Последний Монолит (джен)

…Резко помотав головой, Сидоров вырвался из омута воспоминаний, почувствовав, как в горле у него пересохло. Допил из колбы коньяк и поднялся с места — Разницкий и Клёнов всё спорили о том, что лучше поставить, «Томск» или «Потапов».

— Мужики, — сказал он, — по «Ониксу» я завтра доложу, что вышло. А пока я домой.

Клёнов обернулся на него.

— Ты всё-таки его достанешь?

— Если нужно — то достану, — насупился Сидоров. — Но ничего не обещаю. Вы пока подготовьте, что можно… и не орите друг на друга. Как дети малые. Если директор узнает, сами понимаете. Кранты проекту.

Он бросил взгляд на Разницкого.

— У тебя появился шанс доделать РММ до конца. Не просри.

Уже привычно прощаясь с охранниками на проходной и покидая «Ивдельмаш», Сидоров посмотрел на «Монолит-5», возвышающийся над полигоном завода. Вспомнил, как на правой его стальной ладони они сидели холодной афганской ночью с Харрисоном-старшим и несколькими контрактниками, ожидая боя на рассвете. Механт облетел весь Советский Союз — а теперь они своими силами собирались запустить эту громаду куда-то в далёкий космос, чтобы он никогда не достался партийным мясникам.

Представив, как «Монолит-5», истощая реактор, преодолевает тысячи километров от земли, летит сквозь холод, вакуум и пустоту, к далёким недостижимым звёздам, Сидоров почему-то почувствовал щемящую тоску глубоко внутри. Будто вместо медленной, безвестной смерти он приговаривал своего старого боевого товарища к другой — гордой, но далёкой и одинокой.

«Не улететь ли мне вместе с тобой, старый друг?» — подумал он, и эта идея, что удивительно, не вызвала в нём никакого внутреннего сопротивления.

Кабина механта для космических полётов не предназначена, так что, вероятно, Сидоров просто задохнётся, у него лопнут от давления глаза, а тело превратится в некрасивую кашу, заляпав кожаное пилотское кресло. Но кто увидит, раз «Монолит» на землю никогда не вернётся?

Дома Сидоров оказался около семи вечера. Телевизор и радио включать не стал, в тишине разогрел себе поесть, поужинал, думая о чём-то своём; попил чай из чьей-то чужой кружки (своей он её никак не ощущал), посмотрел немного новости, но всё, что говорили ведущие, влетало в одно ухо и вылетало через другое, так что он быстро сдался. Сел в кресло рядом с телефоном, откинулся на спинку и принялся ждать звонка.

Спина тихонько ныла, колени болели, а глаз до сих пор саднило от удара того мерзавца на остановке. Сидорову, хотя он бы в жизни никому в этом не признался, почему-то стало мучительно стыдно за его несдержанность. Что на него нашло — как последняя пьянь, затевать драку на остановке из-за случайно брошенных слов? Он зажмурился, потерев пальцами переносицу.

Этажом выше послышались приглушённые голоса: кажется, ребёнок вернулся из школы, и мать звала его ужинать, попутно за что-то отчитывая. Слов было не разобрать, но Сидоров всё равно с теплотой вспомнил, как забирал из школы маленькую Настеньку, и как она по дороге рассказывала ему про свои успехи и неудачи.

Настюша Сидорова в какой-то мере унаследовала его характер: тоже за словом в карман не лезла, и лучше ладила с машинами, чем с людьми. Тем большим сюрпризом для отца стал факт того, что в университетские годы у неё появился кавалер — тощий очкастый и застенчивый Вадим Игнатьев, который, так же как и Настя, учился на физико-техническом. А теперь он ей ещё и предложение сделал…

«О чём она вообще думает, — с горечью подумал Сидоров. — Совсем не соображает, с кем жить собирается».

Большая стрелка часов постепенно зашла на цифру «8», — Настя обещалась позвонить примерно в это время. И не звонила. Телефон молчал. Прошёл час, полтора, два — всё ещё молчал. Сидоров с нетерпением ходил по комнате, поглядывая на телефон в напряжённом ожидании. Может, что-то случилось? Может, она забыла? Может быть, обиделась и решила вовсе не помогать? Он уже практически начал всерьёз сердиться, когда в полодиннадцатого телефон разразился писком. Сидоров взял трубку.

— Слушаю.

— Пап, — тихим голосом сказала Настя с того конца, — у меня получилось. Назови адрес — я лечу к тебе.