предлагать Лунатику зря. На это ушло ни много ни мало — полмесяца. А когда он всё же предложил — Ремус отказался. И во второй раз. И в третий тоже. Утверждал, что хочет провести время с семьёй. Что сильно занят учёбой. Потом искренне написал, что не хочет портить отношения с Эванс. Джеймс последнюю его отговорку не сильно понял. Чем бы Эванс быть недовольной?

Затем Ремус превзошёл самого себя: принялся убеждать Джеймса, что эта затея не ведёт ни к чему хорошему. Чуть не дошло до того, что тот и сам почти одумался. В итоге решено было оставить друга в покое, пока тот не сорвал все их планы, и ехать втроём. Тем более не за горами уже было следующее полнолуние.

Пока Лунатик тянул резину, Пит уехал на неделю к каким-то дальним родственникам. Да и Бродягу родители не спешили отпускать бродить по белу свету, заставляя безвылазно сидеть дома за изучением истории благороднейшего и древнейшего рода. Истории весьма длинной, если не сказать — бесконечной.

В итоге поездка откладывалась. Джеймс уже готов был просто сорваться в одиночку. Слишком тянула его неведомая сила к Эванс. И всё же он держался. Не дело это — сдаваться на полпути. Вернётся Хвост, вырвут они Бродягу из мерзких лап его мамаши — и отправятся все вместе! А пока оставалось лишь ждать, сгорая в предвкушении встречи.

Ещё одна неделя без Лили пролетела для Северуса практически незаметно. С матерью они больше не поднимали опасную тему, измывательства над бундимуном Северус, в конце концов отчаявшийся, забросил. Впрочем, это была не единственная причина его капитуляции.

Египетские ингредиенты, не в пример домашнему вредителю, оправдали все возлагаемые на них надежды и даже больше. Достаточно, как ему показалось, наловчившись с ними, Северус, на свой страх и риск, принялся за работу над «Дыханием Исиды». И пока всё шло довольно гладко, лишь единожды он отошёл от изначального рецепта: добавил свой излюбленный жест — зигзагообразное помешивание — после добавления лепестков олеандра и чешуи гюрзы, вовремя сообразив, что без этого зелье слишком сгустится.

Вообще методики египетских мастеров существенно отличались от приёмов их британских коллег. Людям Кемета размах был свойственен не только в архитектуре. В алхимии они предпочитали соединять ингредиенты в отдельных сосудах и в нужный момент добавлять в котёл именно смесь. Предполагалось, что в последней компоненты были перемешаны максимально равномерно. Для выполнения этой невозможной задачи Северус все перерывы между добавлением ингредиентов, которые тоже были несоизмеримо длинными, сперва с остервенением нарезал и толок, а потом доводил себя до изнеможения от волнения, постоянно помешивая полученную смесь в стремлении добиться наилучшего результата. Надо ли упоминать, что его состояние усугубляло то, что в процессе он совершенно забывал использовать чары для проветривания?

Очухивался юный исследователь, лишь когда срабатывал Темпус, сигнализирующий, что пора укладываться спать. Тогда, накладывая стазис и гася горелку под котлом, он осматривался и обнаруживал себя в затуманенной комнате. К слову, от обилия влаги вскоре на потолке стала концентрироваться плесень — немагический собрат его бундимуна, на сбор гноя которого, кстати, почти не хватало ни времени, ни желания, ни сил.

Работа странно дисциплинировала. Прошлым летом Северус спокойно позволял себе ложиться в три часа ночи и вставать к двенадцати. Сейчас же он буквально загонял себя — так не хотелось отрываться от своих собственных изысканий! — в постель не позднее полуночи. А вставал около шести — как раз хватало времени, чтобы собраться, протолкнуть в глотку жалкое подобие завтрака, аппарировать с матерью и дойти до аптеки.

