Последний Монолит (джен)

Вышагнув из машины, Виктор Харрисон велел Прохорову припарковаться неподалёку, а сам быстрым шагом прошёл к проходной «Ивдельмаша», вежливо поздоровался с охранником, предъявив ему правительственные корочки.

— Добрый вечер, уважаемый, подскажите, Юрий Сидоров здесь сегодня не появлялся?

— Сидоров? Это…

— Мужчина преклонных лет, пониже меня. Возможно, с сердитым лицом. Постоянно говорит про механта

— А, этот… — тут же припомнил охранник. — Ходит тут, да, время от времени, всё ждём, пока громадину свою уберёт.

— А сегодня он был?

— Был, ушёл недавно.

— А с кем можно поговорить о том, чем конкретно он здесь занят?

— Я думал, вы в курсе… — охранник недоумённо пожал плечами. — Он с Виталей Клёновым постоянно куда-то ходит да что-то таскает. Я уж вопросов им не задаю, Виталю давно знаю, а что механт, что не механт, мне до лам… — он встретил внимательный взгляд госслужащего, и осёкся: — …почки.

— С Клёновым, да? — задумался Харрисон. — А кто он, этот Клёнов?

— Да местный наш талант, его весь «Ивдельмаш» знает. Инженер, вроде. Хороший мужик. Но вы лучше об этом с ДмитАнтонычем поговорите, с начальником. Вон по коридору, до конца, там правая дверь…

— Инженер, значит? Что ж, спасибо за информацию, я поговорю с руководством.

Сидоров явно что-то задумал, размышлял Виктор Харрисон, ступая по коридору спокойным деловым шагом. Его настойчивая просьба привести «Монолит-5» именно сюда, далеко на север, его желание пригнать на демонтаж его обожаемого механта и присутствовать при неприятной операции лично, а теперь ещё и его регулярные визиты на завод, о настоящей причине которых Сидоров делился отказывался. Всё это наводило на мысли, что у старого оператора зрел какой-то план, который начальство Харрисона в упор не желало воспринимать всерьёз.

Но какой? Ни один инженер «Ивдельмаша» (да и, в целом, никто во всём Союзе) не поможет ему как-либо усовершенствовать «Монолит-5» или вновь поставить его на ноги, ведь программа закрыта, а диспетчерские узлы распущены. Программа «Крыло» также пущена под нож, поэтому других исходов для последнего «Монолита» просто больше нет.

Неужели…

Харрисон замер на месте. Очевидный ответ пришёл к нему в голову, но он ещё поразмыслил, прежде чем с тяжестью осознал, что, кажется, обо всём догадался. Не хотелось в это верить, но, видимо, опытный оператор-ветеран Юрий Сидоров действительно замыслил кражу ценных компонентов из механта, который вот-вот и так будет разобран на запчасти.

Всё вставало на свои места: Сидоров приехал сюда сам, потому что хочет получить свою выгоду и вместе с подельником извлечь из «Монолита-5» что-то ценное и перепродать втридорога. Особенно если этот Клёнов разбирается в механтах, — то он для Сидорова становится первым помощником, так что понятно, почему в качестве «финального пункта» был выбран «Ивдельмаш». А учитывая, что Клёнов давно работает на заводе, и его здесь все защищают, — видимо, и сам Сидоров втёрся здесь в доверие, чтобы после успешной продажи деталей поделить навар.

И если это допустить, ценные компоненты быстро перекупят их западные «партнёры», украдут технологию или разработают что-то даже мощнее, чем их нынешние «Титаны». Неужели, Сидорову даже на это плевать?

«Какая низость», — поморщился Харрисон, понимая, насколько близким к правде кажется ему его догадка. Все знали — и Харрисон в том числе, — как ценны для операторов «Монолиты», а особенно, должно быть, для Юрия Сидорова, который больше двадцати лет провёл, сидя в кабине управления. И вот до чего старик докатился: так часто говорил о верности и любви к родине, а сейчас подло, из-под полы планирует заговоры, чтобы её же обворовать.

