Компаньоны / The Companions (джен)

Что-то схватило Стурма. Рыцарь-соламниец с трудом поднял голову; в глазах всё расплывалось. Он почувствовал, как его поднимают.

В следующий миг, будто сквозь туман, Стурм осознал, что лежит на дне небольшой деревянной лодки рядом с Карамоном. Одежда друга висела на нём лохмотьями; тело покрывали запекшиеся раны и синяки. Те участки кожи, что остались целыми, солнце выжгло до тёмно‑бронзово‑красного оттенка. Стурм уставился на молодого воина — глаза того оставались закрытыми. С облегчением юный рыцарь отметил, что его спутник дышит ровно. А потом и сам потерял сознание.

Их вытащил из моря скрюченный старый рыбак по имени Лазарил: перерезал путы и свалил в лодку.

Теперь рыбак, сгорбленный и жилистый, разглядывал их, задумчиво потирая подбородок. Этим утром Лазарил надеялся поймать связку угрей, чтобы позже продать на открытом рынке в Атоссе — городе на северном побережье Митаса. Но если всё правильно обставить, эти двое людей принесут больше, чем дюжина связок угрей.

Правда, выглядели они ужасно — возможно, были на грани смерти. Надо хоть немного привести их в порядок. Лазарил снял свой кожаный жилет и накинул на того, что поменьше, — рубашка с него была сорвана. Потом постарался умыть им лица и промыть раны. Ран было много, но Лазарил умел с ними справляться. Сопротивляться они не могли. Наверное, их корабль затонул или на него напали пираты. Для них это невезение, а для Лазарила — удачная находка.

Спутники ненадолго приходили в себя: задыхались, когда Лазарил вливал им в глотки родниковую воду, а потом насильно скармливал немного вяленой рыбы. Тот, что крупнее, — его рыбак первым выудил из моря, — поднял на него вопросительный взгляд, жадно, но словно в оцепенении глотая пищу, прежде чем снова потерять сознание. Второй выглядел ещё хуже: Лазарилу удалось влить ему в горло лишь несколько глотков воды.

Рыбак быстро, на скорую руку, кое‑как подлатал их одежду и смазал кожу народным бальзамом, чтобы унять ожоги. Чуть тут помазать, чуть там присыпать — и двое недоутопленников стали выглядеть почти нормально. Ну, не совсем, но почти.

— Ты упустил своё истинное призвание, Лазарил, — с восхищением пробормотал старый рыбак себе под нос и хмыкнул. — Тебе стоило стать целителем.

Он схватился за вёсла и сильно налёг на них, преодолевая лёгкий встречный ветер. Через час впереди показалась маленькая гавань Атоссы.

Ни один из спутников так и не пришёл в сознание. На это и рассчитывать не стоило. Когда лодка подходила к гавани, Лазарил набросил на обоих бесчувственных людей брезент, чтобы никто из конкурентов не разглядел его необычный груз. На главном причале рыбак приметил оборванца и дал мальчишке медяк — пусть сбегает и найдёт минотавра, который служил начальником порта.

Маленькая гавань кипела торговлей и суетой. Люди‑пираты и наёмники‑разбойники толкались бок о бок с грузными зверолюдьми, правившими островом. Жалкие рабы — в основном люди, но встречались и представители других рас — таскали грузы под надзором минотавров, которые важно вышагивали по докам и при малейшем поводе свирепо пускали в ход кнуты.

Рослый минотавр с яростным взглядом и торчащими рогами шагал по настилу; оборванец семенил следом, едва поспевая. Лазарил отдал мальчишке медяк и с важным видом отослал прочь. Минотавр скрестил руки и застыл в ожидании; на его звероподобном лице читались суровость и нетерпение. Лазарил расплылся в хитрой зубастой ухмылке.

Лазарил знал этого минотавра в лицо, хотя до сих пор всегда старался держаться от начальника порта Атоссы подальше. Это был Вигила, назначенный самим королём. Все рыбаки и прочие завсегдатаи гавани знали его жестокость и железную хватку. Именно он вершил правосудие на доках, собирал королевскую десятину — оставляя часть себе, — и следил за тем, чтобы квота рабов соблюдалась. С ним‑то Лазарилу и предстояло торговаться.

С показной торжественностью рыбак откинул брезент, обнажив двоих людей, и выжидающе посмотрел на Вигилу.

