I confess (джен)

Присяжные совещались почти три часа. В городе, за обедом, не замечать хода времени было гораздо проще — но потом, когда они вернулись в зал, ожидание сделалось почти невыносимым. Келлер считал каждую минуту, держа Альму за руку и поминутно глядя на висевшие на стене часы. Людей в зале стало больше, чем с утра — те, кому не хватило места на скамьях, стояли в проходе и толпились у дверей. Если даже кому-то из присутствующих хотелось скоротать ожидание за сигаретой или вообще выйти в уборную, сейчас лучше было этого не делать — слишком мало было шансов, выбравшись наружу, снова попасть в зал.

Возвращение судьи, секретарей суда и прокурора вызвало в зале слитный гул. Все чувствовали облегчение от мысли, что долгое ожидание, наконец, завершилось. Отто, напротив, показалось, что внутри всё резко опускается, как будто невидимый лифт слишком резко и быстро начал поднимать его наверх. Он стиснул пальцы Альмы и почувствовал, что ладонь у нее была влажной от пота. Альма тоже волновалась больше, чем можно было предположить по ее неподвижному, застывшему лицу.

Логана ввели через боковую дверь. Он занял свое место на скамье для подсудимых, и двое конвойных в темной форме встали по бокам — как будто кто-то, в самом деле, ожидал, что подсудимый может среагировать на приговор внезапной вспышкой ярости.

Впрочем, речь шла о приговоре по процессу об убийстве…

Старший из присяжных встал. Холеный, пожилой мужчина — они все были холеными и, в большинстве своем, уже немолодыми. В теории присяжным заседателем мог быть выбран мужчина, достигший двадцати одного года, но на деле состав жюри определял имущественный ценз. Каждый присяжный должен был владеть домом или землей на определенную сумму, и это сразу же отсекало слишком молодых людей. Если бы эти люди разбирали не вопрос о том, мог ли священник вроде Майкла Логана убить мэтра Вийета из-за шантажа, а вопрос о садовнике и эмигранте Отто Келлере, который проник в дом своего нанимателя Вийета с целью ограбления, все они видели бы в нем угрозу. Человека из чужой, враждебной им среды, который покушался на имущество и жизнь такого же благополучного, немолодого и богатого канадца, как любой из них. И _эти люди_ еще что-то говорят о правосудии!..

— Господа присяжные, вы пришли к общему решению? — спросил судья.

— Да, ваша честь.

— Прекрасно. Огласите ваш вердикт.

— Обсудив представленные в суде доказательства, мы пришли к выводу, что у суда нет достаточных оснований для того, чтобы признать отца Логана виновным в этом убийстве. Наше заключение — не виновен.

Альма звучно, прерывисто вздохнула. Судья уточнил:

— Это решение принято присяжными единогласно?

— Да, единогласно, — подтвердил глава жюри.

Отто, в отличие от Альмы, почувствовал подлинное облегчение только теперь. Он уже успел уяснить, что многие решения суда присяжных на практике были аннулированы из-за разногласий между членами жюри. Достаточно было, чтобы какой-нибудь один особенно упрямый сукин сын решил настаивать на виновности Логана, и весь этот процесс пришлось бы начинать с начала — с непредсказуемыми результатами.

Но теперь Келлер ощутил, что его завернувшиеся в тугой узел внутренности постепенно расправляются.

Все кончено. Майк Логан невиновен. Через полчаса он будет на свободе.

Отто оказался прав — ни один из этих благополучных, респектабельных католиков не стремился осудить священника на смерть. Это, в конце концов, пятно на репутации на всю оставшуюся жизнь. И гарантированный билет в Ад в том случае, если священник невиновен.

Кому это надо…

Латрю с прокурором могут подтереться своей окровавленной сутаной, записями в дневнике Вийета, экспертизами и протоколами допросов. Все это теперь не значит ровным счетом ничего.

Кто-то в зале демонстративно аплодировал. Кто-то в толпе у двери выкрикнул — «Позор!..». Судья постучал молоточком по столу.

— …Благодарю вас, — сказал он, слегка кивая председателю жюри. — Суд принимает вердикт присяжных. Я не сомневаюсь, что коллегия присяжных подошла к исследованию этого случая ответственно и добросовестно. Вердикт вынесен в соответствии с законом. Обвиняемый свободен. Тем не менее, в частном порядке я позволю себе выразить свое личное несогласие с решением жюри.

