ЗАПЕРТАЯ ПОЛКА № 3 (в шкафу рядом с омутом памяти) (джен)

* * *

Его занесло в окрестности Карлайла. Немыслимо. Я не знал, смеяться или плакать. Ну конечно, куда же еще-то!

С одной стороны, это черт знает где. Дальше нет ничего, только Шотландия. С другой — я там бывал. Давно — но, в отличие от очень многих мест, где глазу решительно не за что зацепиться, в Карлайле очень даже было за что. Еще как.

Там был камень.

Огромная гранитная глыба на самой окраине города, скрытая деревьями, в отдалении от дороги. И тысяча шестьдесят девять крайне неприятных слов, на этой глыбе высеченных. «Я проклинаю их голову и волосы на их голове, проклинаю их лицо, их мозг, их мысли, проклинаю их рот, нос, язык, зубы, лоб, плечи, грудь, сердце, живот, спину, их внутренности, ноги, руки, все части тела от макушки до пяток, спереди и сзади, снаружи и внутри…» — и так далее. Давным-давно, за полтора века до принятия Статута о секретности, местный архиепископ (и по совместительству один из сильнейших магов своего времени) Гэвин Данбар со всей подобающей христианину добротой подробно высказался в адрес грабителей и разбойников, регулярно разорявших город. На века так высказался, от души. Сначала помогало, потом (когда маглам в очередной раз понадобилось повоевать друг с другом) — не очень. Солдатам некогда обращать внимание на проклятия, у них приказ…

А камень так и стоит. Магической энергии в нем до сих пор изрядно, неуютной такой энергии. А маглы ничего вроде бы — то ли не ощущают, то ли привыкли. Я слышал, даже собираются его на главную площадь перетащить. Но это маглы.

«Камень знаете?» — написал я в блокноте, когда увидел слово «Карлайл». Естественно, Снейп знал камень. Идеальная точка для аппарации. Далековато, но дотянуться можно.

Там мы и встретились два часа спустя.

Физически он выглядел намного лучше. По крайней мере крепче. Что до остального — о да, нам точно нужно было поговорить.

Он просто смотрел на меня и молчал — как обычно, не мог найти точку входа в разговор, первую фразу. Еще секунда — и принялся бы злиться и прятаться.

— Вы изначально знали про… это? — спросил я, кивком показывая на камень. — Или потом уже обнаружили?

— Изначально я даже не знал, что это за место. В моей деревне названия не в чести, просто «поедем в город», «был вчера в городе»…

Ничего себе — «в моей деревне». Прозвучало это так запросто, как будто он и впрямь встроился в здешнюю жизнь. Как будто в ней на самом деле было что-то ценное для него. Или он очень старался себя в этом убедить.

—…но когда я впервые попал сюда с Джеком по делам, почувствовал сразу. Еще до границы города. Задолго. Потом увидел дорожный указатель с названием и вспомнил. И нашел его, конечно. Правда, уже без Джека. Тяжелая… вещь. Не найти было бы сложно — на весь Карлайл от него волны…

Да, именно так это и ощущалось. Волны темной, удушающей магии на весь Карлайл — и даже дальше.

— А кто такой Джек?

— Магл, у которого я живу. — Он усмехнулся. — Как говорится, у нас общий бизнес. С ним история поразительная, но это надо долго рассказывать.

— Я никуда не спешу. А вы?

— О, чем позже я сегодня вернусь, тем лучше. Хэллоуин, знаете ли, не входит в перечень моих любимых традиций, особенно в магловском прочтении… И если вы не собираетесь прикидываться нечистой силой, орать на всю округу и прыгать козлом, то я, пожалуй, предпочел бы вашу компанию на максимально долгое время.

Мерлин… Я с некоторым восторженным ужасом представил, как неведомый мне Джек пытается по-соседски, от доброты душевной, втянуть этого мизантропа в шумную и бестактную суету деревенского праздника… Кого в результате этих попыток следовало жалеть больше — было решительно непонятно.

— Могу вам гарантировать, Северус: ничего из вами перечисленного в мои планы не входит.

Я очень старался быть серьезным, но, кажется, от улыбки все же не удержался. Его самого стало как будто понемногу отпускать. Как будто он вспомнил, кто я такой.

— Чрезвычайно благодарен. А то начинало казаться, что нормальных людей в этом мире вовсе не осталось. — Он еще раз оглядел камень, сделал неопределенное движение рукой, словно хотел прикоснуться к высеченным буквам проклятия, но передумал. — Здесь невозможно долго находиться, слишком сильно фонит, через час мы оба будем способны обсуждать только способы снятия головной боли. Неподалеку есть паб, там в этот час еще не должно быть слишком много народу.