Куда поразительнее его успехов с расписанием было то, что он этим летом ел не в пример лучше обычного. Нет, естественно, питался скудно, лишь тем, что подавали дома — а в Паучьем тупике ни завтраки, ни обеды, ни ужины не могли похвастаться своей изысканностью, даже если бы такие абстрактные понятия, как приёмы пищи, вообще могли разговаривать, — но с необычной для него регулярностью. Ужины иногда всё же пропускал, если отец возвращался домой раньше обычного, но тем не менее… Не свойственное ему поведение объяснялось тем, что Северус быстро осознал, что на голодный желудок долго не работается. Не работать он не мог, и, получается, не есть — тоже.

Крауден в некоторых вещах становился воплощением непрошибаемого идиотизма, завернутого в консерватизм. Пытаться что-то до него донести было всё равно что пробовать достучаться до горного тролля — одинаково бесполезно и чревато ударом чем-то тяжёлым по голове. К слову, в один из дней Северусу даже представилась возможность опробовать свою черепную коробку на прочность: пребывавший в особенно скверном расположении духа начальник, разгневавшись, запустил в него банку и, не пригнись Северус вовремя, непременно бы попал.

Единственное, где лелеявший традиции аптекарь позволил ему хоть сколько-то реализовывать реальные возможности своего разума — а Северусу казалось, что варил по рецепту он полностью механически, — Крауден натащил в лабораторию порченых ингредиентов, которых, к слову, оказалось не то чтобы мало, и велел спасать положение. В общем, шить шёлковый кошелёк из свиного уха⁽¹⁾.

Нет, конечно, Северус, в начале своего пути периодически обманываемый недобросовестными продавцами — своим нынешним начальником, к слову, в том числе, — или просто скупавший по дешёвке испорченные редкие ингредиенты, неплохо научился модифицировать самые разные зелья в подобных целях. Но всё же…

Уж с собой он мог быть честным: с тем противоядием он серьёзно рисковал! Несмотря на врождённое чутьё, Северус всегда предпочитал импровизации скрупулёзные алхимические расчёты: куда предпочтительнее было потратить лишний часок-другой, поломать голову над формулой, чем потом сокрушённо качать ей же над опустошённым Экскуро котлом, гадая, когда удастся добыть ингредиентов на следующую попытку…

Несмотря на все доводы разума, Северус продолжал рисковать. И делал это с завидной регулярностью, в том числе в собственной лаборатории, даже с самыми дорогими ингредиентами. Просто потому, что вся магия зельеварения заключалась не в цифрах, а в процессе. Фортуна пока ему благоволила, и оставалось лишь гадать, когда этой коварной вертихвостке взбредёт в голову от него отвернуться.

В «Фениксовых слезах» подобрать в процессе варки необходимую пропорцию и количество помешиваний удавалось с первой, максимум — второй попытки, и лишь пару раз Северус усаживался за расчеты прямо за лабораторным столом: всё-таки наобум готовить снадобье почти полностью из пересушенных, отсыревших или вовсе неверно законсервированных ингредиентов было бы опрометчиво. Тем более когда речь шла о лечебном составе.

Задерживался Северус в таких случаях значительно, но Краудену до того не было никакого дела. Он больше не заходил в лабораторию, что определённо радовало юного зельевара: работать под чужим наблюдением было некомфортно.

Увы, платил начальник за результат, а не за проведённые над котлом часы. Северус, впрочем, не сильно возмущался. Ему остро нужны были деньги, и он отлично понимал, что за милую душу — даже имейся у него таковая — никто их ему не даст. Так что парень добросовестно и в большинстве своём молча выполнял все поручения, даже когда к вечеру от усталости начинало мутнеть сознание.

Лили возвращалась в среду утром, но, по понятным причинам, Северус отправился туда лишь вечером того же дня. Раньше это всегда становилось для него событием: с самого раннего утра он садился на крыльце её дома и, игнорируя настороженные взгляды соседей, сидел, с нетерпением дожидаясь появления на горизонте знакомого «Остина». Потом помогал Эвансам разгружать машину, так же не обращая никакого внимания на недоверчивые взоры и язвительные фразы, коими одаривала его Петунья, а затем уводил Лили на долгую-долгую пешую прогулку, на которой они успевали обсудить всё, что произошло с ними за эти длинные для обоих недели. Что-то ему подсказывало, что в этом году всё будет иначе.

