ЗАПЕРТАЯ ПОЛКА № 3 (в шкафу рядом с омутом памяти) (джен)

* * *

Мы стоим на перроне, возле двери в вагон «Хогвартс-экспресса», и молчим. Не разговариваем молча, а молчим молча.

А вслух-то очень даже разговариваем. Если посмотреть со стороны, все нормально, даже трогательно. Обычное прощание старшекурсницы с отцом перед учебным годом.

— Папа, не переживай, — говорит Луна. — Я же подготовилась. Я все сдам. Это же не ТРИТОНы, так, просто аттестация за пропущенный семестр. Ерунда.

— Конечно, ты все сдашь, — говорю я. — Я и не думал переживать. Ну, разве что самую малость.

— Мне пора, скоро отправление, — говорит Луна.

Я ее обнимаю — но даже в этот момент не чувствую и не слышу ее по-настоящему. Она молчит.

Она молчала два месяца лета — пока подолгу смотрела в окно, пока убирала на чердак свои картины, пока шарахалась от каждого появления почтовой совы на горизонте, пока повторяла вслух параграфы из учебников, пока тренировала новые заклинания оттуда, пока спрашивала, какой чай я буду, рассуждала о погоде, поддерживала светскую беседу с Лесли или бормотала во сне.

Я больше не мог выносить это молчание и предложил:

— Давай я начну тебя учить? Ты всегда хотела…

— Отлично. Давай, — ответила она спокойно.

Мы стали заниматься. Я дал ей книги — те, что нельзя было хранить в библиотеке вместе с остальными. Те, что были спрятаны в специальном саквояже, закрытом на замок и задвинутом в чулан. Я дал ей свои статьи. Мы каждый день практиковались. Пытались практиковаться. Она прилежно читала и учила записанное буквами на бумаге и пергаменте, пересказывала мне содержание и принципы действия, но, когда доходило до практики, у нее ничего не получалось. Ее это совершенно не расстраивало и даже, кажется, вообще никак не затрагивало.

— Наверное, завтра получится, — абсолютно ровным голосом говорила она, убирала палочку, закрывала книги и продолжала молчать…

Поезд издает пронзительный гудок. Луна машет мне рукой из окна вагона.

— Улыбнись! — мысленно прошу я. — Ну улыбнись же! Ты всегда улыбалась в этот момент.

Поезд трогается, она машет мне снова и утыкается в книгу.

На той волне в моем сознании, где она присутствовала едва ли не с первой секунды своего появления на свет, стоит оглушительная, плотная, звенящая тишина.

* * *

Тебе нужно произнести то, что ты произнести не можешь. Не должен, не хочешь, не имеешь права. Но обязан. Ты скован обещанием и Непреложным обетом одновременно, ни одна из сторон не оставила тебе выбора.

Он специально так встал. Спиной к открытому краю смотровой площадки. Можно обойтись даже без заклинания. Ему достаточно просто сделать шаг назад, но правила игры требуют другого. Убийцы. Жертвенной крови на алтаре. Тебя.

Палочка впервые в жизни не хочет тебе подчиняться. Она на это не подписывалась. Она видит тебя насквозь: ты до последней доли секунды не веришь, что действительно решишься выдавить, выплюнуть эти слова изо рта.

— Авада кедавра!

Он нелепо взмахивает руками, шатается, взгляд мутнеет. Сразу становится остро понятно, насколько он старый. Как он устал. Он отступает, делает этот шаг назад — свой последний шаг — и медленно, тихо летит вниз, вдоль всей Астрономической башни, до самой земли. Его жизнь окончена. Твоя тоже. Но он теперь отдохнет, а ты…

А ты знаешь, что сейчас проснешься. Это один из твоих повторяющихся кошмаров, ты выучил его наизусть. Сейчас картинка погаснет, ты откроешь глаза, рывком сядешь в кровати и будешь долго и тяжело дышать, удивляясь, что этот навык все еще тебе доступен. Так было уже десятки раз. Потом Тоби Смит вспомнит, кто он такой: фармацевт в деревенской аптеке. И пойдет составлять сборы и толочь в ступке ингредиенты для порошков…

Картинка гаснет, но вспыхивает снова. И ничего не закончилось, ты все еще на смотровой площадке Астрономической башни. Только теперь там нет ни Дамблдора, ни Пожирателей, ни Драко Малфоя. Там есть только она. Светловолосая, полупрозрачная, невесомая тень. Луна Лавгуд. Ты не произносишь это имя наяву ни голосом, ни в мыслях. Нельзя. Больше нельзя. У вампиров хороший слух.