Паб был старый, практически древний — хотя, конечно, младше и города, и камня. Тыкв и разнообразных чудищ хватало и тут, но посетителей действительно было мало. Гирлянды из сушеного хмеля под потолком напоминали повешенные на просушку пучки трав у меня дома. Осмотревшись, я подумал, что напрасно разыскивал перед перемещением магловскую одежду и убирал волосы в конский хвост: все в пабе, включая бармена и официантов, в честь Хэллоуина выглядели так, что мой повседневный облик не вызвал бы никаких вопросов. Скорее, это мы сами сейчас смотрелись тут неуместно в своих джинсах и куртках.

Мы взяли по пинте эля. Пабы для магов и для маглов в этом совершенно и абсолютно похожи — все берут для начала по пинте эля, а там как пойдет…

Сначала мы просто молча сидели за дальним столиком, периодически отпивая из кружек. Потом Северус сказал:

— В общем…

Дальше я услышал про Джека и Люси (надо будет разузнать про Люси Монтгомери, примечательная, судя по всему, была колдунья, своеобразная); про сову, до сих пор приносящую Джеку номера «Ежедневного пророка»; про безуспешные попытки эту сову изловить, чтобы отправить уведомление об отмене подписки; про аптеку, которая и оказалась их с Джеком «бизнесом»; про удивительные эксперименты с магловскими лекарственными средствами, дополненными, усиленными и лишенными побочных эффектов благодаря местным природным ингредиентам. И, наконец, про нить, которую он увидел в свете чьего-то патронуса, по ошибке или преднамеренно оказавшегося в этих местах… Ох, не верю я в такие совпадения… Кто-то в курсе, что он тут обосновался? Кто-то его ищет? Интересные дела… Лучше бы разобраться, кто послал сюда зверя с пушистым хвостом… И с какой целью… Но самого Снейпа сейчас интересовала только нить. Он описывал ее как «светящуюся веревку».

— Что это такое, Ксенофилиус? Вы знаете, что это такое? Это как-то связано с Луной, верно? Это… опасно для нее?

Связано с Луной… В самом прямом смысле связано. Ну что ж… Я бы рассказал ему еще тогда, дома. Но он не стал слушать. И не услышал бы, даже если бы я попытался настоять на своем. А сейчас вот пришло время, значит…

— Прежде пообещайте, что Луна не узнает. Что вы ей не скажете…

Он не выдержал именно в этот момент.

— О чем? Что я ее люблю?

И замолчал, замер, словно наткнулся на невидимое острие. Отвернулся.

О господи, человек, вот это твой главный секрет? Ты все еще полагаешь, что это секрет?

— Нет, — спокойно сказал я, — не об этом.

Он потом, разумеется, съест себя с потрохами двадцать три с половиной раза за этот прорыв, внезапный, неожиданный для него самого. Но зато теперь он будет в курсе: об этом — можно. Пусть обдумывает эту мысль — в свободные от бизнеса минуты.

Я объяснял честно, медленно, осторожно, очень подробно. Было необходимо, чтобы он на этот раз точно услышал, осознал: Луна не понимала. Она до сих пор не понимает. И пусть дальше не понимает. Она не могла вообразить себе жизнь, в которой не будет конкретно его, Северуса Снейпа. Такого, какой он есть. Ее мир был больше невозможен без него, она категорически отвергла эту версию мира. И сделала то, что сделала, — интуитивно, опираясь на инстинкт, на врожденную магию, которой не умела управлять. Потому что увидела, а точнее — почувствовала пролом в его душе. Не только критические повреждения тела. Там, в Визжащей хижине, когда…

И вдруг он жестом остановил меня.

— Раньше…

— Что?

— Не в хижине. Раньше. Она сделала это раньше.

* * *

Нить. Ксенофилиус говорит — «нить». Это звучит куда лучше, чем «веревка». И уж точно лучше, чем «щупальце». Про последнее ему знать не обязательно. Я и так ощущаю себя полным, беспросветным идиотом. Почему, исходя из каких данных, кроме собственного воспаленного сознания, столкнувшись с непонятным для меня явлением, не имея возможности его изучить и исследовать, я сходу выбрал из всех версий самую чудовищную? Потому что это удобнее все объясняло? Потому что так было понятнее, что делать дальше?