Северус несколько волновался о том, как встретит его Лили. Волновался даже больше необходимого, но предпочитал эту реакцию не анализировать. Если она в первый же день отметила, что пришёл он во второй половине дня, изменив своим привычкам, то что уж говорить сейчас, когда он нарушил уже их общую традицию? Что, если подруга начнёт его расспрашивать? Как отвечать? Как врать, как увиливать?

Северус всё ещё был свято убеждён, что Лили его работа совершенно не касается. Но как долго ещё он сумеет скрываться? И что будет, если в один момент не справится с этой задачей?

Несмотря на все эти страхи, нажимал на дверной звонок Северус с чувством радостного предвкушения. Нет, каким бы он ни был мизантропом, он чертовски соскучился по живому общению! С матерью они почти не разговаривали — не о чем было, а обмен репликами с Крауденом, в большинстве своём пренебрежительно-уничижительной на отстраненно вежливую, за него счесть просто было нельзя.

Встреча с Эйданом и Малкольмом была, конечно, более чем живой, но тот день он, как мог, старался не вспоминать вовсе. А особенно окончание того дня.

Открыла ему Лили. Вопреки всем опасениям, она широко ему улыбнулась:

— Привет, Сев! Рада тебя видеть!

Он невольно почувствовал, как его губы, совершенно неподвластные его воле, растягиваются в ответной улыбке.

— Привет! Я… тоже.

Он не мог сказать большего. Никогда не мог. Но Лили, кажется, это было и не нужно.

— Подожди минутку, я обуюсь, и пройдёмся, хорошо?

Северус кивнул. Лили, не закрывая дверь — вечер был тёплый, — опустилась на тумбочку в прихожей и стала шнуровать кроссовки. Северус прислонился к косяку и на секунду прикрыл глаза, думая о том, как же устал, и осознавая, что никогда в этом не признается. Никому.

Наконец Лили обулась, и они вышли на улицу. Северус мысленно возблагодарил небо за то, что за это время ни один из её родителей не вышел с ним поздороваться.

Лили заговорила, лишь когда они отошли от её дома ярдов на пятьдесят. Северус мысленно определил это расстояние как минимальное, на котором можно начинать общаться, не рискуя быть подслушанным Роуз-«в-каждой-бочке затычка»-Эванс. Именно поэтому у Лили в гостях он старался никогда не говорить о личном. Да и вообще ни о чём, кроме учёбы.

Начала подруга с того, чего следовало ожидать и чего Северус ждал с ужасом.

— Я думала, мы увидимся утром, — проронила она. — Как всегда.

— Я просто не рискнул ошиваться около твоего дома, пока там Петунья, — выдал он первую пришедшую в голову отговорку. — Она бы меня точно согнала с ваших ступенек.

— И ты бы не пережил такого унижения, — засмеялась Лили. — Сев, я охотнее поверю, что ты всё утро варил и не хотел отрываться от процесса, так как что-то придумал. Ну правда, чем ты занимался?

«Работал».

— Ты раскрыла меня. — Северус поднял ладони в жесте полной капитуляции. — Именно так всё и было.

Лили хихикнула.

— Ну ладно, допустим. Чем занимался тут без меня?

— Да ничем таким… Читал. Экспериментировал. С египетскими ингредиентами — помнишь, я рассказывал?

В другой ситуации Северус не стал бы напоминать ей о диалоге, случившемся у них в Хогвартс-экспрессе, но тайна, что он оберегал, сейчас была куда страшнее их давнишнего спора о его сомнительных интересах.

— О, помню. И как?

