Сын вьюги (джен)

Камень стоял посреди леса, крепко, как гномий воин, вкопавшись в землю, но всё равно выглядел чужим. Сквозь редкие осенние листья спускались солнечные копья, окрашенные этими листьями, будто пятнами крови разрисованные. Острые, тонкие веточки рассеивали по жухлой дождливой траве паутинки-узоры, по ветвям тянулись плотные моховые плащи, высовывали из зарослей свои любопытные головы маленькие грибочки и большие грибы, уводили куда-то вокруг стволов рыжие трутовиковые лестницы. И в окружении тёплого, переливающегося кровью и золотом равнинного леса стоял, погрызенный корнями и зимами, белый камень.

Может быть, когда-то давно — уж точно не позже начала Третьей эпохи — неподалёку стояла белая гора. Горушка? Холм? Место обитания больших белых каменюк — так будет вернее всего. Оттуда, должно быть, и притащили этот большой белый камень. Кто-то давным-давно приложил немало усилий: принёс его, обтесал кое-как — грубо, но плоский бок у камня всё же вышел. И на этом плоском боку неведомый кто-то выбил короткую, как по линейке ровную надпись. Она почти полностью стёрлась, стесалась. От грубых глубоких ран у камня остались лишь едва различимые шрамы.

Лэдд наткнулся на это место случайно — услышал на стойбище Тум-Таргу в двух днях пути отсюда, что их шаман обнаружил в лесу неизвестную надпись, сделанную, по уверениям этого шамана, чужеземными духами.

Дух на поверку оказался одним из воинов Илдана Дунгелена. Надпись действительно не походила ни на округлые хенгильские буквы, ни на гномьи фешфи, точки, заточённые в квадраты. Зато строгие вертикальные линии отлично складывались в буквы санварского вида. Слова из них, правда, сложить не получалось, но, видимо, то были просто древние слова.

В качестве доказательства под камнем лежал, обхватив истлевшими руками древко копья, другой Илданов воин. В замаби он обращаться, по-видимому, не собирался, но Лэдд всё равно произнёс над могильным камнем показанное Кхаером заклинание.

— Ит-та-аль! — и над камнем вознеслось бледно-зелёное сияние. Рваное, огнеобразное, размером, пожалуй, со взрослого санварского мужчину. Лэдду почудился в сиянии чей-то облегчённый вздох, словно человеку долгое время сдавливали грудь, и вот он наконец сумел вдохнуть во все лёгкие.

— Спи спокойно, — сказал Лэдд, глядя, как зелень рассеивается в и без неё странно-бирюзовом осеннем небе.

За годы, что он искал замаби, выявилась определённая закономерность. По Лэлэ-йиль они, как правило, ходили отрядами, но, чем дальше на равнины, тем меньше становились эти отряды. Если в Лэлэ-йиль Лэдд находил их по четверо, а в Креше аж шестеро, то в Вара-йиль редко встречались хотя бы трое. С одной стороны, это могло означать, что горы были намного смертоноснее, чем равнины. С другой же, самих воинов неизбежно становилось всё меньше, меньше, меньше… Но они зачем-то продолжали идти на север. Ладно бы призрачный камень искали, который их на Ирго занёс, но ведь нет! К северу призрачных камней почти не встречалось.

Надпись на камне требовала прояснения, но сам камень трогать, Лэдд, понятное дело, не стал. Лежащему под ним воину то был единственный памятник. Вместо этого Лэдд отыскал в своих запасах чистый лист бумаги и, прислонив его к надписи, перекалякал её себе при помощи карандаша.

Точного местоположения каких-нибудь других воинов Илдана Лэдд пока не узнал, так что он решил вернуться в Саяндыль прямо сейчас и написать Таниусу Миаре. Господина учёного следовало поблагодарить за прекрасную книгу и спросить, не может ли он перевести загадочную надпись. Если господин Миара так пишет книги о Второй и Третьей эпохах, он ведь, наверное, и разные тексты оттуда читает? Возможно, в подлинниках — не всё же додумались перевести на современный санварский?

Сказано — сделано. Лэдд вышел из леса, свистнул, подзывая оленя, и, когда тот, неторопливо дожёвывая веточку, приблизился, вскочил ему на спину.

— Пойдём в Саяндыль, Меппа.

Меппа тяжело вздохнул и медленно зашагал вперёд. Он не любил, когда мир вокруг резко менял свой вид, но никогда не сбавлял шаг, даже оказываясь на призрачном камне. Лэдд сменил за годы путешествий уже трёх оленей, и Меппа, чьё имя в переводе с гномьего означало «Копуша», определённо был лучшим из них. Спокойный, рыжий с золотистыми пятнышками олешек достался Лэдду за помощь племени Щулэ, у которого спятивший на старости лет шаман стадо в болота увёл. С тех пор Меппа ни разу не подводил: призрачных камней не боялся, бегал при необходимости без устали и от ночёвок далеко не уходил.

И вот Меппа застучал копытами по каменной мостовой. Прохожие, весьма многочисленные в обеденное время, оглядывались на перестук и долго смотрели вслед. На что только заглядывались? Олень красивый, конечно, но ведь столичных жителей золотыми пятнышками не удивишь — ахэвэ вон вообще на четвёрке белоснежных оленей разъезжает! А почтенный Варак — на чёрном, но рога у его оленя серебряные.

— Лэдд, а Лэдд? — выкрикнула улица голосом Иаски. — Подвези меня до Чертога!

Она вдруг выскочила перед Меппой — в серо-голубом платье, с мелкими жёлтыми жемчужинками в светлых волосах — как будто середина горной весны возникла посреди серого, устланного рыжим осенним ковром города. В руках весенняя Иаска держала исполинских размеров деревянный сундук, такой большой, что казалось, будто это он её несёт, а не она его. Может, потому она и возникла так неожиданно.

Представив, как надрывается бедный олень под тройной тяжестью, Лэдд спрыгнул на землю, отобрал у Иаски сундук — Ох и тяжелюка! Ужас! — и водрузил его на спину Меппы.

— Идём в Чертог.