Но она стоит там же, возле открытого края — не спиной, а лицом туда, к бездонной пропасти. И ей достаточно сделать просто шаг вперед. Тебе нельзя прикасаться к ней. Если ты прикоснешься, ты поглотишь остатки ее света. Ты и так уже навредил достаточно. Но если ты ее не остановишь (больше ведь некому, тут больше никого нет!), она сделает шаг.

Я пытаюсь пробиться через вязкий воздух, приблизиться. Она не должна стоять на этом краю… Мерлин, пусть она отойдет! Кто-нибудь, уведите ее оттуда! Но я не могу пошевелиться, как будто яд Нагайны снова лишил меня возможности двигаться.

Когда я все-таки наконец просыпаюсь, Тоби Смит никак не может вспомнить, кто он такой и как здесь оказался. Тоби Смит не фармацевт, не зельевар, не убийца и не герой, он просто медленно, тихо летит вниз, вдоль всей своей ядовитой жизни, до самой земли.

Этот сон впервые пришел в начале сентября. До этого, летом, мы с Джеком развели бурную деятельность, ремонтировали, красили, ездили в город насчет поставок медикаментов, заказывали новую вывеску, отмывали окна аптечного помещения, примыкающего к дому. Джек в трезвом виде оказался вполне… полезным. Звезд с неба не хватал, но очень скоро сообразил, что и как, и смог взять на себя практически всю организацию работы. Нанял мистера Джефферса с его грузовичком — раз в месяц они договорились ездить за пополнением запасов на какой-то специальный аптечный склад (и всю дорогу трещать без умолку, конечно). Мне осталась только практическая часть — препараты, которые я делал вдобавок к обычным магловским. Благо трав и разных других растущих, ползающих и прыгающих ингредиентов в окрестностях деревни было на все случаи жизни.

Честно — я увлекся. Это как будто было работой, но как будто и не совсем. Это давало возможность существовать, даже что-то зарабатывать, загружало голову и забирало физические силы по полной — так, чтобы не думать ни о чем. То есть вообще ни о чем. Разве что о половине стакана виски после рабочего дня.

Когда истек месяц моего проживания в комнате над пабом, я снял комнатку у Джека на втором этаже. (Миссис Транч вздохнула с облегчением: пока я занимал единственное помещение под сдачу, заплутавших туристов было некуда девать, приходилось пристраивать их на ночлег к кому-то из жителей — разумеется, небесплатно, — а жителям мог понравиться неожиданный и легкий заработок.) В доме пустовало несколько комнат, для одного Джека избыток места просто зашкаливал. И ему явно было очень одиноко. Так что он только обрадовался. Очень скоро я обнаружил, что Люси оборудовала себе не то чтобы полноценную лабораторию, но что-то вроде того. Там она делала свои снадобья. Там занялся этим и я. К тому же я получил возможность худо-бедно делать лекарства для себя: тело порой очень доходчиво напоминало, что за последнее время ему довелось пережить разнообразные неприятности.

А потом пришли эти сны. И больше не уходили.

* * *

Блокнот я проверял сначала два раза в сутки. Потом каждое утро. Потом раз в два-три дня. Примерно до середины он был заполнен нашей с Луной давней перепиской. Два года на тот момент прошло после гибели Селины. Луна поступила в Хогвартс. Лесли появлялся изредка, у него были какие-то свои дела. Я впервые за много лет остался один в пустом доме — со своими книжками, колбами, репутацией, временем и пространством. Не знаю до сих пор, кому были нужнее все эти смешные фразы и рисунки — маленькой Луне или мне самому. Кого больше спасали нарглы, морщерогие кизляки, бундящие шицы, брокусы, гелиопаты, еле-еле-фанты и мозгошмыги, которых мы тогда самозабвенно придумывали друг другу вечерами: я — в своей лаборатории, она — у камина в когтевранской гостиной. До середины блокнота странные звери, не существующие для всего остального мира, совершенно точно и на сто процентов существовали для нас двоих.