— Что такое? — презрительно фыркнул Вигила. — Поймал пару человеческих карпов, старый рыбак. Какой мне от них прок?

Лазарил сглотнул и выдавил зубастую ухмылку.

— Ваше превосходительство, — начал он, не зная толком, как обращаться к начальнику порта, — их раны совсем неглубокие. Полагаю, это очень крепкие люди, и, если их поставить на ноги, из них выйдут отличные рабы. Сейчас они слабы, но им нужно лишь поесть и попить, чтобы восстановить силы. Потом их можно будет заставлять работать до самой смерти. Разве это не представляет для вас интереса?

Вигила грубо фыркнул; казалось, его глаза буравят Лазарила насквозь.

— Выбрось их обратно в воду, старый рыбак. Занимайся своим обычным уловом. Поймай что‑нибудь, что хотя бы сможешь положить себе на тарелку к ужину.

Из его горла вырвался низкий рокочущий звук — возможно, это был смешок.

Лазарил собрался с духом и снова растянул губы в хитрой улыбке.

— Полагаю, вот этот, — рыбак похлопал Карамона по плечу, — мог бы подойти для игр. Из него выйдет гладиатор: сложение как раз подходящее. Впрочем, я с радостью продам его вам по особой цене — как гладиатора. Подумайте, как обрадуется король, если вы преподнесёте ему гладиатора, которого выудили из моря. Это станет ещё одной заслугой в вашей карьере.

Вигила задумался. Лазарил видел, что идея пришлась начальнику порта по душе.

— Люди в играх долго не держатся, — презрительно бросил минотавр.

— Но, — не сдавался рыбак, мысленно поздравляя себя с собственной тактичностью и хваткой в торгах, — за ними очень интересно наблюдать, даже когда они проигрывают.

Карамон и Стурм чуть пошевелились, потом приподняли головы. Каждый из них уже не в первый раз за последние дни задавался вопросом, где он находится. После дней, проведённых в открытом море среди свирепых волн, ни один из них не мог понять, что за сцена разворачивается перед глазами.

Старый рыбак с морковного цвета волосами стоял, расставив ноги, в своей лодке и тихо переговаривался с огромным минотавром, который нависал над ним. Минотавр был в кожаной набедренной повязке, в ремнях и перевязях. В руке он держал огромную, грубо обтёсанную дубину. Стоя на причале, этот быкоподобный исполин выглядел фигурой, облечённой властью, — и сейчас он торговался с рыбаком.

Но сознание обоих спутников было слишком затуманено, а разговор между рыбаком и громадным минотавром звучал так приглушённо и будто издалека, что Карамон и Стурм не могли разобрать слов.

Начальник порта бросил взгляд на двоих спутников, увидел, как те жалко приподняли головы в его сторону, а потом снова обмякли. Старый рыбак кивнул и ободряюще просиял.

— Ладно, старик, — проворчал Вигила, сунул руку в карман и швырнул Лазарилу горсть монет. — Заберу у тебя этих человеческих дохляков. Может, удастся их привести в чувство. А может, и нет.

Начальник порта повернулся и подал знак, зовя повозку.

Дальше по причалу другой минотавр щёлкнул кнутом. Двое рабов‑людей потянули к начальнику порта большую повозку на деревянных колёсах.

Лазарил бросился подбирать монеты; к своему огорчению, он заметил, что некоторые из них упали в мутную воду гавани и скрылись из виду, опустившись на дно.

Пока Лазарил суетился, Вигила поиграл мышцами, наклонился и подхватил Карамона и Стурма — каждого одной мощной рукой, обхватив за грудь. Слишком слабые и сбитые с толку, чтобы сопротивляться, Карамон и Стурм ощутили, как их подбрасывает в воздух: Вигила поднял их и швырнул в повозку. Они упали, навалившись друг на друга.

Снова щёлкнул кнут, рабы развернулись, и повозка покатилась прочь по причалу.

— Эй! Тут одни медяки! — возмутился Лазарил, пересчитывая собранные монеты и понимая, что его обманули. — Это цена раба, а не гладиатора!

Старый рыбак сделал шаг вверх по трапу к причалу. Это была его вторая ошибка. Первой стало то, что он вообще осмелился повысить голос от злости.