Меппа укоризненно посмотрел в ответ и зашагал вверх по улице следом за Лэддом и Иаской. Та тут же радостно затрещала:

— Там полешки! Приграничная берёза — маленькая, тоненькая, даже когда старая, — одно удовольствие должно быть мелкие обереги вырезать! Лэдд, а Лэдд? Проморозишь их, может? А то мне для работы мороженая берёза нужна, а холодов не было пока, и вообще зиму в этом году поздно предсказывают.

Да, почтенный Варак говорил на Кёвек-лах, что лето и осень долгими будут… Лэдд ещё радовался, что подольше выйдет на одном олене проездить. А то второй у него был заёмный, потому что полгода без надобности.

— Не бесплатно! — Лэдд погрозил Иаске пальцем. — А то на олене её полешки повози, потом заморозь…

«…потом вообще её замуж возьми!» — добавляли обычно парни, когда к ним красивая девушка приставала. Девушка вполне могла ответить «А и бери!» — в уплату, мол. Лэдду такое было непонятно, и он никогда не шутил эту шутку до конца.

— Тогда запас пирожков и козуликов для тебя и оберег для Меппы, чтобы дольше жил, не болел и ножки не сворачивал! — тут же назначила Иаска, чмокнув Меппу в большой мокрый нос. Меппа польщённо чихнул.

— По рукам, — сказал Лэдд.

Пирожки Иаскины были не такими вкусными, как у Лситьи, но всё же съедобными, а вот козулики, вырезные пряники со жжёнкой, она готовила с удовольствием и любовью. На них ведь можно было рисовать обереги и заклятья — от дурного глаза, от прыщей, на удачу, на здоровье, на выпадение зубов… Лэдд последние несколько месяцев непременно получал козулик с солнышком — не колдовской, просто от печалей. А Тогрейну теперь доставался кролик. Не заяц, а скромный и пушистый маэрденский зверёк. Не иначе Дагна надоумила.

В Чертоге Лэдд помог Иаске отнести сундук в мастерскую и засел в своей келье за написание письма. В санварском письмосложении отчего-то требовалось не только и не столько изложить суть, сколько рассыпаться в любезностях и приятностях, поэтому работа растянулась на целый вечер. «Глубокоуважаемый господин Миара! Меня зовут Лэдд…» Нет, не так. «Глубокоуважаемый господин Миара! Этим летом я прочёл Ваш труд под названием…» Так лучше. «Я нахожу Ваш трудом весьма полезных и познавательным с точки зрения…» Последние три слова — вычеркнуть. Или нет? Ладно, пусть будут. «Не соблаговолите ли Вы оказать мне честь… перевод следующей надписи… прилагаю… С искренним уважением к Вашему труду, Лэдд Оннаксыр, двенадцатый колдун Троелуния».

Закончив черновик, Лэдд откинулся на спинку стула и длинно выдохнул. Перед ним лежали четыре листа бумаги, мелко исписанные с обеих сторон. В чистовом виде останется, пожалуй, полторы страницы, но этого всё равно очень много для сообщения «Здравствуйте, господин учёный! Мне понравилось Ваше исследование, и я хотел бы попросить Вашей помощи с переводом, связанным с государственной работой, которой я занимаюсь. С уважением, Лэдд Оннаксыр». О Луны, почему санварцы такие сложные?

Лэдд уже почти закончил переписывать, когда в дверь постучали. С десяток мелких, быстрых ударов, очевидно, пальцами, будто стоявший по другую сторону хотел встречи, но навязываться не собирался. Кто бы это мог быть? Уж точно не Тогрейн!

— Заходи! — позвал Лэдд.

Дверь бесшумно отворилась, и Тогрейн проскользнул внутрь, тут же плотно затворив её. Он привычно сполз на пол и вытянул ноги. Странное место при его общественном положении, но Тогрейн почему-то предпочитал сидеть именно там.

— Не занят?

Как всегда. Сначала он пришёл, а потом уже вопрошает.

— Если ты хочешь куда-нибудь меня послать, подожди, пока я допишу письмо.

— И-и… кому? — Тогрейн с любопытством посмотрел на стол, но вставать не стал.

— Санварскому историку, по поводу замаби.

— Иногда я хочу сбежать с тобой. Шататься по полям, искать нежить, изучать историю древних, никому не нужных государств… Собственно, зачем я пришёл? Мне завтра на Умлэ ехать, а я узнал, что ты здесь. Поехали со мной? Сам разведаешь всё, что тебе нужно.

Если Тогрейн думает, что шататься по полям и искать нежить, попутно разрешая споры между духами и разбирая жалобы одних племён на другие, увлекательно, то Лэдд может очень много ему рассказать… Но не станет. В работе сына ахэвэ явно увлекательного ещё меньше.

— Поехали, — сказал Лэдд и вновь склонился над письмом.

Тогрейн кивнул и прикрыл глаза. Так он просидел добрых десять минут, а затем пожелал хорошего вечера и вышел, сообщив напоследок, что встретиться нужно будет в восьмом часу утра возле оленницы.

Главное почтовое отделение государства Хенгиль располагалось на пересечении Большелунной улицы и Сярморского спуска и работало в любое время суток. Это требовалось из-за гномов: они жили по своему подземному расписанию и недостаточно уважительно относились к смене дня и ночи. Сами хенгиль редко пользовались возможностью заявиться на почту в ночное время, поэтому зевающая девица в приёмной очень удивилась, а затем даже немного испугалась, когда после пары степенных седобородых гномов увидела перед собой колдуна.

— Светлого утра! Примите, пожалуйста. — Лэдд, который так и не научился просыпаться по-городскому поздно, протянул ей через большое полукруглое окошко запечатанный конверт. — В Пийольский университет.

— Да, конечно. Светлого утра!

Приёмщица оглядела конверт слипающимися глазами, признала сведения об отправителе и получателе выписанными достаточно разборчиво и выдвинула ящичек слева от себя. Лэдд различил там сотни разноцветных прямоугольников, уложенные в ровные ряды.

— Посылка на Маэрден. Срочная?

— Нет. — Лэдд покачал головой.

