I confess (джен)

Время с ареста Логана до суда для Отто промелькнуло быстро, как в болезни. Но на самом деле оно было заполнено нездоровой суетой. Отец Бернар сразу после предъявленного его ассистенту обвинения связался с секретарём епископа, месье Лашансом. Отто думал, что Бернар, возможно, сделал это слишком поздно — если бы епископ знал всё с самого начала, дело бы могли быстро замять.

Или полиция переключилась бы на Отто Келлера… Он старался не думать, что Логан рассматривал возможность обратиться за поддержкой к своему начальству — и не сделал этого только из-за того, что чувствовал себя обязанным защищать семью Келлера. Это бы выходило далеко за рамки обязательств, которые на него накладывала тайна исповеди.

Поведение отца Бернара выглядело более понятным — люди вроде настоятеля больше всего любят покой. Бернару, без сомнения, больше всего хотелось бы дожить до ожидающей его в ближайшие несколько лет retraite без лишних потрясений, а церковное начальство не любило дел, которые способны бросить тень на церковь.

"L'Action Catholique" выразила возмущение "необоснованным арестом" священника из прихода Сант-Мари и напечатала большую сочувственную статью о Логане и его службе в армии в качестве военного капеллана. Неделю спустя статью перепечатала правительственная "Nos Droits".

Но появлялись и другие заголовки — ""Я не позволю оказывать влияние на следствие" Инспектор Латрю отказывается сдаваться"

"Латрю просит клир не лезть не в своё дело"…

Совершенно неожиданно на арест Логана отреагировала "La Patrie". Хотя по направлению этой газеты ей, вроде бы, полагалось поддержать епископа, о Логане журналист La Patrie писал в критическом, почти брезгливом тоне. Вероятно, перед написанием этой статьи автор заметки пообщался с наиболее консервативными из прихожан прихода Сант-Мари, недовольными "разрушительным либерализмом" нового священника, и теперь журналист цитировал в своей статье наиболее рискованные из высказываний Логана, изображая его чуть ли не волком в овечьей шкуре, который пользовался своим положением, чтобы разрушать церковь изнутри. Логан якобы пытался заигрывать с наиболее либеральной частью прихожан и разрушал основы брака, не прикладывая должных усилий к примирению супругов в ссоре, а внушая людям мысль о допустимости развода. Насколько мог судить Отто, речь шла об истории, когда Логан наотрез отказался способствовать "примирению" избитой женщины, бежавшей от своего мужа к родственникам в Монреаль, и ее мужа.

После своей пьянки и безумного похода в доки Отто в самом деле заболел. Проснувшись утром с жаром, больным горлом и раскалывающейся головой, он вспомнил предыдущий вечер — и похолодел.

Он подложил сутану Логану. Он, надо полагать, совсем сошел с ума — не будь Отто смертельно пьян, он бы не рисковал собой, таща улику преступления через полгорода!

Надо ее забрать, — подумал он. — Забрать и сжечь…

Покорно выпив аспирин, поданный ему Альмой, он откинулся обратно на подушки и дождался, пока Альма не спустится в кухню, а потом поднялся и вышел из комнаты. Наверное, от жара он сейчас соображал не лучше, чем вчера, поскольку ему совершенно не приходило в голову, что его кто-нибудь увидит. Голос отца Бернара застиг его почти у самой двери Логана.

"Что вы делаете, Отто?"

Келлер конвульсивно вздрогнул, чувствуя себя погибшим — но потом до него дошло, что выражение лица у настоятеля было сочувственным.

"Вам что-нибудь нужно?.. Я позову Альму, — сказал тот. — А вы пока идите к себе и ложитесь"

Он, наверное, подумал, что Отто просто промахнулся дверью. Альма не могла не рассказать священникам о том, что Отто проснулся с температурой под сорок.

Келлер вернулся в свою спальню, упал на кровать и заснул мертвым сном. А когда он проснулся в следующий раз, снаружи было непривычно шумно. Ему показалось, что по лестнице ходило и переговаривалось разом множество людей.

"Альма!" — окликнул он. Голос прозвучал совсем слабо, но, как ни странно, жена его услышала. Дверь приоткрылась, и растерянная, бледная, почти напуганная Альма проскользнула в комнату.

"Что происходит? — спросил он капризным голосом больного, которому помешали спать. — Кто там все время топает?"

В глазах у Альмы плескался страх — как в последние дни перед отъездом из Германии.

"Латрю явился с ордером на обыск, — сказала она. — Они что-то нашли в комнате отца Логана".