Вигила обернулся к нему; глаза минотавра выпучились от ярости.

Лазарил застыл.

— Но это не цена гладиатора, — тихо заныл старый рыбак. Ему хотелось сбежать обратно к лодке. Хотелось уплыть в открытое море и ловить свою ежедневную связку угрей. Но нога его беспомощно повисла в воздухе — он промахнулся мимо ступеньки трапа.

Вигила пригнул голову и бросился на рыбака, насадив старика на острые рога. Подняв голову вверх, начальник порта яростно взревел, потом несколько раз крутанулся на месте, прежде чем снова опустить голову и резким движением стряхнуть тело так, что оно пролетело далеко над водой.

Лазарил дёрнулся и забился, пока летел по воздуху, потом тяжело рухнул в воду и замер. Чайки спикировали, чтобы клевать тело старого рыбака.

Оборванец‑посыльный, который укрылся за бочкой, выполз вперёд и подобрал несколько медяков, оброненных рыбаком. На труп Лазарила он даже не взглянул. Такие вспышки насилия в гавани Атоссы вовсе не были редкостью, и от Вигилы их вполне можно было ожидать. Те, кто вообще что‑то заметил, лишь на мгновение приостановились, а потом продолжили покупать и продавать, спорить и драться, будто ничего не произошло. Никто не глазел.

Пристально смотреть было бы неразумно.

* * *

В то время как Тассельхофа Непоседу пытали в темнице столицы минотавров, Лакиносе, Стурм Светлый Меч и Карамон Маджере были заперты в подземелье всего в тридцати милях оттуда — в небольшом анклаве Атоссы.

Стурм и Карамон не сопротивлялись, когда их запирали: они даже испытали облегчение от того, что спаслись от неминуемой гибели в Кровавом море. По правде говоря, у них не осталось ни сил, ни воли к борьбе.

Их швырнули в грязную камеру — одну из десятков в подземной тюрьме Атоссы, — и оба спутника рухнули на каменный пол. Они проспали остаток дня и всю следующую ночь, а когда проснулись, набросились на еду с жадностью. Минотавры‑стражники раздавали миски с мясом и воду из огромных вёдер, переходя от камеры к камере. Несмотря на неприглядный цвет и запах мяса, ни Стурм, ни Карамон не жаловались: никогда ещё они не были так голодны.

Ко второй ночи они уже могли сидеть и разговаривать друг с другом. Одежда лохмотьями висела на их перепачканных телах, покрытых следами пережитых мук, но молодость и сила давали о себе знать: они восстанавливались просто чудо как быстро.

Поздним вечером, тихо переговариваясь, Стурм сказал Карамону:

— Судя по тому, что мне удалось подслушать, и по тому, как выглядят наши захватчики, я полагаю, мы на острове Митас. Каким‑то образом нас перенесли на «Веноре» за тысячи миль — от проливов Шэлси до дальних окраин Кровавого моря. Кто бы ни совершил этот невероятный подвиг, он зачем‑то взял Тассельхофа в плен, а нас выбросил за борт, оставив умирать.

Стурм помолчал, вспоминая дни, когда они дрейфовали в неспокойных водах Кровавого моря.

— Какой бы ни была наша судьба здесь, нам повезло остаться в живых. Кровавое море редко отпускает тех, кто оказался за бортом.

— А что ты думаешь, — медленно спросил Карамон, — о судьбе Таса?

Стурм печально покачал головой.

На третье утро в камеру пришли два грубых минотавра и уставились на пленников. На одном из них были знаки отличия, говорившие о его начальственном положении; он слушал, пока второй что‑то тихо рычал, попеременно указывая то на Карамона, то на Стурма.

— Смотри, как быстро они оправляются от ран. Это очень сильные бойцы. Если дать им время залечить раны и восстановить силы, они смогут развлекать нас на играх. А если из них не выйдет гладиаторов, всегда можно бросить их в рабские ямы.

Карамон смотрел на них безучастно. Он чувствовал себя разбитым и слабым, да и не очень понимал, о чём они говорят. Какая разница, кем ему суждено стать — рабом минотавров или обречённым гладиатором, — здесь, за тысячи миль от Утехи?

Стурм поднялся и просунул лицо между прутьями решётки, сверля минотавров яростным взглядом.