Почти не глядя в свой ящичек, приёмщица запустила туда левую руку, отщипнула один прямоугольник, жёлтенький с рыжим волком, ловко смазала его стоящим на столе клеем — гномьим помазным, в металлическом тюбике, и пришлёпнула к конверту.

— Одна а́ла.

По почтовым меркам, целая серебрушка за отправление — наверное, всё-таки дороговато, но не после Лэддовых заказных книг с другого материка, за которые по паре золотых выкладывать приходилось. Поблагодарив приёмщицу, Лэдд передал ей серебрушку и, проследив, как его письмо переезжает на другой стол, уже далеко от окошка, в глубине почты, отправился обратно.

К оленнице, большому загону позади Чертога Троелуния, Лэдд явился ровно в семь. Он успел сходить в сарай проверить, в каком состоянии нарты, — до снегов-холодов не больше месяца осталось, угостил Меппу кусочком сахара, почесал его за ушами…

В четверть восьмого у оленницы появилась Иаска. Лэдд вчера вечером, как и обещал, проморозил ей все полешки, которыми сундук оказался набит так, что непонятно, как он вообще закрылся. Наутро она долг отдавать пришла. С закрытыми глазами, в косынке набекрень и в тёплой накидке прямо поверх ночного платья, Иаска прошествовала к Лэдду, вручила мешок, перевязанный зачарованной верёвочкой, и с торжественным «Вот!» отправилась обратно спать.

Тогрейн явился только после того, как она исчезла внутри дома. Он прискакал верхом на олене, красный и взмыленный, будто, наоборот, сам оленя сюда нёс.

— Что с тобой? — спросил Лэдд.

— Поехали! — выдохнул Тогрейн и, чуть погодя, объяснил: — Не был бы ты тобой, я бы сейчас ляпнул: «Никогда не женись! Никогда!»

Лэдд вывел Меппу из оленницы, закрыл ворота и взобрался в седло. Тогрейн направил своего оленя в сторону призрачного камня, продолжая жаловаться:

— Она ведь даже милая… Иногда. Была. Летом. Осенью с ней житья не стало. Я уже подумал, умом тронусь! К счастью, на Умлэ не поехать мне нельзя. Только она с утра разрыдалась, что я её бросаю. Не бросаю — к Сэйекэ вон волчьего вестника отправил, чтоб явилась невестку вождескую смотреть. Мать ещё пришла — сказала, что я дурак.

Лэдд совершенно не представлял, в каком там месте Дагна милая, даже если «иногда, была и летом», поэтому слушал жалобные стоны молча. Олени как раз подходили к призрачному камню, когда Тогрейн наговорился и замолчал.

— Сочувствую, — сказал Лэдд, потому что должен был что-то сказать. — Да хранит Кёвек ваш союз.

Тогрейн удивлённо моргнул. Лэдд успел слезть с оленя и уйти вперёд, когда он наконец спросил:

— Это ты меня сейчас проклял так изворотливо, да?

— И в мыслях не было.

Фыркнув, Тогрейн соскочил на землю и за шаг до камня подал Лэдду руку. Лэдд уже бывал на Умлэ и мог бы добраться сам, но приглашение принял. Так они и переместились, под руку, ведя за собой оленей. Тогрейнов, оказалось, призрачных камней боялся и норовил их обойти.

Полуостров Умлэ, торчавший из восточного бока материка, представлял собой округлый кусок суши, почти лишённый каких-либо неровностей. Казалось, в особо ветреные ночные зимы Килимское море перехлёстывает через него туда-сюда, снося всё на своём пути и оставляя взамен одни только болота. Однако так только казалось: пологие холмы, пролегшие по Умлэ, как старые рубцы, складывали порывы, ветра, скручивали его в тихие, зловеще свистящие вихри, и вихри эти бродили, подобно неприкаянным душам, среди спящих холмов, забираясь в разбойничьем порыве под юбки одиноким берёзам, почти роняя их, укладывая на потемневшую траву.

На Умлэ находился один из надземных гномьих городов, Адгешт. Туда и вела от самого призрачного камня широкая серая дорога. Она щёлкала щебнем в низинах, карабкалась на холмы в обход топких полей, ещё полных жизни и цвета, ещё жужжащих шмелями. С холмовых горбов дороги виднелось море, спокойное, затаившееся. Его время пока не пришло. Вот возникнет на пороге зима, постучится в человеческие двери, тогда-то оно и завоет с ней на пару, набросится на берег холодной пеной, густой, как сливки, если их взбить хорошенько.

Адгешт вырастал из-за холмов чужеродным, мрачным монолитом. Гномы выбирали для городских домов яркие или светлые, живые цвета: величественный красный, небесно-голубой, нежно-розовый, одуванчиковый, оленье пятнышко. Но было в их квадратных зданиях, выровненных, как по чертежу, и почти лишённых окон, нечто неприятное, отталкивающее. Лучше уж странные, высокие и узкие окна в доме ахэвэ. А то как же можно жить, не видя ни лун, ни солнца? Впрочем, гномам, наверно, наоборот, солнце враждебно и непонятно — они же из-под земли родом. Днём их вон вовсе снаружи не найдёшь — кому свет не мил, а кто на работе пропадает. Каждый уважающий себя гном обязан посвящать день работе.

— Сопроводишь на встречу с кафшуштем? — спросил Тогрейн. — Необязательно.

Кафшушть в переводе с гномьего значил буквально «молодой, а молодец», и так звали тех, кто, несмотря на довольно юный возраст, заслужил признание среди первейших гномов. Стало быть, сегодняшний собеседник Тогрейна молод, но чем-то примечателен: либо мастер хороший, либо делец отменный.

— Зачем тебе я?

— Колдун — неплохой спутник на не самой важной встрече в череде более важных встреч. Колдун младше меня — ещё и красивый спутник, с точки зрения гномов. Подходящий положению, если по-нашему.

— Не то чтобы я понимал ваши международноотносительные выверты… — пробормотал Лэдд.

Тогрейн тяжело вздохнул и принялся объяснять иначе:

— Мы с ними о большой стройке договариваемся. Помнишь плотину на Ёй? Нам такая же на Иллегы нужна, только побольше, понятно. Отец хочет гномов привлечь, а они колдовство в уплату требуют. Значит, по их правилам, переговоры надлежит вести колдуну. А два колдуна — для большей представительности, но желательно, чтоб колдун был младше меня, потому что переговоры ведёт самый старший из присутствующих.