Всего минут десять ушло у Северуса на то, чтобы рассказать Лили о части своих изысканий, тщательно избегая любых упоминаний двух проектов — естественно, заказа Малфоя и духов, которые он хотел сварить уже сейчас и подарить ей на день рождения. Или на Рождество, если вдруг к январю придумает что-нибудь более стоящее.

— А что с тем дурацким порошком? — спросила в один момент Лили.

— В том-то и дело, что дурацкий он! — фыркнул Северус. — Я попробовал с его помощью повысить эффективность стандартного обезболивающего тоника — бесполезно. Попробовал то же проделать с настойкой растопырника — тоже. В успокоительном лишь…

— Как ты проверял тоник и настойку, Сев, позволь узнать?

Северус чуть помедлил, прежде чем осторожно, взвешивая каждое слово, начать:

— Ну, как ты знаешь, суть эксперимента часто заключается в методе проб и ошибок. А результат эксперимента проверяется с помощью…

— Сев, хватит! — остановила его подруга от дальнейших мудрёных фраз. — Что ты с собой делал?

— Да ничего такого! Палец порезал, и всё, это же почти как бумагой…

— Настойку растопырника ты тоже на порезанном пальце тестировал?

— А почему бы и нет?

— Может, потому, что ты — ты, Сев, и не кто иной! — объяснял мне, когда нам было лет по десять, что она помогает лишь от магически обусловленной боли? И, может, потому, что это знает любой второкурсник?

— Ты слишком высокого мнения о людях, они редко утруждают себя использованием мозга.

— А ты Сев, в свою очередь, совершенно игнорируешь чувство самосохранения! Ну это же опасно! Вдруг ты не сможешь помочь себе сам, что тогда?

— Тогда обо мне, вероятно, напишут в «Пророке».

— О да, — захихикала Лили, — «молодой зельевар, в самом расцвете сил, пал жертвой собственного безумия». Но, Сев, будь осторожен. — Лили мигом посерьёзнела. — Ты же не бессмертен.

— Это ненадолго, — ухмыльнулся Северус. — Поверь, по окончанию Хогвартса я либо спишусь с Фламелем, либо самолично посвящу себя всего алхимии, и тогда уж…

— Даже изобрети ты собственный философский камень, Сев, я сомневаюсь, что он бы тебе помог. Ты слишком неугомонный.

Северус улыбнулся, молча соглашаясь с её доводами. Действительно, целая вечность одиночества в лаборатории — это, конечно, мечта, но без доли риска ему быстро всё наскучило бы.

— Ладно, а как у тебя прошли эти недели? — спросил в свою очередь Северус. Даже удивительно, как это она сама до сих пор об этом не заговорила?

— Ну уж нет, Сев, так просто ты от меня не отделаешься! — Лили скрестила руки на груди, чтобы дополнительно продемонстрировать ему твёрдость своих намерений. — Пока ты не признаешься, как проверял настойку, я ничего тебе не расскажу!

Приставучая, неугомонная… И такая невозможно своя. Никому, кроме неё, по сути, не было никакого дела до его экспериментов. И не будет, пока он не станет хоть кем-то.

Всем было абсолютно плевать на его здоровье. Возможно, матери тоже. Её не заботило, чем Северус занимается, пока он жив и относительно цел. Именно поэтому настолько дорого ему было, казалось, искреннее волнение Лили.

И оттого ещё сложнее было нести на себе бремя тайны, постыдного секрета, который он не мог раскрыть даже ей. И которых с каждым днём, с каждой прочитанной им книгой, с каждым опробованным заклинанием становилось больше.

Эта конкретная тайна не была такой уж страшной и, как считал Северус, совершенно не важной, так что, раз уж Лили это настолько интересно, почему бы не рассказать? Но сперва…

— Что ж, раз уж ты благосклонно решила не мучить меня своими рассказами, грех этой возможностью не воспользоваться, — усмехнулся он. — Как раз хотел с тобой обсудить, у нас же в эссе для Кеттлберна поднимается вопрос…

— Я тебя сейчас просто убью.

