Комориута (гет)

Чай ждёт у окна.

Старый холм зовёт наверх.

Чёрный хвост молчит.

* * *

Квартал встретил их запахом лака и сырого бамбука.

Улица здесь была у́же, чем в Гионе, и тише. Вывески над мастерскими были простые, без лишних слов: веера, гребни, ремонт сандалий. Люди двигались по делу — никто не стоял просто так, никто не разглядывал прохожих. Рядовой, оставшийся с ними, держался в трёх шагах позади и старался не задевать ножнами стены.

Первые двое мастеров ничем не помогли. Один — пожилой гребёнщик с опилками на рукавах — выслушал описание, подумал и покачал головой. Второй, державший лавку с бумажными фонарями, переспросил про кимоно, уточнил про причёску и тоже развёл руками. Оба отвечали без настороженности: Синсэнгуми здесь воспринимали спокойнее, чем в Гионе, где за каждым вопросом подозревали второе дно.

Третий — худой мужчина средних лет, чинивший у порога раму для ширмы, — слушал дольше остальных. Потом отложил инструмент и вытер пальцы о фартук.

— Я такую не видал, — произнёс он, прищурившись. — Но у Касаги — это зонтичник, дальше по улице, третий дом от угла — жена его на днях рассказывала соседке, что к ним приходила какая-то госпожа. Подробностей не знаю, я чужие разговоры не собираю. Но если вам нужна женщина, которую запомнили, — начните оттуда.

Окита поблагодарил коротким кивком.

Третий дом от угла нашёлся быстро: узкий фасад, раскрытые ставни, связки бамбуковых рёбер у стены. Под крышей покачивался бумажный фонарь с простым знаком мастерской. Порог был чисто выметен.

Окита шагнул внутрь первым.

В лавке пахло клеем и промасленной бумагой. На стеллажах вдоль стены стояли готовые зонты — сложенные, перетянутые шнуром. У дальней стены на низком помосте лежали каркасы в разной степени готовности: одни уже обтянуты, другие ещё голые, с торчащими рёбрами.

А на полу сидел мальчик.

Ему было лет пять. Босые ступни подвёрнуты, колени в стороны — поза ребёнка, который устроился надолго и никуда не собирается. Перед ним, свернувшись тугим кольцом, лежала трёхцветная кошка — белая с рыжими и чёрными пятнами, некрупная, с аккуратной круглой мордой. Мальчик водил пальцем по полу, и кошка следила за ним, поворачивая голову с ленивой точностью. На правом запястье у мальчика алела тонкая нитка.

Когда в дверном проёме потемнело от чужих фигур, кошка подняла голову. Посмотрела на вошедших Мальчик тоже поднял глаза, но тут же вернулся к игре, решив, что взрослые — дело скучное.

Из глубины дома послышались шаги. В проёме, ведущем во внутренние комнаты, появился мужчина — невысокий, жилистый, с тёмными руками мастера, на которых лак въелся в трещины кожи так давно, что стал частью рисунка. Лицо у него было из тех, что стареют не морщинами, а выражением: спокойное, закрытое, привыкшее к тому, что день принесёт ровно столько, сколько ты из него вытянешь собственными руками.

Он окинул взглядом гостей — хаори, мечи, осанку — и всё понял до того, как ему представились.

— Касаги Тацу, — сказал Окита. — Зонтичный мастер?

Мужчина кивнул.

— Мы из Синсэнгуми. Ищем молодую женщину, которая могла появляться в этом квартале несколько дней назад.

Он дал описание — ту же формулу, обкатанную за дни поисков, короткую и точную. Тацу слушал, не перебивая. Руки держал вдоль тела — не скрестил, не спрятал, но и не предложил гостям пройти дальше.

— Была, — сказал он, когда Окита замолчал. — Пять дней назад.

— Расскажите, — попросил Окита.

Тацу помолчал. Это было молчание человека, который выбирает, с какого края взяться за доску, прежде чем пустить рубанок.

— Она пришла к нам в дом. Пробыла недолго. Ушла.

Нагакура за плечом Окиты чуть шевельнулся, но промолчал.

— Зачем приходила? — спросил Окита.

Тацу посмотрел на него оценивающе, без вызова. Потом перевёл взгляд на сына, который всё так же сидел на полу, водил пальцем, а кошка всё так же следила за его рукой, не трогаясь с места.

— Наш сын болел, — сказал Тацу. — Она его вылечила.

