Неудача капитана Блада (джен)

Следующая смерть на «Викторьез» случилась внезапно. Вахтенный офицер мистер Торн, немолодой и крепко сбитый уроженец Сомерсетшира, прямо на палубе рухнул, сраженный апоплексическим ударом. А так как корабль под командованием капитана Барнса галсировал теперь вдоль южного побережья Пуэрто-Рико, и берег утешительной полосой маячил по левому борту уже который день, было принято решение назавтра похоронить офицера в земле. Горацио ночь пришлось провести рядом с покойником, лежащим в наспех сколоченном гробу.

На другой день, выбрав для стоянки одну из безлюдных бухточек с явными признаками впадающей в море реки, капитан приказал отдать якорь и отправить шлюпки с похоронной командой на берег. Однако корни прибрежных деревьев не подпускали близко к суше. Выбравшись из лодки, капеллану пришлось еще пару десятков метров пробираться сквозь заросли по пояс в воде. Одежда его намокла, в одной руке высоко над собой он держал «Книгу общих молитв», чтобы не замочить, в другой — свои башмаки. Матросы несли на плечах ящик с покойником.

Перебравшись из мангрового мелководья на возвышенность, часть команды отправилась на поиски удобного места для пополнения запасов пресной воды, другие принялись копать могилу на ближайшем холме, где не наблюдалось признаков затопления во время приливов.

Горацио в присутствии капитана корабля и пары старших офицеров провел погребальную службу, пока рядом слышались звуки ударов лопат о камни и мерные шлепки влажной песчаной почвы на край образующейся ямы. Слова молитвы сносил ветер, небольшие многочисленные облака неслись по небу, яркое солнце то и дело ослепляло страницы, временами приходилось произносить целые предложения, опираясь на память. Капитан, держа шляпу в руках, сказал несколько уважительных реплик про покойного. Со словами священника «земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху» гроб опустили в могилу, и могильщики стали забрасывать его землей.

Подставив лицо бризу, лорд Уэйд стоял на холме, наблюдая вдалеке свой корабль. Мокрая одежда все еще облепляла ему ноги, вода стекала в башмаки, делая их сохранение сухими бессмысленным. От края и до края простиралось одно только сплошное небо, невозможной величины массы воздуха, ветра и облаков. Море лишь небольшой темно-зеленой полосой оттеняло бело-голубое великолепие. Горацио зажмурился, вдыхая соленый иствинд.

Потратив на восстановление запасов воды почти весь день, командование решило переночевать на стоянке. Но на утро ветер внезапно стих, наступил штиль. Чтобы не терять время, капитан объявил учения по стрельбе.

Капеллану было велено не вертеться на палубах. Барнс напомнил ему, что на корабле во время сражения людей без места не существует, и что расписание священника в бою — в кокпите. Помогать хирургу держать раненых во время операций и сопровождать умирающих в последний путь, если никому в данный момент не режут ногу или руку.

Но Горацио все же очень хотелось посмотреть, как стреляют корабельные пушки, и он, зажимаясь в углах и закоулках между бочками и ящиками, давая дорогу снующим туда-обратно пороховым мальчикам, все-таки решился покинуть медпункт.

Учения проводились всухую, без огня — порох был драгоценен, отрабатывался четкий порядок действий во время стрельбы. Палубные офицеры давали отмашку, когда расчет был готов к залпу. Капитан следил за частотой воображаемых выстрелов.

Нэт, которого священник приметил, пересказывая матросам «Метаморфозы», во время боя должен был носить из крюйт-камеры порох наверх к своему расчету. За ним было закреплено несколько орудий, но из соображений безопасности нести заряд в кожаном футляре дозволялось только для одной пушки. Поэтому мальчикам на этой должности приходилось быть одновременно и очень юркими и быстрыми, чтобы обеспечить стволы огнем, и очень аккуратными, чтобы не уронить порох и не сбить ритм стрельбы. Через несколько пробегов вверх и вниз, Горацио заметил на спине и плече мальчика проступившие две бледно-красные полоски крови от ударов тростью. Капеллан поморщился от догадки. Опустил голову и спустился в самый низ на орлоп-дек. В кокпите уже кряхтел матрос из орудийной прислуги, которому плохо закрепленный лафет серьезно придавил ногу. Другому бедолаге хирург рывком выправил вышедшее из сустава плечо. Моряк охнул от боли и рухнул в обморок.

Под конец учений капитан Барнс разрешил один настоящий выстрел — порох надо было беречь, а матросам — знать, чего ожидать в бою. Лорда Горацио, находившегося все еще внизу, просто потряс этот одновременный залп почти половины пушек «Викторьез». Такого грохота и сотрясания борта он не мог себе представить даже в аду. У него заложило уши, и несколько минут слух не возвращался к нему.

Вечером на отдыхе капеллан разыскал мальчишку и предложил свою помощь.