Иллегы текла по равнине, посередине материка, и утекала в Чарги-йиль. По весне там нечисть резвилась, а если какой корабль уносило, то с концами. Никто не знал точно, сколько народу там погибло. Плотина, гномами выстроенная да особым образом заколдованная, могла быть очень и очень полезна.

— И что они за такое требуют? — спросил Лэдд и добавил: — Пойду с тобой, раз надо.

— Об этом мы дальше будем договариваться. Сегодня я должен просто сказать кафшуштю, что мы согласны.

«Просто сказать» на деле растянулось на полдня. В большом изумрудно-зелёном здании, которое в переводе с гномьего звалось Домом значимых собраний или как-то похоже (гномы любили складывать многосмыслие в короткие непереводимые слова), две бледные квадратные гномки в одинаковых коричневых платьях и розовых кожаных передничках с узором-тиснением проводили Тогрейна и Лэдда в небольшое помещение с треугольным столом посередине. У стен были во множестве расставлены такие же, и Лэдд заподозрил, что при необходимости тут можно построить стол с любым количеством углов. А вот стульев здесь почему-то оказалось всего два.

Окно в помещении всё-таки нашлось — круглое, ровно посередине потолка, между десятью кругами-лампами. Под ним в свете утреннего солнца висела хитрая, но исключительно украшательная конструкция из цветного стекла и, кажется, мелких кусочков мрамора. Стекло отбрасывало слабые блики на стены, на которых расстилались выписанные яркими красками картины из гномьей жизни. На северной стене шахтёры добывали драгоценные камни, и в руках одного из них, под благоговейными взглядами, сверкал, как солнце, огромный самоцвет. На восточной стене литейщики выплавляли металлы, и их лица светились в багровом сиянии. На южной стене кузнецы ковали боевые топоры, сложнейших узоров венцы и подобные живым деревья. Наконец, на западной стене механики сооружали сложные и неопознаваемые устройства.

Через несколько минут с величественным скрипом растворилась дверь, искусно спрятанная в картине с литейщиками, и из неё появился, надо думать, ожидаемый кафшушть. Высокий и худощавый для гнома, с короткой, тщательно выстриженной клинышком бородкой, с густыми чёрными волосами, собранными в низкий хвост. Одежда у гнома тоже была полностью чёрная, но вся увешанная мелкими синими камнями. Широкие рукава почти закрывали вышитые золотом перчатки без пальцев, а на голове темнел простой по форме, но сложный узорами серебряный обруч, который уместно было бы надеть и правителю. У гномов такие обручи даровали как высшую государственную награду.

Но самым удивительным в этом довольно молодом на лицо гноме было то, что он не шёл, а ехал на самоходной подставке, сделанной из лакированного дерева и поставленной на четыре колёсика. Управлял он этой подставкой при помощи двух рычагов перед собой.

— Светлый день! — учтиво поприветствовал гном, немного прифыкивая на глухих согласных. — Моё имя — мастер Щебе́р. Рад видеть своими гостями господина Варны и его спутника.

— Пусть всегда полны будут ваши шахты! — ответил Тогрейн, пожав протянутую руку. — Моего спутника зовут господин Оннаксыр.

— Пусть не гаснут лампы в вашем доме! — сказал Лэдд, приняв рукопожатие мастера Щебера.

Кажется, у гномов не существовало единого вежливого приветствия, и можно было пожелать чего угодно, связанного с успехом в подземной жизни. Но приветствие с лампами Лэдд подслушал ещё где-то в Машраве, когда был там с Оннаксом, и оно запомнилось с детства.

— Приступим же к обсуждению, — постановил кафшушть, подъехав к столу.

Он нажал на что-то в своей подставке, и та опустилась в такое положение, как если бы он сидел на стуле. Два присутствующих стула достались Тогрейну и Лэдду. Едва они сели, как кафшушть тут же завёл деловую беседу, которая учитывала далеко не только согласие, но и уже важные и не очень особенности плотины, как будто гномы вот-вот собирались начать её строить. Лэдд весь разговор сидел молча, вежливо выражая участие внимательным взглядом чуть слева от кафшуштя или в потолок — на затянувшееся тучами окно. Однако под конец ему всё же пришлось заговорить.

— Как вы собираетесь отводить воду на время строительства? — спросил мастер Щебер. — Наведением временной плотины из менее прочного материала? Возможно, отводной канал? Что-то ещё?

В его вопросе не было сомнения или едкости, только деловое любопытство человека, который возьмётся за трудную работу, но для начала хотел бы убедиться в отсутствии препятствий. Цепкие чёрные глаза на белом лице подземного жителя ждали ответа от Тогрейна, но тот медлил с ответом, словно не был уверен.

— Река может быть на время заморожена, — сказал Лэдд и покосился на Тогрейна. Тот кивнул, и Лэдд продолжил: — При наличии достаточно сильного накопителя… или даже нескольких… вода, при условии, что работы будут проводиться в маловодное время и достаточно быстро, может быть заморожена. При необходимости её можно будет переместить ниже по течению в виде льдин.

Иллегы, вообще-то, широченная, но и плотина не сразу по всей длине строится, а постепенно, так что и целиком морозить не надо. Нет, был бы у Троелуния водяной колдун, Лэдд бы про него вспомнил, но водяного колдуна, к сожалению, не имелось.

— Это решение видится мне самым простым из того, что мы можем осуществить, — подтвердил Тогрейн.

Мастер Щебер дважды кивнул, будто обращаясь к каждому из них по отдельности, и постановил:

— В таком случае предварительно мы можем считать договор заключённым. Я сообщу о намеченных условиях первейшим из гномов. Насчёт стоимости работ… — Он выдержал несколько мгновений тишины, не то подбирая слова, не то переводя цену с гномьего на хенгиль. — Колдовство большого масштаба, но в пределах сил одного лишь колдуна.