Зал суда пах нагретым деревом и женскими духами. Жизнерадостное мартовское солнце, бившее в окно, никак не сочеталось с мрачностью процесса об убийстве. Люди на скамьях сидели плотно — женщины в шляпках, мужчины в воскресных пиджаках, священники в темных сутанах, вездесущие газетчики с блокнотами. Формально процесс об убийстве известного адвоката был открытым, но как-то так получилось, что все находившиеся в зале суда люди, кроме Отто Келлера и Альмы, относились к так называемой «чистой» публике. Отто был уверен в том, что ни один из тех людей, кто занимал скамьи для зрителей, никогда не работал руками. Сам Отто попал в этот зал только потому, что этого желал Латрю. Отто казалось, что он понимает логику инспектора. Латрю не хотел, чтобы дежурный полицейский приводил свидетеля из коридора. Свидетель обвинения не должен выглядеть, как человек, которого полиция вытаскивает, словно кролика из шляпы. Зрители должны увидеть, что дающий показания человек — один из них, что он — такой же гражданин, как и все остальные люди в этом зале. Что любой из них может однажды оказаться в положении того, кто стал свидетелем какого-нибудь преступления и должен давать показания в суде. Это заставит их отнестись к словам Отто с большим вниманием и сочувствием.

А может быть, Латрю хотел, чтобы Келлер послушал все, что будут говорить о доказательствах, собранных против Логана. Чтобы, когда настанет время давать показания, Келлер не чувствовал себя, как человек, который помогает утопить своего благодетеля, а понимал, что он делает то, что должен сделать в такой ситуации — вносит свою лепту в труд людей, которые проделали серьезную работу, чтобы собрать доказательства против убийцы.

Альма держала на коленях сумочку — потертую, из рыжеватой кожи — и сжимала замочек пальцами, с щелчком смыкая две фигурных дужки, разделяла их и щелкала замком сумки снова. Клац, клац, клац… Какой-то сидевший рядом с ними толстый господин сердито покосился на мешающую ему женщину. Отто накрыл руку жены своей, и Альма прекратила.

Логан занимал место на скамье подсудимых — прямой, в черной сутане, с руками на коленях и отстраненным взглядом. За последние несколько месяцев Майкл Логан осунулся, стал выглядеть серьезнее и старше. Бледность и темные тени под глазами придавали ему необыкновенно одухотворенный вид. Многие из присутствующих в зале женщин, да и мужчин тоже, смотрели на него с нескрываемой симпатией и жалостью. Майкл Логан был идеальным воплощением чьих-то смутных представлений о христианском мученике — если подразумевать, что христианских мучеников люди представляют по картинам Рафаэля и Эль Греко. «Это хорошо» — подумал Отто. Человеку с такой внешностью поверили бы даже в том случае, будь он трижды виновен. Никакой присяжный не захочет занимать в этой воображаемой картине место римского центуриона. Рядом с Логаном сидел назначенный епархией адвокат, мэтр Гарнье — серьезный, невысокий человек с большой залысиной. Гарнье перебирал свои бумаги и негромко что-то говорил, склоняясь к Логану — должно быть, инструктировал его перед началом заседания. Логан кивал, глядя прямо перед собой.

Гарнье выглядел опытным адвокатом, профессиональным и уверенным в себе. Отто не сомневался, что он справится.

Сутана в сундуке… Господи, да подумаешь. По счастью, никакое следствие на свете не располагает магией, которая бы позволяла надежно связать сутану в вещах Майкла Логана с Вийетом. Даже если полицейские эксперты смогли установить, что пятна на отсыревшей, начинающей плесневеть шерстяной рясе — в самом деле человеческая кровь, уверенно утверждать, что это _кровь Вийета_, не способен ни один эксперт. Такой аппаратуры в мире попросту не существует — Отто уточнял. Можно установить группу крови. Нельзя утверждать, что пятна крови на сутане идентичны пятнам крови на ковре в доме Вийета. Это так же нереально, как полеты на Луну или чтение мыслей…

Прокурор Вильнев (на самом деле, де Вильнев, как уточняли некоторые газеты — Келлер читал все, что удавалось найти в связи с подготовкой этого судебного процесса), однако, к удивлению Отто, начал не с сутаны. Этот импозантный, высокий мужчина с красивым лицом и аккуратной щеточкой седых усов поднялся, приняв позу, которая наверняка была выверена до миллиметра за годы подобных выступлений на открытых судебных процессах — так, что он одновременно мог позволить себе обращаться и к судье на его возвышении, и к залу, и к присяжным.

— Прежде, чем начать доказывать, что отец Логан _мог_ совершить это преступление — и, как мы полагаем, в самом деле совершил его, — я считаю необходимым рассмотреть вопрос о том, _зачем_ кому-то вроде Логана потребовалось совершать убийство, — сказал он. — В конце концов, до сих пор это было основным камнем преткновения для тех, кто отказывался допускать, что католический священник может быть замешан в преступлении…

Слушая, как Вильнев зачитывает запись, сделанную покойным Вийетом о встрече Рут Барфилд с отцом Логаном, а после с прокурорской методичностью перечисляет прочие смутившие следствие обстоятельства — от утверждения Рут Барфилд, что она якобы не знакома с обвиняемым, до встречи с ним на следующее утро после звонка из полиции — Отто похолодел. Такого он не ожидал. Версия о любовнице и шантаже — это была, наверное, единственная вещь, действительно способная лишить Логана симпатии собравшихся католиков. И единственная, в которой внешность Майкла Логана работала против него.