— Я с радостью сразился бы с любым из вас прямо сейчас, — гневно бросил юный соламниец, — если бы вы выпустили меня хотя бы на миг! Я никогда не стану рабом, а что до ваших гладиаторских игр — тьфу!

Он сплюнул в их сторону.

В мгновение ока минотавр со знаками отличия ударил его тыльной стороной ладони, хлестко попав Стурму по лицу, прежде чем тот успел отдёрнуть голову за решётку. Стурма отбросило назад, из рассечённой губы потекла кровь. Но он не отвёл взгляда и продолжал испепелять уродливое рогатое создание глазами.

— Этот довольно глуп, — пророкотал важный минотавр, — но мы вылечим его от этой глупости.

Огромной волосатой рукой он потёр подбородок, разглядывая обоих пленников.

— Кормите их как следует несколько недель, а потом посмотрим, насколько они окрепли.

Он указал на Карамона:

— Пусть этот помогает с раздачей еды и выносом помоев. Это награда, — произнёс он с ухмылкой, — за то, что держит язык за зубами. В отличие от своего друга, он получит возможность размять мышцы и нарастить силу, и, когда придёт время сражаться за свою жизнь, возможно, проживёт чуть дольше.

* * *

На следующее утро спутников грубо разбудили стражники‑минотавры. Один приставил меч к горлу Стурма, а другой жестом велел Карамону выйти из камеры. Стражник вручил Карамону два огромных ведра — с мясом и водой — и приказал разнести порцию каждому из заключённых в камерах, что тянулись вдоль тёмных, сырых коридоров, расходившихся в четырёх направлениях: на север, юг, восток и запад.

Едва удерживая вёдра, воин с горечью осознал, насколько его ослабили испытания в море. Минотавры расхохотались, глядя, как Карамон силится поднять ношу, а потом, спотыкаясь, бредёт по назначенному маршруту. Один стражник вернулся на свой пост, а второй пошёл следом за Карамоном, поигрывая мечом, — чтобы нелепый человечек точно выполнил приказ.

Следующие три часа Карамон бродил по коридорам тюрьмы и раскладывал пайки по корытам у дверей камер. Заключённые могли протянуть руку и поднести еду и воду ко рту.

К удивлению Карамона, среди пленников были не только люди, но и минотавры. И хотя самим минотаврам было унизительно оказаться в заточении, они смотрели на Карамона с горьким презрением. Пусть он и принёс им пищу и воду, в которой они отчаянно нуждались, Карамон понимал: для них люди — раса низшая.

Большинство узников были отступниками, пиратами или кем‑то похуже. Некоторые были настолько измучены, больны или ранены, что даже не реагировали, когда Карамон раздавал еду. В одном случае Карамон почти не сомневался, что узник, скорчившийся в углу и облепленный насекомыми, давно мёртв. Он сказал об этом стражнику, который всё время держался неподалёку и наблюдал за ним. Минотавр выказал полное равнодушие, но всё же пригляделся и сделал пометку в кожаном блокноте, висевшем у него на боку.

В дальнем конце одного из полутёмных коридоров находилась одиночная камера, отстоявшая от ближайших соседей на несколько сотен футов. Там было самое страшное зрелище. Какой‑то несчастный был прикован к внутренней стене в стоячем положении — он не мог ни сесть, ни лечь. Тело его казалось сломанным, голова бессильно свисала. Ему пришлось собрать все оставшиеся силы, чтобы поднять взгляд, когда Карамон, пошатываясь, подошёл с вёдрами мяса и воды.

Внутри тускло освещённой камеры Карамон почти ничего не мог разглядеть, но успел заметить, что голова узника была овальной формы, а глаза напоминали крошечные чёрные дыры. Из плеч и спины сочились гной и кровь — будто у него вырвали какую‑то важную часть тела. Казалось, он вообще не мог быть жив, вися так, но, подняв взгляд на Карамона, он сумел выдавить странную, отважную ухмылку.

Карамон задумался, как же этот сломленный человек сможет дотянуться до еды и воды. Воин поставил вёдра и замер в нерешительности.

— Давай, — проворчал стражник‑минотавр, стоявший в нескольких футах позади Карамона. — Мы даём ему поесть время от времени. А иначе пусть смотрит и нюхает, пока всё не сгниёт. Таковы тут условия содержания.