— То есть любого из достаточно сильных в своей области колдунов? — уточнил Тогрейн. — Стихийника, целителя, арт… Нет, наши артефакторы вам, полагаю, не нужны.

Мастер Щебер хихикнул в ответ на то, что, видимо, задумывалось как шутка. Лэдду на миг стало обидно за Сыргу, Иаску и Мев, но все они, кроме, пожалуй, ткачихи Мев Тумыс, действительно уступали артефакторам-гномам.

— Мы заранее спросим нужного нам колдуна, способен ли он совершить то, что нам нужно, — произнёс мастер Щебер. — Если нет, подождём, найдём другую задачу для другого колдуна.

— Время оплаты?

— Мы не спешим.

— Тогда я от лица ахэвэ считаю договор предварительно заключённым, — провозгласил Тогрейн.

— Благодарю за сотрудничество, господин Варны, господин Оннаксыр. — Кафшушть вновь нажал на что-то в подставке, и она вернула его в стоячее положение.

— Взаимно, — заверил его Тогрейн, поднявшись. Лэдд почтительно кивнул, надеясь, что его не сильно перекосило. Стулья у гномов были каменные, и вставать после долгого сидения на них было даже немного больно.

Мастер Щебер решил проводить гостей до выхода. Идя чуть позади Тогрейна, как полагалось спутнику сына вождя, Лэдд получил возможность незаметно разглядеть самоходную подставку с обратной стороны. При полном рассмотрении она больше напоминала не собственно подставку, а ящик, в который можно было попасть только сверху. По бокам у него имелись ручки, за которые для этого требовалось держаться. Или на них предполагалось подтягиваться? Складывалось впечатление, что у кафшуштя что-то не так с ногами или их вовсе нет.

Пока шли переговоры, снаружи начался дождь. Ветер стих, и тяжёлые серые струи отвесно падали на мостовую, превращали гладкие мраморные ступени в опасные ловушки. Олени, оставленные чуть в стороне, у пушистого, но слишком ровно подстриженного дерева, взирали на лужевое море со смирением умудрённых опытом шаманов.

— Рад был встрече, — сказал мастер Щебер уже по хенгильскому обычаю, остановившись возле широкой ступени.

Дальше Лэдд будто бы со стороны наблюдал, как передние колёса подставки прокручиваются ещё немного вперёд, как ловит мокрый мрамор их отражение. Вот колёса выносит за пределы ступени, подставка начинает крениться, кафшушть с силой сжимает пальцы на рычагах, но его уже тянет вперёд.

Не надо так! Сжать кулаки — вода, остановись. Перед колёсами поднимись. В лёд обратись. Резко разжать. Лёд распадается в мелкое крошево и мягко отталкивает подставку.

Задние колёса скользят назад, кафшушть падает грудью на рычаги, но успевает выставить руку так, чтобы не повредить их. Мгновение тишины. Только дождь продолжает стучать по стенам пустого каменного города, где все заняты на дневной работе, и никто не помог бы кафшуштю, если бы он оказался здесь один.

— Надо будет доработать, — заметил мастер Щебер, подняв голову. Он даже не перешёл от волнения на гномий. — Благодарю, господин Оннаксыр. Теперь, согласно колдовским законам, я обязан чем-то отплатить лично вам.

Лэдд пожал плечами. «Господин Оннаксыр» наверняка потребовал бы за спасение жизни что-нибудь стоящее, но Лэдд за все эти годы так и не научился им быть. Для всех, от вождя до ребятни из незнакомых племён, он всегда оставался колдуном Лэддом.

— Я спасал вас не ради награды, — сказал он. При всём уважении к сдержанному мастеру Щеберу, столь частые упоминания оплаты и условий начинали утомлять.

— В таком случае я сам оценю свою жизнь. — Кафшушть почти искренне улыбнулся, но в глазах его отражалась мокрая мостовая. Гладкая, без единой кочки, однако удар головой о неё оказался бы смертельным.

Попрощавшись с мастером Щебером, Тогрейн и Лэдд покинули Адгешт и направились дальше, в небольшое хенгильское поселение Умлэ-нэк.

— Как он тебе? — полюбопытствовал Тогрейн, высунув нос из-под капюшона плаща.

— Вероятно, весьма достойный гном, — отозвался Лэдд, покосившись на него. К чему этот вопрос? — Надеюсь, я выглядел не слишком деревенским дурачком, когда его разглядывал.

— Я бы сказал, ты выглядел… Его с таким видом обычно мои стражи рассматривают, будто в его каталке есть что-то угрожающее.

— Так обычно ты путешествуешь со стражей?

— С парой воинов, — пояснил Тогрейн. — Положено так. Но иногда я правила нарушаю — на Умлэ даже нечисти нет. Тем более я взял с собой колдуна — это лучше, чем пара воинов.

Лэдд фыркнул и заговорил о другом:

— Почему он вообще ездит на этой штуке? Что-то с ногами?

— У него их нет, — подтвердил Тогрейн недавнюю догадку. — Агфим Щебер — изобретатель. Однажды у него что-то на испытаниях неправильно сработало и поползло не внутрь горы, а на город. Прокладчик проходов, кажется? Не знаю точно, как оно называлось. В общем, пока всех из ближайших домов выводили, он пытался эту штуку остановить. Остановил — всё-таки механизм там хорошо сработал. Но потом она взяла и взорвалась. Его, как смогли, по частям собрали… Продолжает работать, правда, больше переговорщиком, но и изобретает. Строительные механизмы, которые мы у гномов закупаем, как раз по его чертежам собраны.

Наверное, это был первый раз на памяти Лэдда, когда Тогрейн, который не жаловал гномов, отзывался о ком-то из них с явным уважением. И мастер Щебер его, вне всяких сомнений, заслуживал.

До Умлэ-нэк, оседлого поселения на северном берегу полуострова, они добрались часа за полтора. Дождь за это время уполз южнее, снова стало светло и жёлто. Поселение встретило их блестящим, свежевымытым и полным пляшущей на ветру листвы. Перекрикивались дети, скрипел степенно колодезный ворот, ворчали под заборами сторожевые псы. Девушки, застывшие было кверху задом за последними огородными делами, выпрямлялись, расправляли косы и провожали колдунов улыбками. Тогрейн смотрел на девушек — так, чтобы каждой досталось поровну его взгляда. Лэдда больше привлекали дома.