Повисла пауза. Окита не стал её заполнять — дал ей побыть, посмотрел на Тацу и ждал. Мужчина молчал тоже, и в этом молчании читалось: я сказал то, что сказал. Остальное — ваше дело, спрашивать или нет.

Из внутренних комнат появилась женщина.

Она, вероятно, стояла за перегородкой и слушала, а теперь решила, что прятаться хуже, чем присутствовать. Молодая, худая, с тем особенным видом усталости, которая не проходит от сна, а копится где-то в плечах и в сухости губ. Глаза у неё были живые, тёмные, и сейчас в них стояла тревога, которую она не умела спрятать так же хорошо, как муж.

Тацу коротко глянул на неё, но не остановил.

— Моя жена, — сказал он. — Фуми.

Фуми склонила голову — коротко и вежливо. Она посмотрела на Окиту, на Нагакуру, на мечи у них на поясах, и её пальцы стиснули край рукава.

— Госпожа спасла нашего Сёту, — сказала она, и голос у неё был тише мужниного, но твёрже, чем можно было ожидать от такого лица. — Если вы ищете её, чтобы…

Она не договорила. Но то, что стояло за обрывком, услышали все.

Нагакура шагнул вперёд — сместился так, чтобы оказаться ближе и чтобы она видела его лицо, а не мечи.

— Касаги-сан, — сказал он, обращаясь к ней. — Мы не собираемся причинять ей вред. У нас есть вопросы, и на этом всё. Никакого приказа на арест, никаких обвинений. Мы просто хотим её найти и поговорить.

Он сказал это так, как говорил всё: прямо, без обходных путей, без той обтекаемой вежливости, которая в устах человека с мечом звучит хуже угрозы. Фуми посмотрела ему в лицо — долго, проверяя, — и что-то в её плечах отпустило. Не до конца, но достаточно, чтобы тревога немного утихла.

Окита подождал, пока это произойдёт, и спросил:

— Расскажите, как это было. Она пришла, и что произошло дальше?

Фуми перевела взгляд на мужа. Тацу кивнул, и этого ей хватило.

— Она пришла утром, — начала Фуми. Голос стал ровнее, но пальцы она так и не разжала. — Я открыла дверь, а она уже стояла на пороге. Я не знала, кто она. Но она знала, зачем пришла. Спросила: «Где ребёнок?» — и по тому, как она это сказала, я поняла, что объяснять ей ничего не нужно.

— Она осмотрела его? — спросил Окита.

— Да. Попросила провести к нему. Вошла, потрогала лоб. Потом повернулась к нам и сказала, чтобы мы вышли и не входили, пока она не позовёт.

— И вы послушались, — сказал Нагакура.

Фуми посмотрела на него.

— Наш сын умирал. Три дня горячки. Ни один лекарь в квартале не смог ничего сделать. Когда к тебе приходит человек, который смотрит на твоего ребёнка и говорит «выйдите» так, что ты ему веришь, — ты выходишь.

Нагакура не ответил. Только кивнул, и было видно, что он принял это без оговорок.

— Вы что-нибудь слышали из-за двери? — спросил Окита.

Фуми помолчала. Лицо у неё стало другим — она возвращалась туда, в тот коридор, к тем закрытым сёдзи, и это давалось ей непросто.

— Запах, — сказала она. — Сначала запах. Я не знаю, чем пахло. Ничем из того, что бывает в доме. Что-то сладковатое и густое. Потом — звук. Тихий, долгий. Я думала, она поёт, но это было другое. Как… — она запнулась, подбирая слово, и не нашла. — Я не могу описать. Но под этот звук Сёта перестал стонать. Впервые за три дня.

Окита слушал, не перебивая. Лицо у него было спокойным, но Нагакура, стоявший рядом, видел то, чего Фуми видеть не могла: пальцы левой руки, которые Окита держал у бедра, сжались и разжались один раз.

— Сколько она пробыла с ним? — спросил он.

— Долго. Я не считала. Может, час. Может, больше. Мы сидели в коридоре и ждали.

Фуми на мгновение замолчала. Взгляд её скользнул к сыну — Сёта по-прежнему сидел на полу и водил пальцем перед кошкой, не обращая на взрослых внимания.

— Потом она открыла дверь и вышла, — продолжила Фуми. — Сказала, что жар спал. Велела не будить его до утра.

— И жар действительно прошёл, — добавил Тацу, и было ясно, что он вступил не для того, чтобы дополнить жену, а чтобы подтвердить главное: их сына вернули с того края, откуда лекари уже не возвращают.

Окита кивнул.

— Она что-нибудь оставила? Дала вам что-нибудь?