Глядя на то, как люди в зале начинают переглядываться, Отто Келлер испытал прилив бессильной злости. Любовница! Рут Барфилд! Боже, что за чепуха… Он жил бок о бок с Логаном два года и знал его распорядок до минуты — утренняя месса, завтрак (или же наоборот — в зависимости от того, служил ли Логан в это утро раннюю мессу, или же позднюю, которая начиналась в 8 :30), работа в приходе, визиты к больным, розарий, ужин, книги, сон. Когда Логан уходил в город, все в приходе почти всегда знали, куда и зачем он шел. Ни разу не было такого, чтобы Логан торопился куда-нибудь с тем рассеянным взглядом, который бывает у мужчин, которые задумались о женщине. Логан смотрел на самых молодых, красивых своих прихожанок совершенно тем же взглядом, что и на старух, которым ревматизм уже не позволял вставать во время чтения общих молитв. К женщинам Майкл Логан относился с профессиональной мягкостью врача — он был внимателен, заботлив и одновременно — совершенно отстранен. В первые месяцы после того, как они с Альмой стали жить при церкви Сант-Мари, такое поведение со стороны очень молодого и физически здорового мужчины даже заставило Отто Келлера подозревать Логана в скрытом гомосексуализме. Но, не видя никаких свидетельств этой версии — к мужчинам Майкл Логан относился совершенно так же, как и к женщинам — он в конце концов пришел к пониманию своей ошибки.

Обвинение решило сделать Логана прелюбодеем, вот как!.. Отто одновременно зло и горько усмехнулся. По виду сидевших рядом с ним людей было понятно, что намеки прокурора произвели на собравшихся большое впечатление. Эти канадские ханжи, не видевшие дальше собственного носа, в самом деле думают, что Логан — заурядный грешник, который нарушил целибат, а потом совершил убийство из-за женщины, в которую он был влюблен. Они, определенно, ему льстят… Они делают из него мужчину, который способен любить женщину настолько, чтобы сделать что угодно, чтобы ее защитить.

Это было нелепо.

Логан — и любовь! Логан — и страсть!

Келлер знал правду — Логан не способен на любовь и тем более страсть к живому человеку. Его страсть принадлежала абстракциям — Бог, принципы, которые нельзя нарушить, долг христианина… бестелесные, прозрачные идеи, которые нельзя ни обнять, ни уложить рядом в постель. Которые нельзя согреть и о которые нельзя согреться.

Логан любил свое милосердие гораздо больше, чем людей, которым это милосердие предназначалось.

Майкл Логан не был соблазнителем или прелюбодеем — он был гордецом. Он упивался своей правильностью, как пьяница упивается вином. Целибат давался ему легко, потому что целибат был еще одной частью его чувства превосходства — я могу то, что вы, обычные люди, не можете. Я одолел соблазны плоти и возвысился над всеми вами. Смотрите, как ровно я стою, какое у меня красивое лицо, как ваши дети бегут ко мне через двор…

И вот сейчас все эти люди, сколько лет не замечающие в Логане ясной, как день, гордыни, собирались обвинить его в надуманном, основанном на обвинении его врага нецеломудрии. Это было нелепо.

Это было очень по-канадски… Христианство всех этих католиков в конечном счете сводится к мыслям о чужом воздержании. Сначала наплодили толпы обязанных к целибату падре и монахов, а теперь вынуждены с утра до вечера думать о том, как помешать этим последним нарушать установленные на для них изуверские законы.

Прокурор Вильнев вызвал Жаклин Пулен — темноволосую, худую женщину лет сорока. Объяснил залу и присяжным, что свидетельница работала горничной у миссис Барфилд в период с января сорок пятого по апрель сорок седьмого года — до тех пор, пока в районе двадцатого апреля миссис Барфилд не рассчитала ее без объяснения причин.

— Мадам Пулен. Вы можете припомнить, с кем ваша хозяйка встречалась вечером двенадцатого апреля? — спросил прокурор.

— Нет, не могу. Но я вообще не пыталась следить за тем, куда она уходит. Когда мистер Барфилд был дома, он обычно принимал гостей. В такие вечера миссис Барфилд оставалась дома. В остальное время она предпочитала проводить вечера где-нибудь в городе. Она обычно говорила, что ей скучно сидеть дома. Лучше пойти в театр или ресторан, чем сидеть в четырех стенах.

— Кто-нибудь заезжал за миссис Барфилд, чтобы сопровождать ее в ресторан или в театр?

— Нет, она обычно уезжала на такси.

— Скажите, мадам Пулен — вы наблюдали что-то необычное в поведении вашей хозяйки весной сорок седьмого года?