В Илданмары строили из дерева, в Саяндыли и по всему югу Лэлэ-йиль — из камня. Кочевые племена возили с собой дома из шкур. В Умлэ-нэк предпочитали строить из белого камня, немного крошащегося и, видимо, настолько маркого, что многие хозяева сами раскрашивали свои дома пёстрыми узорами: ёлочками, листочками, а то и целыми картинами, которые были гораздо проще гномьих, но одновременно много милее. Разноцветные играющие собаки на седьмом доме по правую сторону, например, не могли не вызвать улыбку. Толстенькие, косолапые, они так забавно прижимали уши, гонясь за мячом, что их хотелось рассматривать и рассматривать.

Совсем другое впечатление производил большой дом на холме, в отдалении от прочих. Сложенный из того же крошащегося белого камня, но некрашеный, не разрисованный, он щерился трещинами, которые едва прикрывала тень от глиняной черепицы. Её куски, багрово-красные, должно быть, мнили себя осенними листьями и тоже хотели улететь в осеннюю пляску. Кованый забор, высокий и островерхий, возникал среди редеющих кустов неожиданно, словно видение. Он не превращал свой дом в тюрьму, но всё же никого оттуда не выпускал.

— Вот и лечебница, — сказал Тогрейн, оглядывая пустой двор с десятком лавок, выкрашенных ярко-жёлтой краской не ранее прошедшего лета. Лавки были составлены в круг, землю между и вокруг старательно вытоптали, а вот под самой стеной дома топорщились стебли каких-то уже отцветших растений.

Из окон сквозь тонкие, но крепкие даже на вид кованые решётки выглядывали лица. Лэдд насчитал четырнадцать внимательных взглядов, больше похожих на взгляды котов, которые следят за проплывающей мимо оленьей ножкой. Любопытство, желание познать и потрогать, но ни единого проблеска человеческого. Лица, как и окна, в которые они выглядывали, издалека казались чистыми и ухоженными.

Когда Лэдд и Тогрейн оказались перед воротами, из дома выскочила круглая седая женщина в сером платье и белой шапочке. Она торопливо распахнула калитку и очень проникновенно попросила:

— Господа столичные, оставьте оленей снаружи. У нас дверь в оленницу сломалась, а вдруг кто опять сбежит и их покусает? Любопытные ж!

— Хорошо-хорошо, любезная Къебе! — улыбнулся ей Тогрейн.

Любезная Къебе провела посетителей в дом. Там было подметено, на потолке исправно горели гномьи лампы, на подоконниках уютно зеленели простенькие домашние цветы — видимо, из тех, что выживут, даже если их постоянно ронять и не поливать при этом.

Прямо напротив входа размещался небольшой стол, а при нём — табуреточка с вязаной подстилкой. На столе стояла чашка чая, к которой, правда, уже тянула руки худая девушка в бледно-розовом платье. Совсем юная на вид, тонкая и высокая, как берёзка, даже повыше Тогрейна. Чёрные, мягко вьющиеся волосы, казалось, перевешивали голову.

— Мансу, не трожь! — Къебе погрозила ей пальцем. — Полдник через час по расписанию.

Мансу с любопытством покосилась на незнакомцев, а потом молча развернулась и ушла вверх по лестнице.

— Новая совсем, не освоилась ещё, — сообщила Къебе. — Господа столичные, вы целиком лечебницу осмотрите или не будете на этот раз? От вас же были по весне…

— Нам бы с главным лекарем поговорить, — попросил Тогрейн.

— Сейчас позову!

Любезная Къебе скрылась на лестнице, а Тогрейн опустился в потёртое кресло у окна и похлопал по подлокотнику соседнего, словно приглашая. Лэдд отмахнулся. Ему хотелось осмотреть лечебницу.

Кроме лестницы, из комнаты вели три дверных проёма. За первым, слева, виднелась столовая со старыми, но чистыми белыми скатертями, удобными деревянными стульями и окошком на кухню. Прямо уходил длинный темноватый коридор с четырьмя дверьми по каждой стороне и табуреткой в самом конце. Справа располагалась общая комната — с большим ковром, несколькими креслами и помостом, стену над которым занимал ещё один потрёпанный ковёр.

— Они иногда дают для самих себя представления, — пояснил Тогрейн. — По книгам из кабинета главного лекаря.

— А говорят, разума нет.

— Видел бы ты… — начал Тогрейн, но его прервали шаги на лестнице.

Вернулась Къебе, а следом за ней шёл худенький старичок, с чьей головы шапочка, такая же, как у его спутницы, то и дело сползала на ухо. Старичка, как выяснилось, звали лекарь Тальга, и он возглавлял лечебницу уже добрых две сотни лет. В разное время под его присмотром жили от пяти до семнадцати хартагг, которые утратили разум, но вернули человеческий облик. В основном они вели себя смирно, и им дозволялось свободно ходить по лечебнице и её двору. Лишь в полнолуния, особенно на Вторую луну, их запирали в палатах. К этому времени из Умлэ-нэк заранее приглашались несколько крепких парней, которым надлежало в случае чего утихомиривать особенно буйных.

Лекарь рассказывал об этом, сидя в кресле рядом с Тогрейном. Къебе важно воссела на свою табуреточку, а Лэдд продолжал прохаживаться туда-сюда, рассматривая рисунки в настенных рамках. Их рисовали неловкие руки, может, детские: домики, олени, море, горы… Когда в рассказе возникло мгновение тишины, Лэдд наконец смог задать вопрос, ради которого приехал:

— И не бывает такого, чтобы кто-то из них вернул разум?

Вернувшаяся сверху Мансу повисла на перилах и подалась вперёд, рассматривая гостей. Выглядела она при этом так, словно для неё имело значение содержание разговора. В жёлтых глазах, однако, не было ни тени осмысленности.