Фуми снова посмотрела на мужа — мимолётно, одним движением глаз. Тацу молчал.

— Красную нить, — сказала Фуми. — Велела повязать на запястье, когда проснётся. И не снимать.

Взгляд Окиты опустился к руке мальчика — к тому самому запястью, на котором алела тонкая нитка. Он задержался на ней коротко и вернулся к Фуми.

— Вы заплатили ей? — спросил он.

— Я предложил, — сказал Тацу. — Она отказалась.

Нагакура чуть подался вперёд.

— Отказалась от денег? Совсем?

— Совсем, — подтвердил Тацу. — Сказала, что ей не нужна плата. Попросила об одном: если к нашему порогу придёт бездомная кошка — принять её в дом, кормить и заботиться. Обращаться как с членом семьи. Больше ничего.

В лавке стало тихо. Даже Сёта перестал водить пальцем по полу — кошка положила голову ему на колено и прикрыла глаза.

— Кошка пришла через два дня, на утро. Сидела у порога, когда я открыл ставни.

Мужчина посмотрел на трёхцветную кошку у ног сына — взгляд человека, который давно перестал задавать себе вопросы о том, как это объяснить.

— Сёта дал ей имя в первый же день. Она с тех пор от него не отходит ни на шаг.

Нагакура перевёл взгляд на мальчика и кошку. Мальчик к этому моменту уже потерял интерес к игре и вместо этого гладил животное по спине — медленно и сосредоточенно. Кошка лежала неподвижно, только кончик хвоста подрагивал.

— Эй, боец, — окликнул Нагакура негромко. — Как дела?

Сёта поднял голову. Посмотрел на большого человека с мечом с задумчивым вниманием, которое бывает у детей, когда они решают, стоит ли взрослый ответа.

— Хорошо, — сказал он.

— А кошку как зовут?

Мальчик оживился. Ладонь легла животному на спину собственнически, с гордостью.

— Тама-сан. Она моя.

— Красивая, — сказал Нагакура. И добавил, кивнув на пёстрые пятна: — Трёхцветная. Это к удаче, знаешь?

Сёта серьёзно кивнул, принимая это как подтверждение того, что и так было ему известно. Потом наклонил голову и сообщил:

— Она спит со мной. Каждую ночь. И мурчит.

— Ну, значит, правильная кошка, — усмехнулся Нагакура.

Мальчик помолчал. Погладил Тама за ухом, и та подставила голову под его пальцы привычным движением.

— Я болел, — сказал Сёта без жалобы. — А потом Тама-сан пришла ко мне во сне и спела песню. И я проснулся.

Он сказал это с той спокойной убеждённостью, с которой дети говорят вещи, в которых для них нет ничего странного: Тама пришла, Тама спела, он проснулся. Что тут непонятного?

Фуми закрыла рот ладонью. Тацу не двинулся с места, но его лицо окаменело на одну секунду — ровно на столько, чтобы это заметили только те, кто смотрел.

Нагакура открыл рот и закрыл. Затем медленно выпрямился и осмотрел на Окиту — коротко, вопросительно. Окита не ответил на взгляд. Он по-прежнему смотрел на мальчика, на кошку, на алую нитку на запястье — и молчал так, что Нагакура решил не трогать.

Сёта, не дождавшись продолжения от взрослых, вернулся к кошке. Тама приоткрыла один глаз, убедилась, что рука мальчика на месте, и снова закрыла.

Окита повернулся к Фуми.

— Касаги-сан, — сказал он. — Я хочу понять одну вещь. Ваш сын болел. Лекари не помогли. И тогда к вам пришла эта женщина. Как она узнала? Кто ей сообщил?

Фуми замерла, не ответила сразу — и по этой задержке было видно, что вопрос попал туда, куда она надеялась, что не попадёт. Тацу шумно выдохнул. Супруга обернулась к нему, и между ними прошло тот короткий, беззвучный обмен, что у людей, проживших вместе достаточно, заменяет разговор. Мужчина чуть опустил подбородок. Фуми поджала губы и повернулась к Оките.

— У нас есть соседка, — сказала она. — Ивай Умэ-сан. Пожилая женщина. Она… раньше служила при одном из старых храмов. Давно, ещё до того, как мы здесь поселились.

Она остановилась, собираясь с духом.

— Когда лекари отказались и мне больше не к кому было идти, я пошла к ней. Не знаю, зачем. Может быть, потому что больше никого не осталось. Умэ-сан выслушала и рассказала мне о ритуале. Сказала, что если всё сделать верно, придёт та, кого называют «госпожой-кошкой». И та поможет.