Карамон не спеша отмерил мясо и налил немного воды в корыто узника. Как он и предполагал, стражник‑минотавр лениво отвернулся и отошёл на несколько шагов по коридору — теперь он не следил за ним пристально.

— Почему ты прикован? — тихо прошептал Карамон.

— Чтобы я не смог себя убить, — ответил сломленный человек. — Я предпочитаю смерть унижению.

— За что ты здесь?

— Меня допрашивают, — отозвался узник со странной, почти насмешливой интонацией.

— Что ты сделал?

— Я не один из них. Этого достаточно.

Карамон уже хотел отойти, но…

— Подожди! — прошептал узник. — Ты один из новых людей?

Карамон изумлённо замер. Он бросил взгляд на стражника‑минотавра. Тот не обращал на них внимания: стоял к ним спиной и лениво постукивал мечом по стенам коридора.

Карамон наклонился к сломленному человеку:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты из тех людей, которых выловили из моря?

— Да, — удивлённо подтвердил Карамон. — Откуда ты знаешь?

— Тсс… Не сейчас. Позже.

Стражник‑минотавр обернулся, устав ждать:

— Эй, ты! Не тяни время! Пошевеливайся!

Прикованный узник чуть кивнул, давая понять, чтобы Карамон шёл дальше. Воин неохотно последовал за минотавром. Плечи и руки ныли от тяжести вёдер.

* * *

Хоть за ними и не следили слишком пристально, Стурм и Карамон предпочитали разговаривать только по ночам, шёпотом, в темноте. Карамон рассказал Стурму о странном человеке, прикованном в одиночной камере, и о том, что тот, похоже, знал про людей, «выловленных из моря». Стурм поразмыслил над этим, но так и не смог понять, откуда узник мог про них знать. Должно быть, он путает их с кем‑то другим, решил юный соламниец.

С грустной тоской они говорили об Утехе и своих друзьях — о Танисе, Флинте и Рейстлине, брате‑близнеце Карамона.

Они гадали, что стало с Тассельхофом и зачем минотаврам, подплывшим к обломкам «Веноры», понадобилось оставлять кендера в живых. Перебирая возможные причины, Стурм заметил, что, если Тас и правда жив, из него выйдет очень плохой раб, да и гладиатором против противников‑минотавров ему не бывать.

— А вот тут я с тобой не согласен, — возразил Карамон, широко ухмыльнувшись. — Если дать Тасу импровизировать с его хупаком, у него будут неплохие шансы.

Оба не удержались от смешка, представив, как Тас размахивает хупаком перед одним из этих громадных быколюдей.

Стурм вдруг осознал, что впервые за неделю они оба улыбнулись и посмеялись.

— Как думаешь, — спросил он Карамона, — сколько уже прошло времени с тех пор, как капитан «Веноры» предал нас и доставил в эти края?

— Я сбился со счёта. Думаю, дней десять‑двенадцать.

— Похоже на правду, — уныло протянул Стурм. — Думаешь, Рейстлин и остальные ищут нас? Думаешь, мы вообще когда‑нибудь отсюда выберемся?

Карамон посмотрел на друга, удивившись его мрачному тону. В темноте он различал лишь редкие отблески в глазах Стурма. На этот раз именно близнец был настроен оптимистичнее. Он протянул руку и тронул юного соламнийца за плечо.

— Доверься богам, — сказал Карамон.

— Да, — повторил Стурм. — Доверься богам.

Они спали, как могли, на каменном полу, прижавшись друг к другу спинами, чтобы согреться.

Ещё четыре дня и четыре ночи тянулись мучительно медленно. Иногда они слышали, как кричат другие узники. Иногда до них доносился звук, похожий на то, как волокут мёртвые тела.

Однажды тот самый важный минотавр со знаками отличия снова пришёл взглянуть на них. На сей раз с ним был костлявый человек‑раб в лохмотьях и толстых сандалиях. Минотавр ничего не сказал — просто стоял, скрестив руки, и оценивающе разглядывал пленников. Лицо его оставалось бесстрастным. Раб же лебезил у его ног, что‑то бессвязно бормоча. Минотавр погладил его по голове, словно пса. Наконец минотавр резко развернулся и ушёл, а раб вприпрыжку побежал следом.