— На моей памяти — нет, — ответил лекарь Тальга, поправив шапочку. Мансу повторила его движение, но шапочки на ней не было, и пальцы схватили воздух. — Но в историях болезней мне попадались такие случаи. Ты можешь посмотреть их в хранилище, господин колдун. Я покажу их чуть позже.

— Мы можем обсудить дела лечебницы без него, — заметил Тогрейн. — Он здесь именно для изучения… особых случаев.

Лекарь Тальга облегчённо кивнул. Должно быть, текущие дела, будь то средства на покраску стен или поставки лекарств, занимали его больше, чем истории болезней давно умерших хартагг.

— Мансу, проводи нашего гостя в хранилище.

Отпустив перила, девушка скатилась на пол и тут же поднялась. Странные, звериные движения отчасти роднили её с Хёргой. Молча, не глядя на Лэдда, Мансу направилась в коридор на первом этаже. Лэдд последовал за ней.

— Нужные истории болезни помечены красным, — сообщил лекарь вдогонку и завёл беседу о средствах на лекарства. Лэдд краем уха услышал про забыть-траву и Остромалиновый отвар, зелье забвения, которое использовали при сильных болях.

Мансу остановилась перед последней дверью слева и постучала. Затем посмотрела на Лэдда, будто стук предназначался ему. Лэдд открыл дверь и повёл рукой, пропуская Мансу вперёд. Та вошла и уселась на колченогий табурет у входа.

Хранилище оказалось маленькой, полшага на два, клетушкой, сплошь заставленной полками. Их полностью занимали склейки листов, которые язык не поднимался назвать книгами или хотя бы тетрадями. Склейки стояли рядами, лежали друг на друге, втискивались в чудом оставшиеся щели, кое-где даже сворачивались в трубочки. Восемь штук лежали на маленьком столе, воткнутом между полками малость наискось. На верхней чернел резкий росчерк из сведённых судорогой округлых букв: «Мансу Аы».

— Бейеса! — сказала Мансу, указав пальцем на одну из полок.

Там, среди заложенных спиралью склеек, обнаружились две красные. Ни на каких других склейках таких пометок не имелось, только синие из пары мест торчали.

— Спасибо! — Лэдд улыбнулся Мансу и принялся вытягивать красные склейки из общего завала. Они поддавались с трудом — не так-то легко, оказывается, вытащить бумажки из цепких страниц их соседей, не развалив шкаф и не опрокинувшись назад. Но наконец Лэдду это удалось. Он выдохнул, положил склейки на стол и сел перед ними. Мансу тоже подалась вперёд, хотя её взгляд по-прежнему блуждал далеко-далеко отсюда.

Лэдд взялся за первую склейку, жёлтую и ветхую. Ханыс, сын Марги, город Араса на севере Вара-йиль. Обернулся хартаггой в 3 770 году, на Вторую луну, спустя два года после нападения хартагг на город. Пометка наискосок, перечёркивающая записи: вернулся в 3 780 году безлунной ночью.

Вторая склейка состояла всего из одного листа, свёрнутого вчетверо и промазанного по толстому сгибу красными чернилами. Внутри был краткий список:

Ирэ, дочь Гиля из племени Нанги, северо-запад Вара-йиль. Обернулась в 2 802 году, вернулась в 2 914. Новолуние.

Со́ва Варны, колдун из рода ахэвэ. Обернулся в 4 419 году, вернулся в 4 426. Новолуние.

Нэ из племени Тум-Камак, восток Вара-йиль. Обернулась в 2 692 году, вернулась в 2 725. Положение луны неизвестно.

Нигде не была указана эпоха. Можно было предположить, что везде имелась в виду Седьмая, потому что лечебницу основали в её начале, насколько знал Лэдд.

Он на всякий случай переписал найденное в тетрадь, где вёл счёт замаби и хранил записи о Хёрге. Пригодится. Но больше всего Лэдда теперь занимал Сова Варны. Нет, дело было вовсе не в том, что хартаггой вдруг оказался родственник Тогрейна, а в том, что он был колдуном. Колдун смог пересилить лунную болезнь? А остальные трое? Имена намекали, что это самые обычные представители народа хенгиль.

— Как думаешь, что это значит? — спросил Лэдд у терпеливо наблюдавшей за ним Мансу.

Он не ожидал, что девушка ответит и оказался в какой-то мере прав. Вместо ответа Мансу постучала пальцами по собственной склейке.

— Почитать? Ладно.

Мансу Аы, дочь шаманки Каги Аы, острова Лэлэ-ой. Обратилась в 4 584, вместе со своей матерью.

— Так ты здесь не больше трёх месяцев, да?

Вместо ответа Мансу захлопала в ладоши, не попадая ими друг по другу. Казалось, ей непременно надо ударить кончиками пальцев правой руки в середину левой ладони. Пальцы, однако, всякий раз замирали, не дойдя до цели, словно путь им преграждал невидимый шаманский бубен.

— Я ещё немного здесь посмотрю, ладно?

Лэдд как можно более осторожно запихнул красные склейки на место и потянулся к синим. Их было три, и никто не сказал, что они означают. Едва ли внутри содержатся тайны, которые нельзя знать колдуну Троелуния.

— У-у-у! — Мансу погрозила ему пальцем, но препятствовать не стала.

Тайн в синих склейках действительно не содержалось. Такие же сведения о хартаггах, которых лечили здесь в начале Седьмой эпохи и где-то в другом месте ещё в Четвёртой, но последнее больше походило на сказание, чем на лекарские заметки. Колдун, чьего имени история не сохранила, обратился хартаггой и не вернулся. В начале Седьмой эпохи тоже был колдун — Оламэ, стихийница, управлявшая пламенем. Её пришлось убить, потому что, даже обладая мирным нравом, она могла невзначай поджечь лечебницу или, что хуже, кого-нибудь живого.

— Полезные сведения, — сообщил Лэдд Мансу, возвращая склейки на места. — Знать бы ещё, что с ними делать…

Девушка в ответ снова ударила в несуществующий бубен, а потом извлекла из кармана изрядно искрошившееся печенье и невозмутимо его съела.

— Спасибо, что помогла! — улыбнулся ей Лэдд.

Может, и не помогла особо, но до двери же проводила! Хотелось если не сделать, то хотя бы сказать Мансу что-нибудь приятное.