— Что за ритуал? — спросил Окита.

Фуми покачала головой.

— Я не смогу толком объяснить. Умэ-сан рассказала мне, что делать, я сделала… — Она запнулась, и по её лицу было видно, что дело не в скрытности — она действительно не понимала до конца того, что совершила. — Я не верила, что это сработает. До последнего мгновения не верила. А наутро незнакомка стояла на пороге.

— Умэ-сан объясняла, кто эта «госпожа»?

— Нет. Только сказала, что она приходит к тем, кому больше некуда обратиться. И что ей можно верить.

Окита помолчал.

— Где живёт Ивай-сан?

— Через два дома к востоку, — ответил Тацу. Он сказал это сам, опередив жену, и в этом было: вы получили ответ, теперь идите к ней и оставьте нас. Не грубо, но доходчиво.

Окита принял ответ без возражений. Кивнул обоим — коротко, с той сдержанной благодарностью, которую люди вроде Тацу понимают лучше слов.

Они двинулись к выходу. Нагакура шагнул к двери первым, и солнечный свет с улицы упал на порог, высветив то, чего при входе никто из них не заметил.

Окита остановился.

На внутренней стороне дверного проёма, чуть выше уровня плеча, к дереву была прижата полоска бумаги. Серовато-белая, с тёмными знаками, которые въелись в волокно. На противоположной стороне — вторая, на той же высоте. Бумага лежала плотно, без загибов и отслоений.

Окита стоял и смотрел.

Тёмная улица. Погоня. Шёлк, выскользнувший из пальцев. И на запястье — белое. Узкая полоска. Мелькнула и исчезла, и он тогда не успел понять, что видит.

Теперь — понял.

Он повернулся к Нагакуре и молча указал кивком. Нагакура увидел бумагу на косяке и нахмурился, не понимая пока, что именно видит.

Фуми стояла у них за спиной. Она увидела, куда смотрят оба, и сказала:

— Это госпожа оставила. Велела не снимать.

Окита кивнул. Провёл взглядом по знакам — не прикасаясь — и вышел за порог.

* * *

На улице они оба молчали.

Нагакура шёл рядом, и по его лицу было видно, что он перебирает в голове всё, что только что услышал, и ни одна часть не укладывается в привычные рамки. Рядовой пристроился за ними, соблюдая дистанцию.

Первым заговорил Шинпачи. Голос у него был тихий, без обычного напора.

— Три дня горячки. Ни один лекарь не помог. Приходит незнакомая женщина, выгоняет родителей, запирается с умирающим ребёнком — и наутро он здоров. Денег не берёт. Просит приютить бездомную кошку. Кошка приходит через два дня.

Окита не ответил.

— Я не знаю, что с этим делать, Содзи, — сказал Нагакура. И в этом не было прежнего скепсиса. Это говорил человек, который только что сидел в комнате, где пятилетний ребёнок и трёхцветная кошка были живым доказательством чего-то, для чего у него не находилось слов.

Окита шёл не замедляясь:

— Офуда на косяке. Ты их видел.

— Видел, — кивнул Нагакура.

— Я рассказывал на совещании, что в ту ночь, когда догнал её и схватил за рукав, у неё на запястье мелькнула полоска бумаги. Тогда я не понял, что это. Теперь понимаю.

Нагакура не остановился, но шаг его стал чуть короче.

— Это она, — сказал Окита. — Та самая. Целительница, которая лечит детей и не берёт денег, и женщина, которая прыгнула с моста и не оставила ни звука, — один и тот же человек. И офуда на двери Касаги — те же, что были у неё на руке.

Нагакура тяжело выдохнул через нос.

— Знаешь, Содзи, — сказал он, — у меня такое ощущение, что я начинаю сходить с ума. Ещё немного — и я начну проверять, нет ли у меня самого горячки.

Окита негромко усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего от того привычного лёгкого яда, которым он обычно приправлял чужие слова. Нагакура покосился на него, ожидая подначки. Не дождался.

— А я наоборот, — сказал Окита. — Только что понял, что с ума не сошёл.

Нагакура повернул к нему голову.

Окита смотрел перед собой. Внутри у него было тихо — впервые за все эти дни. Та заноза, которая сидела под рёбрами с ночи на мосту и не давала ни спать нормально, ни думать в привычном порядке, — она никуда не делась. Но перестала жечь. Потому что оказалась настоящей. Не бредом, не ошибкой перегретого воображения, не тем, что он боялся назвать вслух, чтобы не услышать собственный голос, произносящий невозможное. Всё было. Всё, что он видел, — было.