«Его нужно остановить», — решил Харрисон, остановившись посреди гулкого заводского коридора. Взглядом он вперился в неприметную дверь неподалёку, которая сливалась со стеной — и по сути, могла вести куда угодно.

Вместо того, чтобы идти говорить с начальником «Ивдельмаша», Харрисон развернулся на каблуке, и зашагал обратно к охраннику.

— Телефон, — потребовал он, уже не размениваясь на вежливость, — срочно.

* * *

На следующее утро Сидорова вырвал из сна какой-то оглушительно громкий звук, как будто в десятке метров над домом завис самолёт. Вскочив с постели, тот бросился к окну, вытягивая голову и стремясь найти источник шума — скорее, от рефлекторно включившегося напряжения, чем от искреннего любопытства. Не заметить источник шума, впрочем, было сложно: двухметровый в высоту механт из чистого белого металла с красными и синими декоративными вставками приземлялся прямо перед домом, извергая ровное синее пламя из спинного лётного модуля. Сидоров выругался, готовясь подобрать самые жестокие и неприятные ругательства в адрес дочери, которая решилась на такую глупость. Сердце его билось как бешеное.

Наспех одевшись в то, что попалось под руку, Сидоров выскочил из квартиры, засеменив вниз по лестницам и даже забыв про ноющие колени, отвыкшие от таких нагрузок. Выбежал из подъезда на морозный утренний воздух, тяжело выдыхая облака белесого пара. Как раз в этот момент кабина «Пионера» раздвигалась, и по специальному трапу на заснеженный асфальт, чуть обожжённый соплами, спускался тонконогий девичий силуэт, одетый в фирменный жёсткий комбинезон. Сидоров поспешил навстречу, когда Настя, расстегнув шлем и сбросив его с головы, повернулась к отцу и широко улыбнулась.

В этот момент все ругательства и упрёки будто стёрло из его головы порывом ветра — и, добежав до дочери, Сидоров не нашёл слов, и вместо них крепко её обнял, прижав к себе.

— Что ж ты, дурёха, наделала… — смеялся он горько, едва сдерживая подступившие на самые края глаз слёзы. Отодвинулся, поглядев на довольную дочку.

— Привет, пап, — сказала Настя, тоже его обнимающая. — У меня получилось!..

Сидоров не сразу смог отвести от дочери глаз, прежде чем посмотреть на возвышающийся за её спиной силуэт «Пионера». Этот механт выглядел совсем не так, как монументальные «Монолиты»: гораздо меньше, он и собран был иначе, и двигался гораздо более плавно, как будто вся его гидравлика была смазана каким-то чудесным маслом. Сидоров не хотел признавать то, что и так прекрасно видел: если «Монолит 5» был пушечным ядром, то «Пионер» — снайперской пулей.

— Времени у меня немного, всего полчаса, — призналась Настя сразу, протягивая ему довольно крупный свёрток, внутри которого угадывались жёсткие углы металлического бокса. — Я уговорила Лёшу Новикова, нашего комбата, отправить меня в патруль. Объяснила ситуацию. Я должна буду облететь ещё семь регионов и там отметиться. Тут меня вообще быть не должно…

— Пойдём в дом, там всё объяснишь, — потянул её Сидоров. — Нечего тут на морозе болтать, простудишься. Ты эту… — он кивнул на «Пионера», — закрой кабину-то.

— А! — Настя обернулась, вытянула руку, нажав кнопку на наручных часах. Створки кабины сперва плавно съехались друг с другом, а затем послышался глухой щелчок створок и заслонок. В конце механт издал мягкое шипение — и затем стих, превратившись в изваяние.

— Нагрелся, бедный, — сказала Настя со смутным довольством, пряча часы под рукав комбинезона. — Всю ночь летали.

— Всю ночь? — удивился Сидоров. — Это что у тебя за патруль такой?