Пальцы женщины, лежавшие на перилах, ограждавших место для свидетелей, едва заметно сжались.

— Мадам Барфилд дважды становилось дурно. Один раз ее тошнило, и она просила меня не заходить в ванную. Второй раз она побледнела и выбежала из столовой, когда они завтракали с мужем. Ее вырвало в коридоре прежде, чем ей удалось добраться до уборной. И еще… у мадам в этом месяце не было обычных месячных кровотечений.

— Вы в этом уверены?

— Поскольку это я обычно занималась простынями и бельем, то — да… более чем уверена.

— Какие выводы вы сделали из этих наблюдений?

— Я подумала, что мадам ждет ребенка. Но потом… однажды днем она вернулась совсем бледная и слабая. Я помогла ей лечь в кровать. У нее пошла кровь. Я спросила, не нужно ли позвать врача, но она отказалась. Аппетита у нее не было — ни в тот день, ни на следующий. Она лежала в кровати, не пытаясь ни читать, ни слушать радио, и не хотела даже надеть чистую ночную рубашку или причесаться — хотя обычно мадам очень заботилась о своей внешности. Мне казалось, я понимаю, что с ней происходит. Обычно мы не откровенничали, но тогда мне стало ее слишком жалко. Я принесла ей горячий, сладкий чай — если она не хочет есть, сказала я, то пусть хотя бы выпьет это. Она уступила — села на кровати и начала пить. Тогда я ей сказала — мадам, я, конечно, понимаю, как вам сейчас плохо, но вы не отчаивайтесь слишком сильно. Почти каждая женщина когда-нибудь теряла ребенка. Выкидыш — это всегда ужасно. Но это не значит, что с вами что-то не так. Это может случиться с кем угодно. И большинство женщин после этого рожают здоровых детей…

— И как на это отреагировала миссис Барфилд?

— Она испугалась. Уставилась на меня. «О чем вы говорите? Какой выкидыш? Какой ребенок? Вы с ума сошли!..». После этого разговора она нарочно встала и накрасилась — как будто бы хотела показать, что мне все это просто показалось, а с ней все в порядке. А еще через три дня она меня уволила.

— Вы можете предположить, почему миссис Барфилд — у которой мог случиться выкидыш — так сильно не хотела, чтобы вы вызвали к ней врача? И почему она решила вас уволить после разговора о ребенке?

Жаклин выпрямилась.

— Да. Могу. Я думаю, что мадам сделала аборт.

По залу прокатился шелест приглушенных голосов, как будто ветер поднял кучу сухих листьев. Мэтр Гарнье встал.

— Я протестую, — резко сказал он. — Свидетельница — горничная, а не врач. Мнение мадам Пулен о медицинских процедурах не имеет никакого веса!

— Протест принят, — подтвердил судья. — Господин прокурор, прошу вас ограничиваться фактами.

Вильнев наклонил голову, напустив на себя смирение.

— Конечно, ваша честь. Прошу прощения.

Отто готов был биться об заклад, что Вильнев ничуть не жалеет о допущенном им нарушении судебной процедуры. Вильнева сейчас заботило не мнение судьи, а мнение двенадцати мужчин, выслушавших допрос Жаклин Пулен с напряженным вниманием. Слово «аборт» было вычеркнуто из протокола, но осталось в головах присяжных. Прокурор добился своей цели.

Келлер чувствовал, как бьется жилка на запястье Альмы — быстро и неровно, как будто бы ей пришлось бежать по лестнице бегом. Она переживала. Отто тихонько погладил ее руку подушечкой большого пальца, как бы говоря — держись; не нервничай; все будет хорошо. Логан на скамье подсудимых оставался совершенно неподвижным — только сцепил руки на коленях.

День обещал оказаться утомительным и долгим.

Когда дело наконец дошло до Отто Келлера, услышавшая его имя Альма посмотрела на него почти с испугом. Ей, наверное, не приходило в голову, что ее муж, который сообщил о том, что ему придется дать показания в суде, участвует в этом процессе как свидетель _обвинения_. Отто слегка развел руками, как бы извиняясь — к шоку и испугу Альмы он готовился заранее, — поднялся на ноги и медленно, слегка прихрамывая (ноги у него совсем затекли от долгого сидения на неудобной и жесткой скамье) приблизился к свидетельскому месту. Лак на перилах показался ему теплым, как будто нагретым ладонями тех, кто стоял на этом же месте до него. Судейский пристав подал ему Библию, и Келлер, положив ладонь на темный переплет, произнес слова судебной присяги на французском языке.