И от этого стало легче дышать.

— Дом Ивай-сан — через два дома к востоку, — тихо сказал он.

Они прибавили шагу.

* * *

Дом Ивай стоял через два дома от Касаги, за короткой оградой из потемневших досок. Маленький, с низким козырьком над входом и чисто подметённой дорожкой. У порога в глиняном горшке торчали сухие стебли — то ли забытые с лета, то ли оставленные намеренно. Под карнизом висели связки трав, перетянутые бечёвкой, и Окита, проходя мимо, отметил горьковатый запах — чистый, незнакомый. В доме Касаги пахло лаком и работой. Здесь пахло чем-то, чему он не мог подобрать слова.

Сёдзи со стороны улицы были сдвинуты, и через щель виднелся угол комнаты: край циновки, низкий столик, полка с чем-то, что Окита не успел разглядеть. Дом дышал обжитой тишиной — из тех, что складываются от долгого привыкания к уединению.

Он кивнул рядовому — тот остановился у ограды без вопросов.

Окита поднялся на низкое крыльцо и постучал по косяку.

Дверь отъехала раньше, чем он успел опустить руку.

На пороге стояла женщина лет шестидесяти пяти, маленькая, с сухим подвижным лицом и тёмными глазами, в которых не было ни удивления, ни настороженности. Седые волосы были убраны назад и заколоты простой деревянной шпилькой. Кимоно — неброское, тёмно-серое, но чистое и аккуратное.

Она оглядела обоих — быстро, цепко, с тем практичным вниманием, с которым хозяйки осматривают покупку на рынке, — и посторонилась.

— Входите, — сказала она. — Чай горячий, я только что сняла.

Окита переступил порог. Комната была маленькая, но просторная. Низкий столик у окна, две подушки по одну сторону и одна по другую. На столике — чайник, три чашки и блюдце с печеньем.

Три чашки.

Нагакура, входивший следом, увидел их и остановился. Посмотрел на чашки, на чайник, потом на Окиту — и по его лицу прошло выражение человека, который за последний час услышал достаточно, чтобы начать подозревать посуду.

Ивай перехватила его взгляд и рассмеялась. Смех у неё был негромкий, грудной и совершенно необидный — так смеются над шуткой, которую ждали.

— Окно, — сказала она, кивнув на сёдзи, сдвинутые к стене. — Я видела, как вы заходили к Тацу-сану, и подумала — ещё две чашки не помешают. Тацу-сан хороший человек, но гостей у себя подолгу не держит.

Нагакура выдохнул и потёр затылок.

— А я уже решил, что в этом квартале все знают будущее.

— Будущее — нет, — сказала Ивай, разливая чай. — А соседей — да. Садитесь, садитесь. Пока горячий.

Она указала на подушки привычным жестом женщины, которая усаживала гостей всю жизнь. Нагакура сел первым — охотно, с облегчением, которое даёт чужое гостеприимство после долгого дня на ногах. Окита опустился рядом и принял чашку.

Чай был хороший. Простой, без претензий, но заваренный крепко и вовремя.

Ивай села напротив них, подобрав колени, и сложила руки на столе. Она не спрашивала, зачем они пришли. Ждала.

— Ивай-сан, — начал Окита. — Мы из Синсэнгуми. Мы только что от ваших соседей, Касаги. Ищем молодую женщину, которая несколько дней назад приходила в этот квартал. Фуми-сан сказала, что вы научили её обряду, после которого эта женщина пришла и вылечила их сына.

Ивай слушала, чуть наклонив голову набок. Лицо её не изменилось — ни тревоги, ни настороженности, ни той мгновенной закрытости, с которой встретил их Тацу. Когда Окита закончил, она коротко кивнула и отпила чай.

— Как мальчик? — Вопрос был обращён к обоим, но смотрела она на Окиту.

— Здоров, — ответил тот. — Играл с кошкой на полу, когда мы пришли.

— С кошкой, — повторила Ивай, и на её лице проступила мягкая улыбка, но близко к ней. — Значит, пришла.

Она отставила чашку, провела пальцем по краю и добавила:

— Это хорошо. Значит, дом принят.

Нагакура чуть подался вперёд.

— Что значит «принят»?

— Значит — под присмотром, — ответила Ивай, глядя на него с терпеливым добродушием. — Госпожа лечит, но после не уходит совсем. Если оставила кошку в доме — значит, приглядывает. Значит, ребёнок ей не безразличен.

