Добро пожаловать в страну кошмаров (джен)

Бездна выплюнула меня на холодный кафель, я узнал его сразу же: этот бледно-голубой рисунок, эти мелкие трещины в углу возле плинтуса, этот скол на одной из плиток, который появился, когда мне было десять, и я уронил в ванну молоток. Я лежал на полу своей собственной ванной комнаты, только она была не совсем моей. Стены уходили вверх и в стороны, бесконечно далеко образуя коридоры и повороты, которых в моей квартире никогда не было. Пол был всё тем же кафелем с тем же узором, но теперь он простирался во все стороны, насколько хватало глаз, создавая лабиринт. Лабиринт из моей ванной.

Я встал, и чёрная вода доходила мне до щиколоток. Она была густой, маслянистой и пахла не водой, а чем-то сладковатым и гнилостным, как старые цветы, забытые в вазе на месяц. Из кранов, которые были вмонтированы прямо в стены лабиринта, через каждые несколько метров лилась эта жижа. Она текла непрерывно, переполняя раковины, которых здесь были десятки, и растекалась по полу чёрными ручьями, которые сливались в один общий поток.

Интересно, подумал я, если эта жижа попадёт в рот, она будет на вкус как нефть или как сироп. И если ей захлебнуться, то смерть наступит от удушья или от отравления. Хотя что это я, очевидно, первое.

Я пошёл вперёд. Кафель под ногами был скользким, и каждый шаг отдавался эхом в бесконечных коридорах. Стены были одинаковыми, везде голубой кафель с редкими вкраплениями белого, и всё это было моим и таким знакомым. Моя ванная. Мои краны, которые здесь повторялись, как дежавю. Мои зеркала, которые висели на стенах, но в них ничего не отражалось, кроме чёрной воды.

Через некоторое время я заметил, что жижа не просто течёт по полу. Она просачивается сквозь кафель, просачивается сквозь швы между плитками и капает куда-то вниз. Я остановился и прислушался. Где-то глубоко под полом раздавалось мерное кап-кап-кап, и с каждой каплей что-то менялось. Я чувствовал это кожей, воздух становился тяжелее, стены темнели, а в голове нарастал гул, как будто кто-то далеко-далеко кричал.

Я пошёл дальше и вскоре увидел картину.

Она висела прямо на кафельной стене в тяжёлой чёрной раме и была написана маслом, но краски на ней двигались, как живое видео. На картине был я. Я тонул. Вода смыкалась над моей головой, чёрная, густая, как та, что текла под ногами, и мои руки тянулись вверх к поверхности, которой не было. Моё лицо на картине было искажено ужасом, рот открыт в беззвучном крике, а изо рта вырывались пузырьки воздуха, которые уходили вверх и исчезали в темноте. Я смотрел на картину и чувствовал, как мои собственные лёгкие сжимаются, как будто вода уже здесь.

Я отвёл взгляд от картины и пошёл дальше. Жижи под ногами стало больше, теперь она доходила до середины голени, и с каждым шагом идти становилось труднее. Из кранов продолжало литься, и где-то в глубине лабиринта я слышал, как лопаются трубы, и новые потоки чёрной воды врываются в коридоры.

Вторая картина появилась за следующим поворотом.

На ней был я, но... Я не хочу это описывать, это слишком жутко и отвратительно, боже, выколи мне глаза.

Я ускорил шаг, и чёрная вода плескалась вокруг моих ног, как живая. Она стала теплее, и теперь от неё шёл пар. Я прошёл мимо третьей картины.

На ней был город. Город из моего первого кошмара, только теперь он не просто горел, а взрывался. Огненные шары поднимались над домами, и небо было серым от пыли и дыма. Здания рушились, как карточные домики, и среди руин бежали люди, маленькие фигурки с разинутыми в крике ртами. Я знал этот страх, он жил во мне с тех пор, как по новостям начали говорить о войне. Каждый раз, когда по телевизору показывали разрушенные города и оглушительный грохот стрельбы, я представлял свой собственный дом, свою улицу, свою школу и думал о том, как это будет выглядеть, когда ракета пробьёт крышу, и всё вокруг превратится в огонь и бетонную крошку.