— Тестовый, можно сказать, — Настя зашагала за ним к дому, держа шлем под мышкой. — «Пионеров» иногда пускают по ночам на маршруты: это и небесное патрулирование, и лётный тест для операторов. Я уговорила комбата пустить меня сегодня. Сперва долетели до Норильска, там задержались, метель лютая, чуть все сенсоры не снесло. Потом до Краснодара два часа. Оттуда — в Тольятти, где пришлось полчаса потратить, чтобы отметиться… Я уж думала, что не успею, так что по пути сюда пришлось превысить скорость, чтобы полчаса выкроить. Ядро нагрелось сверх нормы, но, к счастью, не рвануло.

— А что диспетчеры? — Сидоров открыл перед ней дверь в подъезд. — На перерыв уходят, пока ты тут остановилась?

— Да какие диспетчеры, пап, я же говорю, я ненадолго совсем. «Оникс» тебе передам, отдохну немного да дальше полечу. К четырём мне нужно быть снова на питерском полигоне.

— Ты ж вся измоталась, Настюш… Может, хоть поспишь часок?

— Не могу, пап. Сам понимаешь. Служба.

Сидоров понимал, как никто — и всё равно сердце у него немного сжималось при виде синяков под глазами у Насти, которая та усердно маскировала, стараясь шире улыбаться.

— Когда планируется ремонт? — спросила она, разуваясь на пороге его квартиры. — Ты ведь не ушёл со службы? Ещё планируешь пилотировать?

Сидоров, закрывая за ними дверь, поджал губы, помрачнев. На сердце стало тяжело.

— Не ушёл… Мне сказали, что инженерная бригада прибудет завтра. Так что ты как раз вовремя.

— Отлично же! — обрадовалась Настя. — Будем надеяться, что эта штука его спасёт.

«Спасёт ещё как… просто не так как ты рассчитываешь».

Распаковав на кухонном столе металлический бокс, Настя щёлкнула тугими заклёпками, открыв крышку. Сидорову предстало что-то вроде выключенного серого экрана в белом пластиковом корпусе, из которого торчали многочисленные разноцветные провода, стянутые в толстые пучки. В корпусе виделись тисненые буквы «ОНИКС».

— Там, где я его достала, было две сборки: «U-15» и «U-16.6». Разница, как я поняла, не критична, но новая версия чуть точнее синхронизирует тягу, так что под эти нужды разрешили взять последний…

— Погоди, как это — «разрешили»? — не понял Сидоров, напрягшись. — Ты ещё и разрешение спрашивала?

— Пап, это не так важно…

— Как это «не важно»?! У тебя могут быть проблемы. Настя, такие вещи — не шутка…

— Я понимаю, папа, — Настя прямо посмотрела ему в глаза. — Я понимаю. Но это важно для тебя. Поэтому я рискнула.

«И это после всех слов, что я ей наговорил…» — мелькнуло в голове Сидорова, и сердце его сжалось в тот же момент.

…Сидя в тишине родной квартиры, Сидоров всё ещё слышал далёкие взрывы, крики, выстрелы, грохот разрывающихся снарядов — и рёв механта, разрываемого на части. Уже пара месяцев прошла, как он вернулся домой, и всё ешё он просыпался в холодном поту посреди ночи, чувствуя, как не хватает в груди воздуха, а сердце бьётся бешено, будто вот-вот взорвётся от перегрева. Он ни с кем не разговаривал, кроме редких коллег, с которыми пересекался по службе, и почти не смотрел новости.

«Топ.»

Этот «топ», во мгновение ока уничтоживший силы моджахедов, засевших в кишлаке, всё ещё его преследовал, и Сидоров не хотел даже думать, по какой причине это происходит.

«Приказ есть приказ, Сидоров. Не обсуждается».

«И что ещё мне могут «приказать»? — думал он теперь холодно. — Как-то это всё размылось. Взбредёт Горбачёву подмять под себя Грузию, — он нас туда скинет, чтобы танки и деревни топтать?»