Прокурор задавал те же вопросы, что и инспектор Латрю — только с меньшим нажимом. Ситуация ни в коем случае не должна выглядеть так, как будто обвинению _необходимо_, чтобы Отто подтвердил перед присяжными, что он видел Логана в ночь с одиннадцатого на двенадцатое сентября. Отто успел обдумать свое положение. Следствие располагало его показаниями, которые он дал инспектору Латрю. Если он вздумает сказать что-то другое на суде, его — самое меньшее — станут преследовать за лжесвидетельство. Причем — и это было ироничнее всего — его, скорее всего, обвинят не в том, что он солгал Латрю, а в том, что он лгал под присягой, прямо на процессе, решив выгородить обвиняемого из чувства личной благодарности. Но потом, когда они затеют разбирательство, кто-то вроде инспектора Латрю может сказать — нет, что-то тут не сходится, надо бы разобраться с этим Келлером…

Так что об изменении собственных показаний не могло идти и речи. Отто не особо улыбалась мысль о том, чтобы повторять свою ложь, стоя напротив Майкла Логана, но выбора у него не было. Когда он начал говорить о том, что видел Логана у церкви, Логан на секунду вскинул на него изумленный взгляд — он знал, что это было правдой, и ему, должно быть, на секунду показалось, что Отто решил признаться. Рассказать про исповедь, про пресс-папье, про две тысячи долларов… Когда до Логана дошло, что Келлер полностью изменил обстоятельства их встречи — в реальности Отто шел из города, а Логан спустился к нему из дома, а в рассказе Келлера все было с точностью наоборот — глаза у Майкла на мгновение расширились. Этот взгляд прошил Отто, словно электрический разряд, и Келлер успел испугаться, что Логан так и будет смотреть на него в упор, испепеляя его этим взглядом — но тот почти сразу опустил глаза. Наверное, потрясение Логана продлилось бы гораздо дольше, если бы он уже не смирился с мыслью, что Келлер в этой истории сознательно «топил» его — Логан не мог не понимать, откуда в его сундуке взялась найденная полицией сутана.

Когда Отто замолчал, судья спросил мэтра Гарнье, есть ли у него вопросы к свидетелю.

Адвокат Логана выглядел озабоченным. Он явно понимал, насколько слова Келлера ухудшили позицию защиты.

— Месье Келлер. Если я не ошибаюсь, в сентябре в одиннадцать часов уже достаточно темно… И тем не менее, вы утверждаете, что вы хорошо рассмотрели выражение лица отца Логана, и что он был — цитирую — «бледным, взвинченным, не похожим на самого себя»? Как вам удалось это рассмотреть?

— У церкви есть фонарь…

— Насколько мне известно, этот фонарь располагается у входа в церковь. Если дело обстояло так, как вы рассказываете — вы запирали дверь, а отец Логан вошел через ворота и направился напрямик к зданию, где живут священники, — то он, действительно, мог видеть выражение вашего лица, а вот _вам_ для подобных наблюдений совершенно точно не хватило бы света. Это не говоря уже о том, что самый краткий путь от ворот до крыльца приходского дома проходит так, что человек, который быстро идет от ворот к крыльцу — Гарнье махнул рукой, изображая направление движения — сначала находился бы к вам боком, а потом — спиной. Вечером. В темноте. Не думаю, что человек, который — по вашим же собственным словам — сказал вам: «оставьте меня в покое, Отто!» — стал бы останавливаться, разворачиваться к вам и подходить поближе, чтобы вы смогли его получше рассмотреть…

Отто моргнул. «Неплохо!» — оценил он про себя.

— Скажите, месье Келлер — отец Логан останавливался?

— Нет, — ответил Отто.

— Он поворачивался к вам лицом — вот так?.. — Гарнье демонстративно повернулся на пятке — сначала от Отто в сторону присяжных, а потом обратно. — Подходил ближе к фонарю?

Келлер покачал головой.

— Нет. Ничего такого, — сиплым голосом ответил он.

— Ваша честь! По-моему, адвокат оказывает давление на свидетеля, чтобы заставить его изменить данные раньше показания, — сказал Вильнев.

Судья едва заметно дернул подбородком.

— Протест отклоняется. Вопросы адвоката носят уточняющий характер.

Гарнье вежливо наклонил голову.

— Спасибо, ваша честь… — он снова повернулся к Отто. — Месье Келлер. Насколько я понял, вы рассказали следствию об этой встрече далеко не сразу? К этому моменту вас допрашивали уже дважды, верно? Людям, от которых ждут подробностей в связи с какой-нибудь трагедией, бывает свойственно стараться оправдать чужие ожидания.

— Я протестую!

— Принимается. У вас нет права обвинять свидетеля во лжи, мэтр Гарнье, — сказал судья.