Четвёртая картина висела ниже остальных, почти касаясь рамой чёрной воды.

На ней были осы. Нет, не осы, шершни. Я понял это по их размерам, по огромным головам с мощными жвалами, по характерным полосам на брюхе. Шершни облепили человеческую фигуру, мою фигуру, и жрали её заживо. Их жала вонзались в плоть, их жвалы отрывали куски мяса, и моё лицо на картине кричало, но крик был беззвучным, как под водой. Я вспомнил четвёртый кошмар, улей с осами, и как я тогда удивился, почему осы, а не что-то другое. Теперь я понял. Это всегда были шершни. Просто мой мозг заменил их на ос, чтобы защитить меня от настоящего страха. Но здесь, в этом лабиринте, защиты не было.

До сих пор помню, как я собирал на даче малину и вдруг замечаю, что у меня по ноге ползёт огромный шершень.

От этого воспоминания меня передёрнуло.

Интересно, подумал я, если шершни жалят человека сотни раз, их яд накапливается в крови, и ты умираешь от анафилактического шока или просто от потери крови, которая вытекает из тысяч крошечных ран. И что чувствует кожа, когда под ней копошатся личинки, вылупившиеся из яиц, которые шершни отложили прямо в живую плоть.

Я почти бежал теперь. Чёрная вода доходила до колен, и каждый шаг требовал усилий. Стены лабиринта сдвигались, коридоры становились уже, и я чувствовал, что приближаюсь к чему-то важному. Воздух стал тяжёлым и влажным, а запах гнилых цветов усилился до тошноты.

Вдали я заметил ванну, из которой текла чёрная вода из-за того, что кран не закрыт, а в ванне... В ванне лежал я, но мёртвый. Мои глаза были открыты и смотрели в потолок, но в них не было ничего, только пустота, как в глазах дохлой рыбы. Мои руки свисали через бортик ванны, и с пальцев капала чёрная вода. Моя кожа была бледной, почти синей, а губы фиолетовыми, как у утопленника. Вода в ванне была чёрной, и она переливалась через край, смешиваясь с жижей на полу.

Я стоял и смотрел на свой труп, и внутри меня что-то оборвалось.

И тогда зашептали голоса. Сначала тихо, как дуновение ветра, потом громче, как шум дождя, и наконец оглушительно громко, как крик толпы. Они шептали мне прямо в голову, и их шёпот был хуже любого монстра.

— Ты должен умереть, шептали они. Ты видел это, твоё будущее. Ты уже мёртв, просто ещё не понял этого. Посмотри на себя. Ты труп в ванне. Ты утонул в собственной грязи, в собственных страхах, в собственной ненависти к себе. Умри, умри, умри.

— Нет, сказал я, но мой голос был слабым и неуверенным.

— Умри, — шептали голоса, и чёрная вода поднялась до пояса. — Ты никому не нужен. Ты всегда был сломанным. Ты думаешь о том, как люди умирают от боли, потому что сам хочешь умереть. Ты никому не нужен таким, умри и всем будет лучше без тебя, все забудут тебя.

— Нет, — повторил я, но уже тише.

— Твоя мать боится тебя, ты рано или поздно убьёшь её, — шептали голоса. — Твои одноклассники ненавидят тебя. Ты один. Ты всегда был один. И ты всегда будешь один, пока не умрёшь. Умри Умри Умри.

Чёрная вода поднялась до груди. Я смотрел на картину, на свой мёртвый труп в ванне и видел, как его губы шевелятся, повторяя слова голосов: «Умри, умри, умри».

Пол подо мной дрогнул, и я увидел бездну. Она разверзлась прямо под моими ногами, и чёрная вода хлынула в неё, как в сливное отверстие огромной ванны. Меня потянуло вниз вместе с водой, и голоса в моей голове закричали торжествующе:

— УМРИ, УМРИ, УМРИ!

Я падал, и последнее, что я видел, был лабиринт из моей ванной, залитый чёрной жижей, и мой труп. И где-то глубоко внутри я знал, что голоса были правы. Я уже был мёртв. Просто ещё не осознал этого.

Длинный холодный полёт вниз кап-кап-кап-кап. Медленный в безумие полёт кап-как-кап-кап. Есть ли выход из всего?