После того, как Лэдд покинул хранилище, Къебе куда-то увела её, а лекарь Тальга наседал на Тогрейна ещё добрых полчаса. Сын ахэвэ не выглядел довольным, пока выслушивал о пользе мышьяка в составе успокоительных настоев. Когда же речь зашла о чём-то под странным названием «винный город», если переводить с санварского, Тогрейн мягко-мягко улыбнулся и заметил:

— Почтенный Тальга, если лечить хартагг всем, что ты им предписываешь, нам не хватит средств на содержание других больниц.

Лекарь поджал губы, но всё же кивнул.

— Да-да, господин Тогрейн, я понимаю. Однако считаю своим долгом изложить, что именно мышьяк хорошего качества…

— Мы сделаем всё, что сможем себе позволить без ущерба для других больных, — отрезал Тогрейн вроде бы спокойно, но Лэдд-то знал этот маалий взгляд.

— Да-да, разумеется! — смешался лекарь.

Он проводил посетителей до ворот и, кажется, долго смотрел им вслед. По крайней мере, Лэдд видел его, когда оглядывался, чтобы посмотреть на вышедших на прогулку хартагг. Люди как люди, чинно сидят на своих лавках, будто бы обсуждают новости. Однако, проходя мимо них, Лэдд слышал лишь невнятное бурчание, мычание и отдельные слова: почему-то «колесо», «мать», «тюлень», «грабли» и «гусеницы».

Второй раз проезжать через Умлэ-нэк не стали — Тогрейн решил срезать путь через необитаемые холмы. Вокруг стелилась сырая трава, ветер по-прежнему насвистывал берёзам похабные песенки, заходящее солнце золотило тяжёлые тучи, отчего казалось, будто у мира есть потолок, увешанный гномьими лампами.

— Никто не знает, как лечить хартагг, — вдруг сказал Тогрейн. — Тальга исследует их всю жизнь, но продвинулся едва ли дальше, чем его предшественники. Выяснил, что в обычных условиях болезнь не заразна, и теперь их могут навещать родственники. До него лечебница была… намного мрачнее.

— Это уже немало, — заметил Лэдд.

— Возможно, он сделал бы и больше, если бы действительно имел средства на свои опыты. — Тогрейн тяжело вздохнул.

Казалось, он хочет на что-то пожаловаться и подводит к жалобам издалека, чтобы Лэдд в точности всё понял. Настолько издалека, наверное, всё же не требовалось.

— Но средств не хватает.

— Не хватает. Знаешь, хенгиль постоянно болеют! — неожиданно раздражённо воскликнул Тогрейн. — В больницах по всему государству ежедневно проводятся тысячи лечебных мероприятий, и это я не говорю об одиноких лекарях где-нибудь среди кочевий Вара-йиль, которые день и ночь проводят в пути, чтобы лечить-лечить-лечить. Да, многое они делают сами, но те же больницы содержит государство, которое одновременно строит плотины, прокладывает дороги, защищает границу с Чарги-йиль…

— Я понял, — прервал Лэдд. Он ведь когда-то изучал государственное устройство и представлял в общем, как это всё работает.

— Никто не знает, как лечить хартагг, — повторил Тогрейн. — Но лекари знают, как лечить ветряную оспу, переломы, рваные раны… Всесторонне выгоднее лечить тех, кто точно сможет после этого встать и вернуться к работе.

Лэдд не сразу нашёлся с ответом. Государство Хенгиль держалось на народе: на оленеводах, охотниках, огородниках, пахарях, рыбаках… Не на хартаггах, которые были, с точки зрения своего государства, бесполезны. Тогрейн хотел донести до него что-то в этом роде. Лэдд не мог полностью с ним согласиться.

— Это бесчеловечно. Но…

— Я не хочу быть бесчеловечным, — перебил Тогрейн. Он произнёс это тихо, но неожиданно горько. — Я не хочу быть бесчеловечным. Но должен.

— В Илданмары в зиму добивали хворых собак. До того, как… — Лэдд прикусил язык. — Не знаю, как сейчас. Когда я жил там, так делали. Еды на всех не хватало.

— Надеюсь, собак вы не ели?

— Разумеется, нет! Друзей не едят.

— Но добивают.

Лэдд прикрыл глаза. Вероятно, он ошибся с примером и привёл совершенно неуместный.

— Я хотел сказать, что иногда обстоятельства вынуждают нас быть бесчеловечными. Ты в этом не одинок, сын ахэвэ. И ты не бесчеловечен, пока беспокоишься о них.

— Спасибо, — одними губами проговорил Тогрейн, глядя Лэдду в глаза. Его взгляд был мягким, без единого намёка на маалий блеск.

Лэдд отвернулся первым. Почему-то ему стало неуютно под взглядом, полным признательности и благодарности. Он запустил руку в седельную сумку и притворился, что что-то разыскивает. Пальцы натолкнулись на мешочек с Иаскиными козуликами, и Лэдд вытянул наугад две штуки, одну из которых передал Тогрейну. Тот внимательно оглядел козулик и хмыкнул:

— Собака.

— Что?

Тогрейн повернул козулик боком к Лэдду. Действительно, собака. Милый лопоухий щенок ядрёно-рыжего цвета.

— Только не говори, что козулик — твой друг.

— Не говорю! — заверил Тогрейн и откусил щенку голову. Прожевав её, он куснул ещё раз, за лапу, и пояснил: — К слову пришлось.

Лэдду стало смешно. Этот человек может целый день достойно представлять вождя на переговорах, но в конце концов всё равно ляпнет какую-нибудь ерунду!

— О, ну извини, деревенский дурачок не силён в беседах о государственности и человеческом достоинстве.

— Не язви, у тебя это плохо получается. — Тогрейн скорчил презрительную рожу и добавил: — Гораздо хуже, чем рассуждать о государственности и человеческом достоинстве. Есть ещё?

— А то!

До самого призрачного камня они не разговаривали, только хрустели Иаскиными козуликами в форме солнышек и собак. Задумчивый хруст тонул в пересвисте ветра и плаче потрёпанных им берёз.