Ксенофилиус говорит:

— Там, в Визжащей хижине, когда…

Но я знаю, что я видел. Теперь знаю.

— Не в хижине. Она сделала это раньше.

— В каком смысле?

Я стараюсь отодвинуть, отложить на потом подступающую бурю осознания внутри. Мне надо остаться одному, вернуться в комнату в доме Джека, запереть дверь. И долго сидеть за столом, уставившись в любую точку пространства, чувствуя каждой клеткой, как буря подхватывает меня и перемалывает в аптекарский порошок. Или в книжную пыль. Или в снег. Говорят, здесь почти не бывает снега…

Вот так это и будет.

Но если сейчас сбежать, в доме Джека все равно покоя я не найду. Нигде в мире не будет покоя, пока не закончится этот чертов Хэллоуин. И еще… Ксенофилиус тоже должен знать. Он не понимает. Он думает, это началось в Визжащей хижине. В Визжащей хижине началась совсем другая история. Но я понятия не имею, как об этом рассказывать. И так уже вон высказался по полной программе… Не могу думать об этом сейчас…

— Ксенофилиус, можно я просто покажу вам? Боюсь, правильных слов мне не отыскать. Но только… вы должны дать согласие.

Я обещал себе не применять это больше. Никогда. Ни к кому.

— Даю согласие. Но вынужден напомнить: в одном помещении с нами двенадцать маглов, включая бармена и трех официантов.

— Послушайте, они без малого пятисотлетний проклятый камень не замечают. Всю жизнь ходят рядом, плещутся в его волнах, как рыбы, и не замечают. Думаете, они заметят сеанс легилименции в несколько секунд?

Он смотрит мне в глаза, кивает, и я понимаю: это ответ.

Я показываю все: разблокированное воспоминание про Большой Зал, общее видение, картинки, вырванные силой из сознания Луны. Не показываю только щупальце. Нет. Незачем выпускать это за пределы меня. Пусть издыхает и хранится там, где родилось.

После он долго молча пьет свой эль — с огромными перерывами после каждого глотка. Медленно говорит:

— Вы почти увидели, что произошло. Даже раньше и глубже, чем я.

— Я не увидел главного.

― Почему вы ушли?

— Я не понял, на что смотрю.

Он снова кивает, а потом произносит:

— Северус… Помните? Вы можете вернуться. В любой момент.

Моя буря, стоящая на страже, начинает клубиться и опасно посверкивать. Я еще не пережил ее, не встретился с ней как подобает.

— Я помню. Я не вернусь. Не сейчас.

— Не сейчас, хорошо. Но когда угодно. А сейчас, — он нажимает на это слово, подчеркивает его, — сейчас что я могу для вас сделать?

Мне уже нечего терять. У меня ощущение, что это он тут главный легилимент и видит меня насквозь. Так что я говорю правду. Называю то, в чем действительно нуждаюсь больше всего:

— Побудьте со мной до конца этого дня.

— Конечно.

Мы бродим по городу до ночи. Точнее, по окраинам города, где меньше шатающихся толп, оранжево-черных витрин, криков и проезжающих мимо автомобилей. Разговариваем ни о чем, рассматриваем бордовые кирпичные здания. Праздник начинает угасать, надо возвращаться в мою магловскую жизнь, я еще не прожил ее до конца.

В самый последний момент, когда Ксенофилиус собирается аппарировать домой, я спрашиваю:

— Как она?

— Она… — Ксенофилиус задумывается на несколько секунд. — Она пытается жить. И рано или поздно у нее получится.

На Джека я натыкаюсь прямо на пороге.

— Тоби! Где тебя носило целый день?! Ты все пропустил! Что там было на площади, ты бы видел! Слушай!

— Я был занят. Прости, Джек, я устал. Я пойду спать.

Меня вырубает почти на сутки. Где-то уже днем, ближе к вечеру, как я отмечаю в минуты редких, лихорадочных пробуждений, я снова вижу сон про Астрономическую башню, но уже без предварительной сцены с Дамблдором. Луна стоит на краю смотровой площадки и смотрит вниз. Я не чувствую ни паралича, ни сопротивления воздуха. Я просто подхожу, осторожно обхватываю ее за плечи и медленно отвожу подальше от края. «Пойдем, — говорю я, — пойдем отсюда… Не смотри туда». Она послушно отходит, но не видит меня. Пугается, машет руками: «Кто здесь? Кто это?» Она уже не призрак, фигура теряет прозрачность, становится более зримой, еще немного — и я смогу разглядеть черты ее лица. Но сон прекращается.