— Что вы, сэр? — возмутился Нэт. — Подумаешь царапины. Заживет, если не загниет. Я живучий. А вот вам может и прилететь, если заметят вашу жалость.

Горацио стоял перед ребенком, который так напоминал ему его брата. И не знал, что ответить.

Отец часто наказывал Актеона розгами. Как будто это могло угомонить столь непоседливый нрав. Горацио приходилось иногда накладывать успокоительные компрессы на раны младшего. Да и просто сочувствие, он знал, очень поддерживает в таких случаях. Сам же капеллан из боязни физического наказания вел себя в детстве сравнительно послушно, что, впрочем, было и так ему свойственно. Однако эта слабость, которую в обиде на брата Актеон иногда называл трусостью, нет-нет да и сверлила душу старшего. Горацио несколько раз обещал сам себе разобраться с этим неприятным чувством, но так и не приступил к делу.

Теперь же капеллан смотрел, как мальчишка, в отличие от него проведший несколько часов в безумной гонке учений, а потом продолживший исполнять обычные поручения до конца своей вахты, так вот этот мальчишка лежал теперь полубоком на животе, опасаясь потревожить свежие раны и уговаривал его, взрослого, ничего не делавшего сегодня дворянина, прекратить заниматься ерундой.

Горацио положил рядом с мальчиком завернутый в тряпицу кусок вечернего пудинга, подававшегося к офицерскому столу, и ушел прочь, глубоко задумавшись.

За пару дней до Невиса на борту вспыхнула лихорадка. Видимо, заразу занесли при высадке на Пуэрто-Рико. Когда корабль становился на якорь в Чарлстауне, к первым двадцати заболевшим прибавились еще сорок шесть человек команды. Больных рядами выложили на берегу, наспех сколотив для них кое-какие навесы. Горацио по началу как мог поддерживал страдающих. Шестеро отдали богу душу, не выдержав мучений. А потом и сам лорд Уэйд свалился с тяжелым приступом. Поговаривали, что болезнь была более милосердна к местным уроженцам и нещадно косила прибывших из-за океана. Священник был из вторых.

Дальнейшие события Горацио плохо помнил. Как «Викторьез» во главе каравана собирал по колониям торговые суда, сопровождая их с двумя другими военными фрегатами на Барбадос — пункт отправки товаров в метрополию. Как им пришлось вступить в схватку с французскими пиратами на пути вдоль Гваделупы. Когда залпы орудий вызывали сводящую с ума дрожь палубы, преподобному, валявшемуся в бреду в своем закутке, казалось, что это последний приступ, который наконец освободит его от мучений и сопроводит в объятия Отца-Вседержителя.

Капитан Барнс, памятуя, что лорда Горацио на корабль назначил сам губернатор, решил не оставлять священника в чужом порту, как поступил бы с простым матросом. Поэтому капеллану, оставшемуся на «Викторьез» был назначен какой-никакой уход.

Постепенно интенсивность приступов стала спадать. Горацио стал узнавать лица матросов, приносивших ему еду, Нэта, часто остающегося у его постели и подающего воду. Корабельные кошки облюбовали койку священника и по очереди приходили спать в его ногах. Моряки увидели в этом хороший знак для заболевшего. Лорд Уэйд шел на поправку.

В один из первых дней, когда он наконец самостоятельно сумел подняться на верхнюю палубу подышать свежим воздухом случилось еще одно происшествие, потрясшее Горацио до глубины души.

Оставляя часть команды в портах больными или трупами, «Викторьез» был вынужден рекрутировать людей, чтобы хотя бы минимально обеспечить жизнедеятельность такого огромного живого организма, как линейный корабль. Естественно, что новые люди, бывало, не желали выполнять суровые обязанности. И вот в этот раз один из вновь нанятых матросов пошел с ножом на помощника боцмана. Недолго думая, помощник в один миг обезоружил наглеца, схватил того за руку, подтащил своими огромными лапищами к мачте и воткнул со всей силы в ладонь нарушителя его собственный нож почти по самую рукоять. Никто не заступился за виновного. Матросу не хватило силы вытащить оружие из дерева и пришлось самому протащить через лезвие свою ладонь вниз, чтобы освободиться. Наблюдавшего всё это Горацио стошнило, колени подкосились, он был вынужден вернуться в койку. А чересчур разбойный парень с надолго раненой рукой был высажен в следующем же порту.

Сошедший с корабля в Порт-Рояле через четыре месяца после своего отплытия худой и почерневший Горацио своим видом привел в ужас лорда Джулиана. К сожалению, средний брат заболел той формой болотной лихорадки, при которой периодически случались рецидивы. И хотя они, по мнению самого Горацио, не были так ужасны, как его первая двухмесячная болезнь, они лишали преподобного сил и воли к жизни на какое-то время. А само их ожидание вгоняло священника в болезненную тоску.