На этот раз Стурм держал язык за зубами во время осмотра: он решил беречь свой гнев до тех пор, пока не появится реальный шанс дать отпор.

Карамону в каком‑то смысле повезло: раз в день его выпускали из камеры и поручали таскать вёдра с мясом и водой для остальных узников. Эта работа понемногу возвращала силы его мышцам, и с каждым днём вёдра казались чуть легче, а дело — чуть проще.

Порядок всегда был один и тот же: двое стражников выпускали его, затем один отходил к посту у входа в подземелье, а второй сопровождал Карамона во время обхода, держась неподалёку.

У поста охраны каждый час, днём и ночью, дежурило не меньше дюжины вооружённых минотавров. Броситься на них было бы самоубийством. Шансов на побег почти не оставалось.

На второй день новой работы Карамон снова увидел сломленного человека. Было очевидно, что ночью его пытали. Плечи и спина узника обильно кровоточили. Он безвольно висел в своих путах, без сознания. Карамон снова прошептал что‑то ему, но на этот раз ответа не последовало.

Стражник‑минотавр рявкнул на близнеца Маджере, веля поторапливаться.

На следующий день состояние прикованного едва ли улучшилось.

На четвёртый день овальное лицо поднялось, губы дрогнули, но слова, сорвавшиеся с его уст, прозвучали для Карамона как бессвязный лепет. Узник говорил на чужом языке, не на всеобщем наречии. После этой лихорадочной, бессвязной речи голова его снова бессильно упала.

Той ночью Стурм и Карамон снова говорили о сломленном человеке. Большинство других пленников были явным отребьем — такие типы встречаются в любой тюрьме. Но этот узник пробуждал в Карамоне и сочувствие, и любопытство. Однако так и не смогли они прийти к какому‑либо выводу о том, кто он такой и откуда мог знать об их появлении.

На пятый день прикованный человек каким‑то чудом оказался сильнее, будто к нему вернулись силы. Казалось, он ждал Карамона и жестом подозвал его ближе. Близнец оглянулся на стражника‑минотавра: тот сидел далеко в коридоре, прислонившись спиной к стене. Минотавр становился небрежнее. В конце концов, Карамон был безоружен и не имел ни малейшей надежды на побег.

— Всё устраивается, — прошептал сломленный человек, собрав последние силы.

— Что? — недоумённо переспросил Карамон. Он нарочно делал вид, что неторопливо раскладывает мясо и наливает воду, — на случай, если стражник наблюдает. Воин придвинулся ближе, так что лицо его почти просунулось сквозь прутья.

— Откуда ты знаешь про меня и Стурма? И что именно устраивается?

— Я говорил с моими братьями. Мы сможем вызволить тебя.

Сердце Карамона забилось быстрее.

— Почему меня? Почему не тебя?

— Я в ловушке, — с горечью произнёс узник. — Мою клетку никогда не открывают, разве что для допросов, побоев… да изредка чтобы покормить. — Он кивнул в сторону корыта. — Но мой народ знает о тебе и твоём друге. Мне сообщили о вашем появлении. Они помогут тебе.

— Почему меня? — снова спросил Карамон.

— Потому что ты не минотавр, — ответил сломленный человек. — Потому что тебя послали. Но главное… — он сумел выдавить слабую улыбку, — потому что это возможно.

Ещё раз дерзко оглянувшись, Карамон заметил, что подбородок минотавра опустился на грудь — тот задремал. Это давало Карамону драгоценные лишние мгновения.

— Как ты общаешься со своим народом? — спросил близнец. Ему следовало быть настороже, но он не мог не проникнуться симпатией к этому мужественному узнику.

Узник с мучительным усилием поднял руку, насколько позволяли ремни, и указал на свою голову.

— Телепатия.

Карамон поднял взгляд.

— Телепатия? — с сомнением повторил он.

Прикованный кивнул. Несмотря на все доводы рассудка, Карамону хотелось ему верить.

— А как же мой друг? А Стурм?

Повисла долгая тишина.

— Тебе придётся оставить его здесь, — мрачно произнёс сломленный человек.

— Я не могу этого сделать!

— Придётся его оставить.

— Когда?

— Завтра.

Шорох за спиной подсказал Карамону, что стражник вскочил на ноги и направляется к нему.

— Эй! — раздался уже знакомый рык. — О чём это вы тут болтаете?