— Я говорю не о сознательном обмане, ваша честь — я говорю о свойствах человеческого восприятия и памяти. В обычный день, если какой-то человек, который неизменно бывал с нами вежлив, проносится мимо нас, требуя оставить его в покое, мы можем подумать, что у него прихватило живот, — сказал мэтр Гарнье, и некоторые из присяжных заухмылялись. Просто удивительно, насколько быстро самые серьезные мужчины регрессируют до кучки школьников, как только речь заходит о больном желудке, подумалось Отто. — Но когда нас вынуждают вспоминать про этот эпизод в связи с расследованием убийства, то мы начинаем видеть в этой фразе проявление — цитируя свидетеля — «взвинченности и потрясения»…

— Хорошо, хорошо… — сказал судья. — Думаю, что нам следует послушать подсудимого. Месье Вильнев, прошу… — он показал на Майкла Логана, как будто говоря «он ваш». Логан поднялся на ноги. Сутана на нем сидела свободнее, чем раньше. Келлер обратил внимание на то, что он оперся о спинку скамьи, как будто ему было тяжело держаться на ногах. Отто на его месте предпочел бы стоять прямо. Такой жест могут истолковать, как то, что подсудимый ощущает тяжесть приведенных обвинением улик.

Логану было все равно.

— Отец Логан, вы слышали показания мистера Келлера, — с нарочитым почтением к сану своего собеседника сказал Вильнев. — Вы сами ранее давали показания о том, что вы весь вечер были у себя, читали книгу и не покидали своей комнаты. Вы отрицаете, что вы видели месье Келлера в тот вечер?

Логан посмотрел на Келлера — и, хотя Отто давно уже понял, что Логан не собирается рассказывать об исповеди (если бы он был способен это сделать — он бы сделал это уже десять раз…), вдоль позвоночника у него все равно прошел озноб.

— Нет, — сказал Логан. Голос звучал хрипло. Он откашлялся и повторил — Не отрицаю. Месье Келлер действительно видел меня в эту ночь. Все остальное, что он говорит — неправда.

В зале начали шептаться. Судья постучал по столу молоточком.

— Отец Логан, вы обвиняете месье Келлера в лжесвидетельстве? — прищурившись, спросил Вильнев.

— Я никого ни в чем не обвиняю. Я всего лишь говорю, что те подробности, которые месье Келлер сообщает о нашей встрече, не соответствуют действительности.

— Что произошло на самом деле?

Логан покачал головой — медленно и почти печально.

— Извините, господин прокурор, — ответил он. — Я не могу ответить на этот вопрос.

— Вы признаете, что солгали следствию? Вы говорили, что весь вечер были у себя — хотя на самом деле выходили и встретились с месье Келлером снаружи?

— Да, — ответил Логан, чуть помедлив. — Да, я признаю.

— Почему вы солгали?

— Потому, что считал это правильным.

Вильнев повернулся к присяжным — на долю секунды, как бы обращаясь за сочувствием. Мол, видите, с чем приходится иметь дело следствию?..

— Видимо, если я спрошу о том, как ложь на следствии по делу об убийстве может оказаться правильным поступком, вы скажете, что не можете дать мне необходимых разъяснений, — ядовито сказал он. — Вы «не можете ответить», что заставило англиканку миссис Барфилд встречаться с католическим священником на набережной в девять вечера. Вы не «можете ответить» на вопрос о встрече с месье Келлером. Вы не хотите объяснять, почему лгали полицейскому инспектору. Скажите, отец Логан — есть вообще хоть один вопрос, связанный с обвинением в этом убийстве, на который вы готовы дать нам содержательный ответ?..

— Право отказа от ответа защищено процессуальным кодексом, — сказал мэтр Гарнье.

— Это протест?.. — скучным голосом уточнил судья.

— Это давление на подсудимого и попытка манипулировать присяжными. Господин прокурор использует молчание моего подзащитного, как признание вины, что противоречит принципу презумпции невиновности и статье…

— Протест принят. Думаю, нам стоит отпустить мистера Келлера. Если у обвинения и у защиты больше нет к нему вопросов… Хорошо. Вы можете быть свободны, мистер Келлер.

Допрос миссис Барфилд не дал прокурору больше, чем он уже смог добиться с ее горничной. Рут Барфилд явно консультировалась с хорошим юристом, и держалась очень осторожно. В некотором смысле, ее версия успешно заполняла те лакуны, которые удалось создать в сознании присяжных прокурору. Женские болезни, операция, которая должна была сделать ее бесплодной — это все вполне могло быть объяснением и для отсутствия обычных месячных кровотечений, и для операции, последствия которой горничная посчитала результатом выкидыша, и для нервной реакции на упоминание беременности. Почему женщина, узнавшая о грозящем ей бесплодии, решила обратиться за поддержкой и советом к незнакомому священнику, которого хвалила ей ее подруга — это, разумеется, вопрос открытый, но в глазах мужчин, вроде членов жюри присяжных, от женщин вообще бессмысленно ожидать логичных и обдуманных поступков. Так что эту странность тоже худо-бедно можно было проглотить. Пожалуй, самым худшим в версии, представленной присяжным миссис Барфилд, было то, что аборты, как всем известно, вообще _всегда_ принято прикрывать историей о чисто медицинской чистке, вызванной какой-нибудь опухолью или же кистой. И в этом смысле слова миссис Барфилд были разом и не проверяемы, и подозрительны. Если бы дело дошло до врача, который помогал ей с ее «женскими проблемами», вся медицинская документация по этой операции бы подтверждала ее показания. Но врач в подобном деле защищал не только пациентку, но и самого себя, поэтому, если он делал нелегальные аборты — то, конечно же, он делал эти операции, успешно маскируя их под удаление какой-нибудь кисты.