Теперь Луна молчала. Блокнот тоже молчал. Дальше были только пустые страницы. Раз за разом. Я пытался работать, но не мог ни на чем сосредоточиться. Вставал до рассвета и уходил собирать травы, но приносил грибы и коренья. Возвращался, раскладывал и развешивал собранное на просушку, потом вспоминал, что нужно было сначала вымыть. Заваривал себе чай, но садился за книгу и забывал про него. Обнаруживал остывшую кружку, заваривал заново — и пил прямо сразу обжигающий и едва потемневший кипяток, не выждав нужные минуты, забывая, о чем только что читал.

В этом доме все сломалось. Все стало не похоже на себя и не равно себе. Все вылетело из своих координат.

Пришла осень, и Луна уехала, собрав свои учебники и оставив другие книги. Она знала, что выносить их из дома нельзя. Но, я уверен, даже если бы было можно, она точно так же сложила бы их аккуратной стопочкой на моем столе. Она очень сильная, моя девочка. Она обязательно справится. Мы все справимся, просто потом, попозже. А пока что мы не справляемся.

Луна писала мне раз в неделю. Она прошла аттестацию, конечно же, ее перевели на седьмой курс. «Папа, у меня все хорошо. В Хогвартсе все время идут дожди, но это красиво. Я учусь, не волнуйся. Луна». Вот и все письмо.

Так проползли сентябрь и большая часть октября. Приближался Хэллоуин. Все мои немногочисленные отдаленные соседи наверняка уже наставили у себя во дворах и за окнами разнообразных страшилищ и исполинских тыквенных фонарей, чтобы те отгоняли злых духов. Я вырезал зубастую рожицу из тыквы величиной с крупную репу и водрузил на подоконник в гостиной. Размер был не важен: отогнать то, что с нами произошло, не сумел бы никакой фонарь. Просто хотелось, чтобы что-то светилось в темноте.

Утром 31 октября я открыл блокнот и привычно пролистал исписанные и изрисованные страницы, привычно ожидая увидеть дальше пустоту.

Четким, знакомым почерком там было выведено: «Ксенофилиус, нам нужно поговорить. Это срочно».

* * *

Ненавижу Хэллоуин… Кто бы знал, как я его ненавижу…

Было еще десять дней до конца октября, а маглы в деревне как с ума посходили. Да это от них самих нужно защиты выставлять, а не от неведомых «злых сущностей», которых они тут все как будто бы боятся! Повсюду теперь красовались клыкастые морды, уродливые существа с оголенными костями, пауки размером с тыкву, тыквы размером с гиппогрифа и драконы размером с… дракона. У магловской гигантомании все же существуют свои пределы. Кое-кто поставил у себя перед домом человеческие скелеты в неестественных для останков позах (я быстро выяснил, что это лишь имитация скелетов, но от этого идея стала выглядеть еще более дикой). Они думают, смерть — это весело? Интересно? Остроумно? Ну-ну. У меня для них плохие новости.

Двадцать девятого раскрашенная самым немыслимым образом и выряженная черт знает кем толпа ужасных детей разного возраста стала слоняться по деревне и пугать прохожих. Говорили, что потом, непосредственно в хэллоуинскую ночь, они будут ломиться в дома и требовать угощений. К тому же на площади перед церковью (помилуй их, магловский бог) планировалось некое костюмированное празднество.

Тридцатого вечером Джек притащил ко мне в кабинет здоровенную выпотрошенную тыкву с вырезанной на ней оскаленной мордой и свечкой внутри и примостил на окно.

Нет, это не вызвало у меня ожидаемого им восторга. Скорее, наоборот.

— Это еще что такое?

— Фонарь Джека, ну! — Он выждал несколько секунд, а когда от меня не последовало никакой реакции, добавил (впрочем, уже не с таким задором): — Ну ты чего, Тоби? Фонарь Джека. Я Джек. Это мой фонарь, смекаешь?

О, Мерлин. Дай мне сил.

— Ты Джек, и у тебя фонарь. Хорошая шутка. Тянет на шутку века.