Ответом на эту фразу судьи тоже стали аплодисменты — более частые и шумные, чем минуту назад.

Мэтр Гарнье гневно поднялся на ноги.

— Ваша честь! Заявление суда — это беспрецедентное нарушение судебной процедуры. Как защитник подсудимого, я требую занести свой протест в судебный протокол.

— Господин секретарь — зафиксируйте протест месье Гарнье, — сухо сказал судья. А потом стукнул молоточком снова. — Заседание окончено…

Уборная в суде заметно отличалась от того, к чему Логан привык в тюрьме — белый, блестящий кафель, тщательно отдраенные раковины, зеркало без трещины, заклеенной куском коричневого скотча, запах свежести вместо тюремной хлорки. Конвойный остался за дверью — формально Логан был свободен, и его больше не нужно было охранять, но на то время, пока оформляются бумаги о его освобождении, он как будто застрял между двух состояний — свободного человека и бывшего арестанта. Логан попросил минуту, и конвойный, проводивший его в предназначенную для сотрудников суда уборную, вежливо открыл ему дверь, как будто извиняясь этим жестом за свое присутствие.

Майкл подошел к раковине и открыл кран. Подставил руки ковшиком, набрал холодную, чистую воду, сделал несколько глотков. Можно было бы просто попросить стакан воды, но ему не хотелось лишний раз тревожить конвоира. Он ведь в любом случае рассчитывал умыться, а вода здесь была чистая — совсем не как в тюрьме, где трубы были старыми, и вода отдавала ржавчиной.

Если не считать таких мелочей, тюрьма, в которой его содержали, была не таким уж плохим местом. Майкл Логан не знал, в каких условиях содержат других обвиняемых в убийстве, но для него условия были вполне сносными. Камера — одиночная и достаточно чистая, хотя побелку на стене и покрывали трещины. Койка — немногим хуже, чем его кровать в приходе. Плотное шерстяное одеяло, грубое, но чистое постельное бельё. Возможность пользоваться Библией и даже книгами. Раз в день — прогулка во дворе, двадцать минут, под серым зимним небом. Раз в неделю — визиты Гарнье. Охранники держались с арестованным священником одновременно отстраненно и корректно. Если Логан просил о каком-то мелком нарушении режима — вроде возможности сходить в душевую в неположенное время, ему не отказывали.

Еда была сносной. Кроме того, отец Бернар, Альма и прихожане Сант-Мари все время нагружали его адвоката передачами для арестанта — яблоки, бисквиты, шоколад… Еще какие-то продукты поступали от совсем чужих людей, которые стремились выразить ему свою поддержку. Испеченные Альмой бисквиты и конфеты, которые посылал отец Бернар, он оставлял себе, все остальное — просил у охраны передать кому-нибудь из заключенных, которые, в отличие от него, не получали продуктовых передач. Гарнье считал, что это глупо — надзиратели просто съедят все сами. Логан оптимистически считал, что, даже если охранники в самом деле поживятся частью этих продуктов, то часть все-таки достанется каким-то не имевшим родственников арестантам. И потом — этим тюремным надзирателям, в конце концов, тоже не позавидуешь…

Странно — тогда, зимой, когда ему вроде бы полагалось переживать худшие минуты своей жизни, ему было легче, чем сейчас. Никакой человек не в состоянии двадцать четыре часа в сутки размышлять о том, что ему грозит виселица — точно так же, как на фронте невозможно постоянно беспокоиться о том, что тебя, может быть, скоро убьют. Опасность отступает, становится просто фоном, и большую часть времени ты думаешь и беспокоишься о совсем других вещах. Логан читал, молился, отвечал на письма, и застрявшее в тюремной прачечной белье заботило его едва ли не сильнее, чем грядущий суд — поскольку суд должен был состояться когда-то потом, в каком-то неопределенном будущем, а чистая рубашка и носки ему были нужны немедленно, и их отсутствие тревожило его гораздо больше, чем мысли о виселице.

Майкл плеснул себе в лицо еще одну пригоршню холодной воды, оперся на гладкий, фаянсовый край раковины, посмотрел в глаза человеку, отражавшемуся в зеркале.