Отто не мог сказать, был ли Вильнев доволен результатом этого допроса — или же считал, что тот работает против него.

Отпустив миссис Барфилд, обвинитель, наконец, добрался до сутаны и представил залу и присяжным целлофановый пакет.

— При обыске комнаты подсудимого в приходском доме в сундуке, принадлежащем обвиняемому, была обнаружена сутана. Cудебная экспертиза идентифицировала пятна на этой сутане, как человеческую кровь первой группы. Месье Вийет имел первую группу крови. Обвиняемый, наоборот, имеет вторую группу крови. Так что мы можем с уверенностью утверждать, что кровь на сутане, которую он держал у себя в сундуке, не может быть его собственной. Во время следствия отец Логан сказал, что сутана, которую вы видите, не принадлежит ему — хотя это его размер, — и ему неизвестно, как она могла попасть в его сундук. Должен признать, на фоне остальных ответов подсудимого подобная позиция, по крайней мере, радует своей определенностью. После всех остальных его ответов можно было опасаться, что отец Логан откажется давать какие-нибудь объяснения или же просто скажет нам, что он «считает правильным» держать испачканные чужой кровью вещи в своем сундуке…

На лицах некоторых из присяжных появились мрачные усмешки. Вильнев положил пакет на стол и развернулся к Логану.

— Скажите, отец Логан — вы хотели бы что-то добавить к вашим показаниям по поводу этой сутаны?..

Логан взглянул на пакет, перевел взгляд на прокурора — и Келлер увидел то, что ожидал меньше всего: мелькнувшую на его губах тень улыбки.

— Да, хотел бы… Обвинение потратило немало времени, объясняя присяжным, что я назначал свидания замужней женщине, переодеваясь для этого в штатское платье. То есть вы считаете, что я имел привычку регулярно переодеваться, чтобы остаться неузнанным. При этом вы настаиваете на том, что я отправился на встречу с шантажистом, надев на себя сутану. Но зачем? Я что, по-вашему, пытался впечатлить своим духовным саном человека, который называл меня «заурядным ловеласом» и не сомневался в том, что я обманщик, нарушающий свои обеты?.. Дальше. Вам не кажется, что, когда кто-нибудь убил другого человека, и ему, вдобавок, хорошо известно, что полиция подозревает его в совершении убийства — он не станет держать в своей комнате одежду, покрытую кровью своей жертвы? При этом вы полагаете, что я убил месье Вийета, положил эту сутану в свой сундук — а после этого просто сидел и ждал, пока полиция ее найдет? Признаться, мне это не кажется разумным поведением…

— Преступники, mon père, далеко не всегда ведут себя логично и разумно, — возразил Вильнев. — Большинство раскрытых преступлений — результат грубых ошибок тех, кто совершает эти преступления.

— Возможно. Я не так уж много знаю о преступниках и преступлениях. Но та ошибка, которую вы приписываете мне, предполагает такую степень глупости, что это плохо сочетается с тем образом успешного и хладнокровного лжеца, который вы нарисовали…

— Хорошо. Допустим. Но, раз это _ваша_ комната и _ваш_ сундук, я полагаю, что в подобной ситуации вы все-таки должны предложить следствию какое-то другое объяснение. Вы утверждаете, что вам подбросили эту сутану?

Майкл Логан секунду помедлил — а потом сказал:

— Я полагаю, что это вопрос о логике. Если эту сутану положил в сундук не я, то, значит, это сделал кто-нибудь другой.

— Вы можете предположить, кто это сделал? — спросил прокурор. Логан покачал головой.

— Нет, месье Вельнев. Не могу. Я полагаю, что установление преступника — задача следствия, а не обвиняемых.

Отто думал, что все его испытания уже закончены — и вздрогнул, когда после процедурных препирательств между адвокатом и месье Вельневом его имя прозвучало снова.

Гарнье вызывал Отто Келлера в качестве свидетеля защиты. На спине у Отто выступил холодный пот. Что Логан мог сказать своему адвокату, что Гарнье вздумалось вызвать его для повторного допроса? Отто за последние несколько месяцев успел достаточно погрузиться в юридические тонкости, никогда не интересовавшие его в прошлом, чтобы получить кое-какое представление об адвокатской тайне. Может быть, Логан решил, что тайна исповеди может быть доверена тому, кто связан правилами конфиденциальности — но в состоянии использовать полученную информацию, как исходную точку для защиты своего клиента.