Она сказала это тоном, которым говорят о соседке, а не о сверхъестественном существе. Просто: пришла, вылечила, оставила присмотр. Как повитуха, которая заглядывает после родов.

Окита молчал, давая разговору течь. Ивай не торопилась, и ему уже было ясно, что торопить её бесполезно: она расскажет всё, что сочтёт нужным, в том порядке, который выберет сама.

— Ивай-сан, — сказал Окита. — Расскажите нам о ней. О той, кого вы называете «госпожой-кошкой».

Ивай внимательно посмотрела на него, не торопясь с ответом. Потом перевела взгляд на Нагакуру, вернулась к Оките и чуть прищурилась, оценивая.

— Вы молодые, — сказала она. — А молодым всегда хочется начинать с начала. Ладно.

Она подлила себе чаю и устроилась поудобнее.

— Когда я служила при храме — давно, я тогда ещё была замужем и ещё не поседела, — среди служительниц ходили разговоры о том, что в Киото живёт кто-то, к кому можно обратиться, когда всё уже испробовано. Целительница, но не из тех, что сидят у дороги с корешками и заговорами. Другая. Её называли «нэко-но окусама» — «госпожа-кошка», — и говорили, что она помогает тем, кого людские лекари уже оставили. Не за деньги, не за службу — за что-то своё, чего никто до конца не понимал.

— И вы верили? — спросил Нагакура.

Ивай посмотрела на него и улыбнулась — снисходительно, но без злости.

— Я служила при храме, молодой человек. Когда каждый день читаешь молитвы и зажигаешь огонь перед алтарём, граница между «верю» и «знаю» становится тоньше, чем тебе хотелось бы.

Нагакура хмыкнул, признавая удар.

— Разговоры были разные, — продолжала Ивай. — Кто-то говорил, что госпожа — дух, кто-то — что одинокая мико, ушедшая из храма. Сходились в одном: она лечит и уходит. Денег не просит. После неё в доме иногда появляются странные вещи — бумажные полоски на дверях, травы, которых никто не покупал, запах, которого не бывает зимой. Я слушала, запоминала, но к себе не примеряла. Молодая была, здоровая, муж здоровый. Зачем мне госпожа-кошка? А потом муж заболел.

Голос её не изменился. Ни паузы, ни вздоха — следующее предложение, как ступенька.

— Это было давно. Больше двадцати лет назад. Он болел долго, и к концу лекари только разводили руками. Боль не отпускала его. Днём ещё терпел, а ночами уже нет. Я сидела рядом, держала за руку и понимала, что ничего сделать не могу.

Она обхватила чашку обеими ладонями.

— И тогда я вспомнила храмовые разговоры. Сделала то, о чём слышала от других, — обряд. Простые вещи: благовония, подношение у порога, слова, которые нужно произнести. Я думала, ничего не выйдет, — она чуть пожала плечами. — Но ничего другого не осталось.

— И она пришла? — тихо спросил Нагакура. Скепсиса в голосе не было.

— Пришла. На следующую ночь. Я открыла дверь, а она стоит на пороге. Молодая, красивая. Посмотрела на меня и сразу спросила: «Где он?» Я провела к нему. Она попросила выйти, и я вышла.

Ивай отпила чай.

— Из-за стены я слышала запах. Густой, сладковатый, от него першило в горле. И звук — негромкий, низкий. Тянулся долго. Я просидела в коридоре до утра.

Пальцы Окиты на чашке сжались чуть плотнее. Ивай этого видеть не могла — руки его лежали на коленях, под краем стола. Но история, которую она рассказывала, ложилась след в след на ту, что он слышал в доме Касаги меньше часа назад. Те же слова при входе. Тот же запах. Тот же звук за закрытой дверью.

— А утром? — спросил он.

— Утром она вышла и сказала: боль я забрала, остальное — не в моей власти. — Ивай повторила эти слова медленно, с расстановкой, как что-то, произнесённое когда-то и запомнившееся навсегда. — Муж мой прожил после этого ещё девять дней. Но лицо у него разгладилось в ту ночь и больше не менялось. Спал спокойно. Ел. Разговаривал со мной. Ушёл тихо, во сне.

Она сказала это без дрожи, как говорят о давно пережитом, что стало частью тебя и перестало ранить, — но не перестало значить.

— С тех пор я знаю, что госпожа существует. И знаю, что она приходит к тем, кому помощь нужна по-настоящему.