Сидоров не делился ни с кем своими мыслями, и даже сам не очень хотел давать им ход — но порой он грешным делом думал, что «Монолиты» стали жертвой какой-то грязной правительственной схемы, и их вообще не планировалось возвращать из Афганистана в целости. Возможно, кто-то из партии даже получил долю с того, что «Титан» внезапно появился на поле боя и вступил в схватку с их механтами. Делиться такими теориями с кем-нибудь было небезопасно, но чем дальше, тем чаще Сидоров думал о том, что они не совсем уж безосновательны. Ведь «Монолит-4» в итоге пострадал очень сильно, и сейчас подлежал демонтажу из-за невозможности восстановления правой руки. Что будет с пятым, последним «Монолитом» — вероятно, вопрос риторический, потому что новые «Монолиты» больше никто создавать не станет.

Раздался звонок в дверь. Сидоров не пошевелился. Спустя пару минут послышалась возня ключей в замке. Кто-то вошёл в квартиру, и сложно было не узнать лёгкий бодрый шаг человека, который привык с самого детства топтать этот коридор носками и пятками.

Настя вошла в гостиную, увидела его.

— Так и думала, что ты здесь. Что не открываешь?

— Ключи же есть, — сказал Сидоров негромко, не двигаясь с места и не оборачиваясь.

Шаги приблизились. Что-то появилось невдалеке от его лица, в нос ударил Настин запах, которая наклонилась над ним и показала раскрытые корочки с её фотографией.

— У меня получилось, пап.

«Сидорова Анастасия Юрьевна. Специалист по управлению мобильными механоаппаратами. Военно-технический класс «А». Тип техники: “ПИОНЕР”» — было написано в паспорте. У Сидорова от прочтения этих строк аж в глазах потемнело.

— И что? — спросил он ещё даже более сухо, чем раньше, никак не поменявшись в лице. — Мне радоваться за тебя?

Настя не ответила, убрав паспорт и отстранившись. Выдержав долгую паузу, Сидоров развернулся к ней, встав с кресла. Она смотрела на него потерянно, не зная, что ей сказать. Зато Сидоров знал прекрасно.

— Что, довольна теперь? — он сердито подступил ближе. — Ты думаешь, это всё игрушки? На красивых механтах летать да забрала им чистить? Ты хоть понимаешь, на что подписалась?

— Ты о чём, пап? — в голосе Насти скользнула обида. — Я же столько лет…

— «Столько лет»! — горько передразнил её Сидоров, срывая голос на хрипотцу. — Столько лет пахала и даже не подумала, глядя на отца, какая это на самом деле кабала! Ты что думаешь, ваши «пионерчики» будут летать и дома чинить? У тебя в мехпаспорте написано «военно-технический класс», ты понимаешь своей тупой башкой, что это значит?!

В тот момент он уже не выбирал выражений, распалившись так, будто открылась старая рана.

— Я понимаю! — перебила его Настя с обидой. Кажется, на глазах у неё готовы были выступить слёзы. — Я не тупая! Я хочу стране помогать, как ты! Я знаю, на что иду!..

— Да ни черта ты не знаешь, иначе бы не радовалась. Вся эта партийная параша вам, молодняку, в уши ссыт, а вы потом жизнями платите…

— Пап, но ты ведь сам…

— Я знаю, что я сам!.. — голос Сидорова сорвался на хриплый вскрик. — Ты мне, дура, ещё напоминать будешь! Но у тебя ещё вся жизнь впереди, а ты… Могла бы доктором стать, учёным, кем угодно, на кой тебе, молодой девке, в операторы-то лезть…

В этот момент уже в глазах Насти полыхнула колючая едкая злость.

— Потому что «молодая девка» сдала все устные зачёты лучше чем все парни из моей группы, — жёстко ответила она. — Потому что «молодую девку» единственную на полигоне от перегрузок не тошнило и не рубило. Потому что «молодая девка» добрую часть профессоров за пазуху может заткнуть по профильной инженерии. Что ты хочешь от меня, чтобы я целыми днями борщи готовила да портки стирала?

— Я хочу, чтобы ты нормально жила, а не так как…

— Я и не буду жить, как ты. Я свою семью не брошу. И своей стране помогу, как смогу, и буду бороться за то, во что верю.