Было даже странно, что такая мысль не посещала его раньше… Отто встал — и на негнущихся ногах вернулся на свидетельское место. Желудок сжимался, тошнота подкатывалась к горлу. Отто опасался, что кто-нибудь обратит внимание, насколько неуверенным в себе, растерянным и выбитым из колеи он сейчас выглядит в сравнении с тем человеком, которого прокурор вызвал для дачи показаний час назад.

— Скажите, месье Келлер — вам случалось выполнять какие-то работы в комнате моего подзащитного? — спросил он Отто. Тому показалось, что узорчатый паркет в зале суда уходит у него их-под ног.

— Да, — слабым голосом ответил он.

— Что именно вы делали для отца Логана? — спросил Гарнье.

— Я… один раз я прибил книжную полку. В другой раз — починил дверцу шкафа, — сказал Келлер.

— Отец Логан помогал вам выполнять эту работу?

— Он… пытался, — сказал Келлер. — Он прищемил себе палец дверцей платяного шкафа, и я попросил его…

— Вы попросили?..

— Попросил не суетиться и не путаться у меня под ногами.

В зале послышались приглушенные смешки. Можно подумать, кто-то из сидящих на этих скамьях людей способен был починить дверцу платяного шкафа лучше, чем Майк Логан, — подумал про себя Отто. Он начал догадываться, чего от него хотел Гарнье — и ощутил, что к нему возвращается покинувшее его самообладание.

— Он был не особенно умелым человеком, когда требовалось что-нибудь сделать руками, верно? — спросил Гарнье.

— Определенно, нет, — подтвердил Келлер.

— Как вы считаете, способен ли он был взломать дверной замок?

— Вы подразумеваете замок месье Вийета? — спросил Отто. — У Вийета на двери были хорошие замки. Марта — горничная месье Вийета — как-то попросила меня осмотреть дверной замок, когда ключ начал заедать… я очень сильно сомневаюсь, что кто-нибудь вроде отца Логана способен был его взломать. Но главное — зачем он стал бы это делать? Я так понимаю, тут речь шла о том, что месье Вийет его шантажировал. Но жертве шантажа не нужно взламывать входную дверь. Если бы он позвонил в дверь — месье Вийет бы сам ему открыл. Ну, то есть — я так думаю…

— Оставьте ваши домыслы о поведении жертвы убийства при себе, — сумрачно посоветовал ему Вильнев.

Присяжные удалились в совещательную комнату в час тридцать. Люди начали вставать со своих мест, с явным облегчением устремляясь к выходу. Все устали, проголодались и хотели побыстрее выбраться на свежий воздух. Альма, которой бы не хватило сил, чтобы протискиваться к дверям вместе с остальными, по-прежнему оставалась на скамье, терпеливо дожидаясь, пока поток людей схлынет. Отто был готов расцеловать старого лысого Гарнье за то, что тому вздумалось воспользоваться показаниями Отто в своих целях. Альма не знала, что вызов Вильнева был для Отто ожидаемым, продуманным поступком — а вызов Гарнье застал его врасплох и вообще чуть не довел до сердечного приступа. В ее глазах ее муж действовал, как человек, зажатый между чувством долга и стремлением защитить Логана. Он не считал возможным скрыть от следствия важную информацию о встрече с подсудимым в ночь убийства — но при этом постарался обратить внимание собравшихся на то, что явно свидетельствовало в пользу Логана.

Логан не мог взломать входную дверь.

Логану вообще не нужно было взламывать входную дверь.

Для Альмы — это было безусловным доказательством того, что Логан невиновен. То есть — невиновен в глазах правосудия. О невиновности как таковой речи не шло — Альма явно не допускала даже мысли, что Логан способен на какой-нибудь дурной поступок.

Выглядела она совершенно изможденной. Надо найти поблизости от здания суда какой-нибудь недорогой и тихий ресторанчик, — подумал он про себя. — Ей пора принимать ее таблетки, а доктор велел не принимать этих новых сердечных капель натощак. Придется разориться на обед… ну ничего, на порцию для Альмы денег хватит, а его вполне устроит какой-нибудь бутерброд.

Как будто бы услышав его мысли, Альма положила голову на плечо мужа.

— Его оправдают, правда, Отто? — спросила она тихо. — Это все — такая чушь… Они просто не могут посчитать его виновным. Его оправдают.

— Да, — подтвердил Келлер. — Его оправдают.

Про себя Отто подумал, что Логана оправдают не потому, что обвинение не выглядело убедительным, а просто потому, что Логан был священником. Если бы те же самые вопросы и ответы прозвучали на процессе против кого-нибудь вроде Отто — он бы мог уже намыливать веревку. Но Логана, несомненно, оправдают…

Он задавил червячок сомнения, все-таки шевельнувшийся где-то внутри, и подал руку Альме, помогая ей подняться на ноги.