Северус рассмеялся, впервые за эти недели. Мерлин, как же хорошо!..

— Прозвучало бы внушительнее, достань ты хотя бы палочку. Или будь ты совершенно другим человеком. Я прекрасно помню, как ты чуть ли не рыдала на первом курсе, когда нам Макгонагалл трансфигурировала кролика из свечи, а потом обратно превратила его в свечку. Тебе слишком свойственно сострадание, ты просто не способна…

Договорить ему не дали. Лили нагло начала тыкать его пальцами в живот, как в детстве, удивительно метко попадая в болевые точки, заставляя скручиваться. Потом перешла на кулаки. Уже не так шутливо: она явно вознамерилась доказать ему ошибочность его суждений.

Северуса ситуация забавляла, и он не мог сдержаться: хохотал. Подругу это лишь подзадоривало. И пусть ему было практически не больно — слишком её толчки были незначительны по сравнению с тем, что ему случалось терпеть, — вскоре пришлось утихомиривать подругу.

— Сев, ты просто… — Лили наконец отошла от него и начала вертеть руками, словно надеясь в воздухе поймать нужное слово.

— Ты правда считаешь уместным обвинять меня, после того как сама побила? — Северус постарался состроить максимально невинное выражение лица, хотя уголки губ так и норовили расползтись в ухмылку.

Лили буквально задохнулась возмущением. А потом в её глазах зажёгся такой неистовый огонь, что Северус понял: лучше кончать прикалываться. С сожалением пришлось прекратить: хотя дразнить подругу было до безумия приятно, Северус понимал, что риск перегнуть палку слишком велик.

— Да ладно, Лили! Я использовал Унда Арденс⁽²⁾.

Лили побелела.

— Ты совсем обезумел, Сев?! — ужаснулась она. — Это же… Это…

— Лили, ты не хуже меня понимаешь, насколько просто это лечится. Ну правда. А как ещё ты предлагаешь мне проверять обезболивающие средства? Ловить крысу, отрезать ей лапу, наносить настойку и анализировать, на сколько децибел тише она визжит после последнего этапа? И то тут вероятна погрешность: это существо вряд ли в полной мере будет осознавать всю важность достоверности её реакций и пищать просто от ужаса.

Перспектива подобных измываний над ни в чём не повинным грызуном напугала Лили ещё больше. Эта поразительная жалостливость странным образом нисколько не мешала ей на уроках зельеварения — те же крысиные хвосты она абсолютно равнодушно бросала в котёл, видимо и не задумываясь о созданиях, которые их потеряли.

Пару минут они шли молча. Северус ждал упрёков в излишней холодности, жёсткости. Новых слов о его бесшабашности. Но Лили молчала, хмурилась и напряжённо о чём-то размышляла. И Северус старался ей не мешать, дожидаясь, пока она заговорит.

Этого всё не происходило, и он сам не понял, как задремал. Прямо на ходу. Прямо с открытыми глазами. Это не было сном в полной мере — просто сознание заволокло густой пеленой, голова потяжелела, в уши словно засунули вату. Мир потускнел, затих. Шум немногочисленных автомобилей, голоса людей вокруг — всё казалось бесконечно далёким. Мысли не собирались в кучу. И шёл он уже на автомате, ноги передвигались сами собой.

Такие приступы сонливости настигали его в последние дни и дома, во время работы над котлом, но в такие моменты он неизменно одёргивал себя, а если не помогало — прибегал к помощи бодрящего. Потому что ему необходимо было доделать состав для Малфоя. Как можно скорее. Лето не вечное — в Хогвартсе не будет столько времени на все изыскания; кто знает, сколько будут задавать учителя в предверии экзаменов? Только почему-то выходило, что и на каникулах времени не хватало ни на что…

— Сев, ты в порядке? — Знакомый голос мягко вытянул его из пространства между мирами.

Северус тряхнул головой, прогоняя морок.