Карамон схватил вёдра и резко развернулся, оказавшись лицом к лицу с минотавром. Близнец Маджере перевёл дух.

— Да как все остальные, — ответил он, стараясь вложить в голос хоть немного раздражения. — Жалуется на еду.

Стражник подозрительно посмотрел на Карамона, потом окинул взглядом сломленного узника. Удовлетворившись, он толкнул Карамона в сторону коридора. Воин пошатнулся, восстановил равновесие и пошёл дальше, не оглядываясь. За спиной он слышал, как стражник шаркает следом.

— Значит, еда ему не нравится, да? — проворчал минотавр. — Ну, мы ему даём поесть только в награду, и что‑то мне подсказывает, сегодня он будет слишком занят, чтобы думать о еде!

* * *

Той ночью Стурм и Карамон снова обсуждали случившееся. Ни один из них не понимал, что происходит, и ни один не верил, что побег вообще возможен.

— Всё равно, — упрямо проговорил Карамон, — я не уйду без тебя.

— У тебя нет выбора, — серьёзно ответил Стурм. — У нас нет выбора. Если один из нас окажется на свободе, у другого останется надежда. Я бы ушёл, будь это я.

— Правда? — с сомнением спросил Карамон.

— Да, — солгал Стурм.

Карамон долго и напряжённо думал.

— Если каким‑то чудом мне удастся сбежать, я клянусь: я вернусь и вытащу тебя отсюда.

Стурм тепло сжал руку друга.

* * *

На следующий день, как обычно, стражники‑минотавры выпустили Карамона во время раздачи еды. Близнец Маджере поднял два тяжёлых ведра — с мясом и водой — и начал свой привычный обход, шагая по сырым коридорам тюремного блока. Он старательно держался заведённого порядка, чтобы минотавр, который без особого рвения следил за ним с расстояния в дюжину ярдов, ничего не заподозрил. Карамон не знал, чего ждать, но твёрдо решил не упускать ни единой возможности.

Карамон разносил еду и воду узникам уже больше двух часов, и стражник понемногу отставал, уверенный, что подопечный исправно выполняет свою работу.

К тому времени, как Карамон добрался до дальнего конца коридора, где держали сломленного человека, минотавр сильно отстал. Он присел на корточки и лениво тыкал мечом в какую‑то мелкую тварь, мелькавшую у него под ногами.

У Карамона всё внутри перевернулось, когда он увидел, что сломленного человека снова избили и пытали. Раны сочились кровью, казалось, будто спину ему буквально разодрали. Лицо покрывали чёрно‑фиолетовые синяки.

Воин выронил оба ведра — содержимое расплескалось — и бросился вперёд, прижимаясь лицом к прутьям решётки.

Прикованный чуть приподнял подбородок, но глаза у него были так заплыли, что не открывались. Голова повернулась в сторону Карамона.

В дальнем конце коридора минотавр, похоже, ничего не замечал: он тыкал мечом в очередную тварь на полу.

— Что… — начал Карамон пронзительным шёпотом, который ему пришлось подавить, пока он не сорвался на яростный крик.

— Всё как обычно, друг мой, — выдохнул сломленный человек; голос его был надтреснутым и слабым.

— Зачем они так мучают тебя?

— Я не один из них. Этого достаточно.

Карамон опустил голову, переполненный жалостью и стыдом. И тут он впервые заметил ноги узника: длинные ноги, переходящие в птичьи когти. Близнец Маджере разинул рот от изумления.

— Нет времени на объяснения, — прохрипел сломленный человек. — Скорее! Поставь вёдра одно на другое справа от двери. Нет… вот туда! Держи ровно. Удерживай равновесие. А теперь залезай!

Карамон смотрел недоверчиво.

— Скорее!

Не понимая, зачем это нужно, Карамон всё же послушался. Он начал взбираться на поставленные друг на друга вёдра. Бросив взгляд через плечо, он увидел, что стражник по‑прежнему поглощён своей мелкой забавой — тычет мечом в тварей на полу.

— А как же ты? — спросил Карамон, замешкавшись.

— Если повезёт, мне позволят умереть.

Тут Карамон услышал грубый скрежет камня. Он поднял взгляд и увидел, как массивный каменный блок сдвигается с места в потолке над его головой.

— Тяни руки вверх!