Нет, разумеется, это спокойствие в тюрьме было фальшивым — таким же фальшивым, как и равнодушие к опасности на фронте. Нормальная жизнь в каких-то ненормальных и нечеловеческих условиях требует от людей усилий. Когда человек живет так много месяцев подряд, это усилие становится таким же незаметным, как дыхание. Но оно все равно имеет свою цену…

Цена нескольких последних месяцев смотрела на него из зеркала. Запавшие глаза, тревожный, слишком напряженный взгляд, заострившийся нос и скулы… Ему было двадцать семь, а выглядел он лет на восемь, а то и все десять старше.

Логану казалось — он бы смог смириться с мыслью, что его преследуют за преступление, которого он не совершал. Но примириться с тем, что человек, который совершил это убийство, а потом просил у Логана отпущения грехов, мог после всего этого решить свалить на него свое преступление — это было куда сложнее.

Келлер говорил, что он раскаивается в убийстве — а потом спрятал главную улику своего преступления в его вещах. Он уверял, что убил Вийета случайно, под действием ярости и страха — и при этом был готов отправить на виселицу человека, который пытался его защитить и помогал его семье.

Когда Латрю извлек из его сундука сутану, которую он с видом мрачного торжества предъявил понятым, и когда до Майкла с секундным запозданием дошло, что это за предмет и как он оказался в его комнате, его первая мысль была простой и яростной.

_Иуда_.

Потом, когда первое чувство гнева схлынуло, Логану стало стыдно — так, как не бывало еще никогда. Тем горячим стыдом, когда человеку хочется сбежать от самого себя. Кто он такой, чтобы позволить себе сравнивать себя с Христом, а поступившего с ним дурно человека называть Иудой? Даже если забыть о том, что это — самолюбование, гордыня и просто кощунство, оставался голый факт — Иуда предал своего Учителя за тридцать серебреников. Предал ради выгоды. Отто — совсем другое дело: Отто Келлер был измучен, смертельно напуган и наверняка внушал себе, что речь идет о жизни Альмы, и что для ее спасения все средства хороши.

Но легче Майклу от этого не становилось. То, что сделал Отто Келлер, не укладывалось у него в голове. Поступить дурно с человеком, который делал тебе добро — это случается. Неблагодарность в отношении себя он мог бы пережить. В конце концов, чем он был лучше тех людей, которые столкнулись с этим до него? Но исповедоваться в преступлении, а потом надругаться над самой идеей покаяния — это был поступок, который бил не по нему лично, а по его вере в то, что помощь, которую он, как священник, оказывал людям, совершившим грех, имеет хоть какой-то смысл.

И вот это — это было страшно. _С этим_ он не мог жить дальше, потому что если Майкл Логан вредит людям, делая их хуже, чем они были до контакта с ним — то это был конец всего. Полный и окончательный тупик…

Наверное, он простоял здесь куда дольше, чем рассчитывал. Конвойный, устав ждать, заглянул в дверь.

— Mon père, ваши бумаги готовы. Вас ждут наверху.

Логан поправил воротник, провел рукой по волосам. Бросил еще один короткий взгляд на отражавшегося в зеркале незнакомца — и медленно, словно через силу вышел в коридор.

Он подписал бумаги в канцелярии — судебный протокол, постановление об освобождении, еще какие-то листы, смысл и назначение которых ускользал от его плавающего внимания, а спрашивать Логан не видел смысла. Просто ставил свою подпись на том месте, которое ногтем отмечал секретарь, и брал следующий лист. Мэтр Гарнье стоял с ним рядом, держа папку с приготовленными для сегодняшнего заседания бумагами, и сжимал ее так, что пальцы у него сделались совсем белыми.

— Я подам жалобу на заявление судьи, — пообещал он Логану. — Судья не вправе комментировать вердикт присяжных. Это давление на общественное мнение…

— Оставьте, мэтр, — сказал Логан.

— То есть как «оставьте»? Этот человек публично заявил, что не согласен с вашим оправданием. Это грубое нарушение судебной процедуры. Его заявление сегодня же будет во всех газетах. Ваша репутация…

— Оставьте, — повторил Логан. И, подняв глаза на своего защитника, почти искренне улыбнулся. — Спасибо вам — за всё. Эта ваша идея вызвать месье Келлера вторично оказалась очень кстати. Хотя, честно говоря, меня этот ваш шаг застал врасплох.