В комнате было тихо. Нагакура сидел неподвижно, чашка в его руке застыла на полпути к столу. Окита выждал, пока тишина после рассказа Ивай осядет сама, и спросил:

— Ивай-сан. Обряд, которому вы научили Фуми-сан. Расскажите подробнее.

Ивай подняла на него глаза. Чуть помедлила — и он понял, что это была не осторожность, а привычка формулировать.

— Ничего сложного, — сказала она. — Благовония. Кедровая стружка и сухой аир — смешать, поджечь на глиняном блюдце, поставить у порога. Потом — подношение: свежая рыба, чашка воды, горсть варёного риса. Всё на деревянном подносе, но не на земле и не на ступеньках. И слова.

— Какие слова? — спросил Нагакура.

— Короткие. «Та, что приходит по запаху беды, — двери открыты, порог чист, подношение ждёт». А потом — ждать.

Она пожала плечами, и в этом жесте было: вот и всё, ничего таинственного.

— Когда я передала это Фуми-тян, она посмотрела на меня так, будто я предложила ей лечить ребёнка пляской. Но сделала. Когда у тебя сын умирает, станцуешь что угодно.

— Вам самой эти слова кто-то передал? — спросил Окита.

— Давно, ещё при храме. От старшей жрицы, которая служила там до меня. Та — от своей наставницы. Сколько рук это прошло, я не знаю. Но каждый раз, когда кто-то делал обряд с настоящей нуждой — госпожа приходила.

— С настоящей, — повторил Окита.

Ивай кивнула.

— Можете смешать благовония и произнести слова из любопытства — ничего не случится. Госпожа приходит к тем, кому плохо, а не к тем, кому интересно.

Нагакура тихо хмыкнул. Ивай подлила ему чаю — тот не просил, но и не отказался — и продолжила, обращаясь теперь к обоим:

— Госпожу видели разные люди в разное время. Кто-то — вблизи, как я. Кто-то — мельком, на улице, в толпе. Говорят, она живёт в Киото давно. Очень давно. Может быть, дольше, чем принято жить.

Нагакура покосился на Окиту, но тот сидел неподвижно, слушал.

— Среди храмовых говорили и другое, — продолжала Ивай. — Что госпожа — не совсем человек. Что она может принять обличье кошки, когда захочет, и ходить по городу незамеченной.

Нагакура поставил чашку на стол.

— Кошки, — повторил он с выражением человека, который весь день пытается удержать равновесие и чувствует, как пол снова уходит. — Ивай-сан, вы сейчас серьёзно?

— А я похожа на шутницу? — спросила Ивай и улыбнулась ему так, что стало ясно: похожа, и ещё как, но не сейчас.

— Я видел, что мальчик здоров, хотя три дня назад умирал, — сказал Нагакура. — Это я готов принять. Но женщина, которая превращается в кошку, — это уже…

Он запнулся, подбирая слово помягче.

— Чёрная, — перебил его Окита.

Одно слово, сказанное не Ивай и не Нагакуре, а куда-то в пространство перед собой, — и по тому, как оно прозвучало, было ясно, что это не вопрос и не предположение.

Нагакура повернулся к нему.

Окита смотрел на свою чашку. Лицо его было спокойным, но что-то в нём изменилось — лицо человека, который долго нёс тяжёлое и наконец сбросил на землю. Он сказал лишнее. Он это знал. И не жалел.

— Содзи? — Негромко спросил Нагакура.

Окита не ответил. Поднял глаза на Ивай. Она смотрела на него, и в её взгляде он прочёл узнавание. Так смотрят на того, кто произнёс пароль, которого ему никто не давал.

Ивай медленно кивнула, а затем повернулась к Нагакуре:

— Ваш друг не сошёл с ума, молодой человек. Просто подобрался ближе, чем остальные.

Нагакура переводил взгляд с Окиты на Ивай и обратно. По его лицу было видно, что он хочет спросить — и не знает, с какого из сотни вопросов начать. Женщина не стала ждать, пока Нагакура выберет. Она отпила чай и продолжила:

— Госпожа живёт в старом храме. На холме, к востоку от города. Тропа идёт от дороги вверх через лес, мимо поваленной сосны. Сперва вы увидите потемневшие Тории, затем храм за ними — он выглядит заброшенным, — Ивай поставила чашку. — Он и есть заброшенный — для тех, кого там не ждут.

Окита слушал, и с каждым словом что-то внутри него подтягивалось ближе, собиралось в точку. Поваленная сосна. Потемневшие тории. Заброшенный храм. У этого места были координаты. Оно существовало на карте, по которой можно дойти.