Несмотря на её горячие, распалённые молодым сердцем слова, Сидоров смотрел на неё с большой болью, потому что понимал: она ещё ничего не знает. Перед ним мог стоять такой же молодой Юрка Сидоров, говорящий теми же формулировками — и нынешний Сидоров смотрел бы на него так же, зная, что ни в чём не сможет его переубедить. Что человеку придётся самому испытать и боль, и предательство системы, в которую он сейчас так упорно хочет верить.

— Пошла вон с глаз моих, — без злобы, а очень горестно вздохнул Сидоров, больше не в силах выносить этот разговор и отворачиваясь.

Он не смотрел, как Настя разворачивается, уходит, торопливо одевается и закрывает входную дверь на ключ. В который раз — но теперь уже на несколько долгих лет — Сидоров остался один.

— В общем, Шурка-то целится как надо, в мишени попадает, а двигаться всё забывает, — увлечённо рассказывала Настя, сидя за столом на кухне. — Ну Лёшка-комбат ему и кричит, мол: ногами шеруди, чё как истукан! А Шурка как двигаться начал, так его «Пионер» рылом вниз — да так и заглох! — она рассмеялась. — Его потом Лёшка заставил двадцать кругов на плацу наматывать…

— Машину-то хоть на ноги подняли потом? — спросил Сидоров, не слишком старательно пряча скупую улыбку.

— Конечно, там же стабилизаторы. «Пионеры», чуть что, сами на ноги встают с внешнего пульта.

— Надо же… «Монолиты» вон не падали, но если кто падал, неделя потом уходила, чтобы снова его поднять.

— Я вообще не понимаю, как вы там на такой высоте выживали! Это ж как высотный дом, который ещё и постоянно вертится вокруг себя, постоянно переносит вес с ноги на ногу, да ещё и перегревается как печка…

— Конечно! — будто бы с гордостью подтвердил Сидоров. — Это тебе не на велосипеде ездить, нам в наше время и выдержка нужна была, и тренировки, да и то не все выдерживали долго управлять. Я один из всей группы мог по два часа в кабине безвылазно управлять, — и ничего.

— Ага, «ничего». Артроз твой — ничего? — беззлобно съязвила Настя. — Я ваши стальные сапоги как в первый раз увидела, так перепугалась, хочу ли вообще быть оператором…

— Но сейчас-то, видимо, не жалеешь?

— Не жалею, пап, — вдруг искренне негромко призналась она. — Это то, чего я всегда хотела. Это моё место.

Она говорила это с таким сильным, радостным осознанным спокойствием, что у Сидорова что-то больно кольнуло в сердце. Он даже не сразу понял, что это именно грусть — по собственной ушедшей молодости и горячему сердцу, когда ему не давали так же открыто и честно признаваться в любви к своему месту и своему делу. Юрий Сидоров должен был отвоёвывать у семьи и окружающих возможность оставаться оператором как можно дольше. А Настя принимала эту возможность с ясным, открытым сердцем, как непреложную данность: «это то, чего я хочу, потому что это моё».

Она положила руку на коробку с «Оникс».

— Ты, как «Монолит-5» снова починят, пригоняй всё-таки к нам с Вадиком на свадьбу, а? Я бы очень хотела тебя там видеть.

Сидоров посмотрел на неё с сожалением и сочувствием. Ему стало невыносимо больно от того, что он её — единственного человека, который всё ещё искренне переживал о его чувствах, — обманывает, и подвергает риску из-за своей задумки с РММ. И Клёнова. И Разницкого. И Настя всё равно его, старого, угрюмого брюзгу, за что-то всё-таки любит.

Потерев глаза, Сидоров хотел уже сказать, чтобы она забрала «Оникс»… когда раздался звонок в дверь. Они оба вздрогнули.

— Кого там черти носят… — прокряхтел Сидоров, поспешно вставая и радуясь, что ему дали передышку от этого невыносимого разговора, и поковылял открывать дверь, думая, что это соседи…

За дверью его ожидали Харрисон и ещё пара человек в штатском, вид у которых был совсем не дружелюбный.

— Доброе утро, Юрий Павлович, — сухо поздоровался Харрисон. — У нас пара вопросов к Анастасии.