Я представил, как завтра по деревне будут разгуливать развеселые компании, изображающие «силы зла», как они будут хохотать, скакать и вопить. Такие же бродили по Годриковой впадине, когда… когда… Я больше не мог оставаться посреди этого повсеместного сумасшествия ни минуты. Еще немного — и у меня бы просто взорвалась голова.

— Пойду пройдусь, пожалуй.

Джек, кажется, обиделся, но попытался этого не показывать.

— Ночь на дворе, эй! Темнотища! Вот, хоть фонарик возьми. Да не смотри ты так! Не этот. Обычный, с батарейками… Вот же ты все-таки, Тоби… — Он вручил мне широкую трубку с кнопкой и лампочкой.

Я шел по единственной улице деревни, пока она не закончилась и не уперлась во что-то — огромное и стылое. Я нажал на кнопку так называемого фонарика, в темноту ударил направленный луч. На ржавых петлях, прикрепленных к остаткам кирпичной арки, болталась створка кованых ажурных ворот в два человеческих роста. Второй створки, судя по всему, давно не было. В глубине за воротами виднелось полуразрушенное здание. Мэнор. Когда-то тут жил кто-то очень богатый. Вроде магловского Люциуса Малфоя. Но потом что-то пошло не так…

Вокруг наконец-то не было ни души. Я дошел до развалин, посветил на сохранившиеся окна, на резные тяжелые двери. Зачем-то дыхнул прямо в луч, стало видно, что изо рта идет пар. Было довольно холодно, руки уже начинали леденеть, но я готов был провести здесь и всю эту ночь, и последующие сутки, а то и замерзнуть насмерть, лишь бы не видеть их чудовищного во всех смыслах праздника.

Я выключил фонарик. Темнота мгновенно накрыла и развалины, и ворота, и меня самого. Было очень хорошо и правильно стоять вот так в полной темноте — и не видеть, не слышать, не чувствовать ничего.

Вдруг я краем глаза уловил еще какой-то источник света. Едва заметный, приглушенный, но… Я смотрел и не мог поверить. Этот свет невозможно перепутать ни с чем другим. Здесь?! Откуда?! Зачем чьему-то патронусу забираться посреди ночи в такую глухомань? В деревне точно больше не было магов помимо закопанной в землю Люси — я знал всех жителей в лицо и поименно, их было меньше, чем студентов на каждом курсе Хогвартса. Это был кто-то пришлый, не отсюда.

Я рванул на этот свет. Если увидеть патронуса, если понять, что это за зверь, то… Что тогда? Я не знал. Возможно, я надеялся понять, кто его послал и зачем. Кого или что он ищет.

Но все, что я успел разглядеть, — это распушенный хвост (лисица? енот?) и яркий, ослепительный ореол на сотню футов вокруг, до которого я все-таки успел добежать. И, переступив границу этого ореола, я увидел… что я увидел? Веревку? Как это назвать? Она выхлестывалась откуда-то из моего нутра, как кровь из раны, и тянулась дальше, дальше, туда, куда со всех лап сейчас уносился мой ночной гость. Она дрожала, как натянутая тетива. Она звучала. И светилась — сама по себе, не отраженным светом патронуса. Сильнее. Иначе. Она не была ни темной, ни опасной, она точно не была щупальцем. Она была чем-то. Потом ореол померк — и я вновь перестал ее видеть.

Не помню, как я добрался обратно. Была глубокая ночь. Джек громко храпел у себя внизу. Я постарался подняться тихо, чтобы не скрипеть ступеньками, зажег в своей комнате лампу и извлек из ящика стола блокнот Ксенофилиуса. Меня трясло. Из блокнота на меня смотрели кривоватые, фантастические звери, но среди них не было ни одного с распушенным хвостом и ореолом вокруг.

Неужели я… ошибся? Это возможно?

Мне нужно было знать наверн… Нет. Я не знаю, что мне было нужно. Но я точно не мог проигнорировать произошедшее. Мне нужна была… интерпретация, но сам я не был на нее способен. Мозг отказывался это обрабатывать.

Я долистал до пустой страницы, схватился за первую попавшуюся на столе ручку и написал: «Ксенофилиус, нам нужно поговорить. Это срочно».

До утра я сидел за столом и смотрел на блокнот — пока в конце концов под моей репликой не проступили чернильные буквы: «Северус… слава Мерлину! Где вы?»