— Ивай-сан, — сказал он, и в его голосе мелькнуло что-то лёгкое, живое — тень улыбки, не добравшаяся до губ. — А госпожа не рассердится, что вы так легко рассказываете, где её искать?

Ивай рассмеялась. Смех был тёплый и короткий, и Окита подумал, что он ей идёт больше, чем серьёзность.

— Рассердится? — переспросила она, отсмеявшись. — Молодой человек, если госпожа не захочет, чтобы вы её нашли, — вы выйдете на поляну и увидите пустой храм. Пустой двор, пустые комнаты, пыль на полу. Пройдёте его насквозь, постоите, пожмёте плечами и спуститесь обратно. И будете думать, что старуха Ивай вас обманула или выжила из ума.

Она собрала чашки на поднос — неторопливо, по-хозяйски — и добавила другим тоном, будничным и серьёзным одновременно:

— Но если госпожа всё-таки решит вас принять — ведите себя достойно. Она не терпит грубости и не прощает неуважения. Поклонитесь у тории, прежде чем войти. Мечи не снимайте, но руки держите на виду. И ничего не требуйте.

Сказала она это обоим, но последнее — «не требуйте» — как-то само собой легло в сторону Окиты.

— Спасибо за чай, Ивай-сан, — сказал Нагакура. — И за разговор.

— На здоровье, — ответила Ивай, поднимаясь вместе с ними. — Давно ко мне не заходили такие интересные гости.

Ивай проводила их до порога. Стояла в дверном проёме, сложив руки перед собой, маленькая и прямая. Окита уже стоял на крыльце, когда она сказала ему в спину:

— Молодой человек.

Он обернулся.

Ивай смотрела на него, и лицо её было серьёзным — без улыбки, без прищура, без того добродушного лукавства, которое держалось весь разговор.

— Госпожа помогает людям. Помогала моему мужу. Помогла мальчику Касаги. Помогала другим, о которых я знаю и о которых не знаю. Она делает это давно и не просит ничего взамен. Помните об этом, когда подниметесь на тот холм.

Окита кивнул.

Ивай кивнула в ответ и добавила:

— Удачи вам.

Это прозвучало просто. Но в простоте слышалось нечто большее: она вам понадобится.

Рядовой ждал у ограды, там же, где они его оставили. Подтянулся при их появлении, пристроился на привычной дистанции. Они двинулись по улице на восток, в сторону, где кварталы редели и начинался подъём к холмам.

Нагакура молчал долго. Но потом всё-таки заговорил:

— «Чёрная».

Окита не сбавил шага.

— Ты сказал «чёрная», — повторил Шинпачи. — Не спросил, а сказал. Когда старуха заговорила о кошке, ты уже знал. Откуда?

Окита шёл, глядя перед собой. Улица сужалась, мастерские закончились, по обеим сторонам пошли заборы жилых домов, низкие, с тёмными досками.

— Шинпачи, — сказал он с лёгкой укоризной, — ты сегодня слышал, как пятилетний мальчик рассказывает, что кошка пела ему во сне. Видел бумажки на дверях, которые держатся сами по себе. Пил чай у женщины, которая знает, что её соседка вызвала духа благовониями. И из всего этого тебя больше всего беспокоит одно слово?

— Да, — сказал Нагакура. — Именно одно. Потому что остальное я услышал вместе с тобой. А это ты знал до того, как вошёл в её дом.

— Может, я просто угадал. Чёрная кошка в темноте. Красивая история, правда? Ивай-сан оценила.

Тон был лёгкий, привычный — тот самый, которым Окита умел превращать любой вопрос в шутку, после которой спрашивающий чувствовал себя глупо, если настаивал. Нагакура знал этот тон. И знал, что за ним стоит.

— Содзи.

— М?

— Ты не угадал.

Окита чуть повернул к нему голову. Улыбка была на месте — знакомая, лёгкая, непроницаемая. Но глаза не улыбались.

— Шинпачи, — сказал он мягко. — Тебе правда нужна ещё одна невозможная история?

Нагакура открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Окиту долгим, тяжёлым взглядом, в котором было: я вижу, что ты делаешь, и мне это не нравится. Окита выдержал этот взгляд спокойно.

— Ладно, — сказал Нагакура наконец. — Ладно.

Он не повторил вопрос. Но и не забыл его — это было слышно в том, как он замолчал. Не обиженно, не зло. Просто убрал в сторону, как убирают вещь, за которой ещё вернутся.

Кварталы кончились. Дорога пошла шире, впереди темнела линия деревьев. Где-то там, за ними, поднимался холм.