— В полном, Лили. Прости, ты что-то говорила? Я задумался…

— Пока не говорила, — Лили смотрела на него встревоженно.

— Может, тогда расскажешь о поездке?

— Я не могу поверить, что ты всерьёз об этом просишь, — фыркнула она. — Это же тебя «мучает»! Или ты подался в мазохисты?

— Если и так? — пожал плечами Северус. — Ну так что?

— Мне очень понравилось… — начала Лили, но голос её был не таким оживлённым, как обычно. — Бабушка — просто чудо. Мы с ней гуляли каждый день. Там так красиво… Я немного зарисовывала, если придёшь — покажу. Хотя, конечно, живопись этого не передаёт, либо я такая бездарность… Ну неважно. Удивительный город! Ты обязан когда-нибудь его увидеть! А ещё я набрала тебе ракушек — думаю, некоторые из них могут подойти для зелий. Ну, по крайней мере, я надеюсь.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Северус. Ему было приятно, что она думала о нём. Даже мелькнула мысль, не подарить ли ей духи прямо на следующей встрече, но он её отогнал. Это было бы слишком. Да и для этого пришлось бы полностью отложить «дыхание» и всё время посвятить такой глупости… Не в этот раз.

— Ну а вообще я прекрасно отдохнула. Вязала, читала, общалась с бабушкой… Знаешь, я вначале думала, что без Петуньи мне будет скучно, а в итоге оказалось, что так даже в какой-то степени лучше. Спокойнее. Но тут уж она не даст мне скучать — мы уже успели поссориться.

— Не удивлён, — прокомментировал Северус.

— Ну естественно! — улыбнулась Лили. — А, кстати: я написала то эссе!

С этими словами она вытащила из своей сумочки, которую часто брала на летние прогулки и вешала через плечо, свиток пергамента, перевязанный жёлтой лентой. Северус принял его без особого интереса — он успел уже забыть про тот глупый уговор.

— Жду твою критику! — ухмыльнулась Лили.

— Звучит так, что ты там специально наделала ошибок, — фыркнул Северус.

— Может, и так… — озорно хихикнула она, останавливаясь и запрокидывая голову.

Северус тоже поднял глаза к небу. Догорал закат, на бескрайнем полотне, имеющем сейчас малиновый цвет, загорались первые едва заметные звёзды.

— Красота… — протянула Лили справа от него.

Северус перевёл взгляд на неё. Она мечтательно улыбалась, не отрывая взгляда от небес. Черты лица казались ещё мягче обычного в вечернем свете, глаза оттенялись…

Он буквально заставил себя вновь посмотреть вверх, выше.

— Да, красота, — тихо согласился он, уже и сам не совсем понимая, что имеет в виду, и мысленно кляня себя за это непонимание.

Стемнело совсем скоро. Какое-то время ещё они походили по её кварталам. Лили разговорилась и теперь рассказывала ему о десятках знакомых её бабушки, которые ежедневно ту навещали и с которыми Лили довелось пообщаться. Тема была невозможно бесполезной, но подруга говорила с таким запалом, что Северус вникал и даже переспрашивал.

Прощаясь, они договорились встретиться завтра для учёбы. Северус проводил подругу до дома, нехотя поздоровался с вышедшей на шум миссис Эванс и весьма охотно распрощался. Перед сном закончил очередной этап снадобья, обработал и упаковал партию гноя бундимуна и лишь тогда позволил себе отдаться в объятия донимавшей его весь вечер усталости.

1) Английская пословица «you cannot make a silk purse out of a sow's ear» дословно переводится как «из свиного уха шёлковый кошелёк не сошьёшь».

Тут автор её перефразировал и использует в значении «делать невозможное».

Вернуться к тексту

2) Авторское дополнение к канону. Unda Ardens переводится с латыни как обжигающая волна. Автор представляет, что оно оставляет ожог, боль от которого накатывает волнами и с каждым разом усиливается.

Вернуться к тексту