Он так и сделал. В последний миг Карамон успел увидеть своего спасителя: лицо сломленного человека озарилось мгновенным торжеством — а потом подбородок его упал на грудь.

Грубые, сильные руки потянули Карамона наверх.

* * *

Массивный каменный блок медленно встал на место.

Вокруг была только тьма и смутная, мелькающая тень впереди. Карамона подталкивали в низкий, плоский туннель. Крепкому близнецу Маджере приходилось то ползти, то двигаться пригнувшись, едва поспевая вперёд. Тот, кто — или то, что — шло впереди, каждые дюжину ярдов оборачивалось и издавало пронзительный крик на нечеловеческом языке. Это был высокий, лающий звук, который, хоть Карамон и не понимал ни слова, всё равно гнал его вперёд.

Существо, с лёгкостью скользящее по низкому туннелю, держалось так далеко впереди, что Карамон не мог разглядеть ни одной его черты.

Камни царапали ему голову и спину. Корни и паутина цеплялись за лицо. Суставы ныли от постоянной скрюченной позы.

— Эй! — прошептал Карамон. — Кто ты? Куда мы идём?

Тень впереди на миг замерла, обернулась, выкрикнула что‑то и снова рванулась вперёд, будто даже ускорившись. Карамон едва успевал держать её в поле зрения — она дёргалась и виляла в полумраке туннеля.

Пару раз они доходили до развилок, и, если бы Карамон не следил за фигурой впереди, он бы не понял, куда сворачивать. Он вдруг отчётливо осознал: даже если по какой‑то причине захочет вернуться в тюрьму, дороги назад он уже не найдёт.

Спустя час изнурительного пути туннель начал понемногу подниматься вверх. Карамон следовал за тенью, наблюдая, как та нащупывает опоры, цепляется за корни, ищет, куда поставить ногу. От непривычного напряжения у воина ныло всё тело, и ему отчаянно хотелось хоть на миг остановиться и передохнуть.

Наконец, почти без предупреждения, Карамон почувствовал, как уклон под ногами резко стал круче. Вцепившись в землю, он буквально вырвался из‑под земли — и оказался под ярким солнечным светом. Он так давно не видел солнца, что на мгновение ослеп.

Прежде чем Карамон успел проморгаться и разглядеть своего спасителя, на его голову накинули джутовый мешок, затянули шнурок у щиколоток — и он рухнул вперёд.

Но не ударился о землю: в тот же миг Карамон ясно ощутил, как его подхватывают, отрывают от земли и поднимают вверх.

* * *

На следующее утро минотавра‑стражника, который не справился с простой обязанностью — следить за Карамоном, — казнили.

Минотавр со знаками отличия снова спустился в подземелье; рядом, суетливо семеня, бежал его послушный раб‑человек. Он шаг за шагом проследил путь Карамона. Ходил туда‑сюда по коридорам, присматривался, размышлял. Остановился перед камерой, где, по словам стражника, тот в последний раз видел Карамона. Взглянул на жалкого обитателя камеры, едва цеплявшегося за жизнь, потом обвёл взглядом стены, пол и потолок.

Хоть этот минотавр и отличался немалой сообразительностью, он никак не мог взять в толк, как человек, которого пестовали ради славного будущего гладиатора, сумел сбежать. Куда он мог деться?

Он и его помощник‑минотавр сорвали злость на другом человеке — на том, кого звали Стурм. Избили его до крови, требуя рассказать, как его спутник ухитрился ускользнуть. Возможно, они перестарались: лицо Стурма так распухло, что он не смог бы ничего сказать, даже если бы захотел. Впрочем, ему и нечего было сказать: Стурм и правда понятия не имел, куда делся Карамон и как тому удалось сбежать.

Избив пленника, офицер‑минотавр решил, что Стурм, скорее всего, ничего не знает — иначе бы уже заговорил. А значит, разумнее всего будет снова поставить его на ноги: давать ему лучшую еду и воду.

Если повезёт, из всей этой неприятности они всё‑таки получат хотя бы одного гладиатора.

Затем минотавр тяжело вздохнул и продиктовал донесение своему суетившемуся рядом рабу. Это донесение отправят в столицу, Лакинос, самому королю. Как ни неприятно, но он обязан сообщить о столь необычном происшествии — о побеге из тюрьмы Атоссы.