— Келлера, полагаю, тоже, — сказал адвокат отрывисто. — Вы видели его лицо?.. Кстати сказать, вам следовало сказать мне о том, что вы были на улице и разговаривали с месье Келлером в ту ночь, когда произошло это убийство. _Я ваш адвокат_. Я должен знать такие вещи. Вы чертовски осложнили мне работу…

— Извините, мэтр, — сказал Логан. Он и в самом деле чувствовал себя немного виноватым — Бог с ним, с прокурором, раздраженным его скрытностью, но Гарнье имел все основания считать, что не заслуживал такого недоверия своего подзащитного.

Просто у Майкла не было другого выбора. Гарнье — не только умный человек, но и, вдобавок, практикующий католик. Не так уж много было нужно, чтобы Гарнье догадался, почему Логан отказывается обсуждать с ним детали своей встречи с Отто Келлером. А дальше — дальше Гарнье распорядился бы этим знанием так, как любой адвокат, который защищает подзащитного от виселицы. Он обронил бы несколько тактических намеков, чтобы привлечь к Келлеру внимание полиции, Латрю бы начал проверять другую версию — и Логану, скорее всего, вообще бы не пришлось участвовать в сегодняшнем процессе.

В некотором смысле, позволить Гарнье самому дойти до правильного вывода, а после этого распорядиться этим знанием на пользу Майкла, было бы подлее, чем просто нарушить тайну исповеди. Слишком это было соблазнительно — убедить самого себя, что он не совершает ничего плохого, просто позволяет другим людям исполнять свой долг… Удобное и безопасное предательство, в котором его не станет упрекать церковное начальство, которое не будут осуждать миряне и священники — словом, предательство более страшное в глазах Бога, чем простая трусость.

— «Извините»!.. — раздражительно фыркнул Гарнье. — Вам, отец мой, очень повезло, что все закончилось благополучно. А с этим судьей я еще разберусь… Вам сейчас, понятно, не до этого — я бы на вашем месте, может быть, тоже хотел выйти отсюда и забыть весь этот суд, как страшный сон. Но я этого так просто не оставлю.

— Спасибо, — повторил Логан. — Я вам очень благодарен, мэтр.

Он бы пожал адвокату руку, но не сомневался в том, что с точки зрения Гарнье такой эгалитарный жест был неуместен при прощании священника с мирянином. Так что он просто вежливо кивнул, прежде чем развернуться и выйти из канцелярии. Коридор, облицованный панелями светло-коричневого дерева, потом просторный, светлый холл… Не считая судебных приставов, Логан был здесь один — всех посетителей суда заставили покинуть здание сразу же после завершения процесса. Однако выдворенные наружу люди явно не успели разойтись — гул с улицы был слышен даже сквозь массивные, толстые двери, к которым сейчас шел Логан. Когда Майкл взялся за холодную, фигурную медную ручку на двери и толкнул дверь, гул превратился в настоящий рев. Он удивленно замер на пороге, пораженный сразу всем — и слишком ярким солнцем, чьи косые, предвечерние лучи сейчас били прямо ему в лицо, и головокружительно большим пространством — за последние полгода Логан привык находиться либо в помещении, либо на стиснутом между унылых серых стен тюремном дворике — и поражающим воображение количеством людей.

Ему казалось, что толпа, которую он видел в зале, дает представление об общественном интересе к этому процессу. Он ошибся. Люди, которым удалось пробиться в зал, могли бы составить, самое большее, пятую часть от всех собравшихся. Кроме того, там, в зале, не было ни вспышек фотоаппаратов, ни плакатов, которые здесь встречались в изобилии. Растерянный взгляд Логана уперся в яркие, словно огнетушитель, буквы на ближайшем к нему транспаранте — «Правосудие для всех — или не для кого!». Чуть дальше — черные, почти слипающиеся друг с другом буквы — «Сутана — не индульгенция». Большой лист с карикатурными изображениями каких-то самодовольных, ханжеских физиономий, а под ними — нарисованные йодом и зеленкой, как бы истекающие слизью буквы — «Присяжные г-на Дюплесси».

Вспышка магния из камеры, которой какой-то мужчина в без пальто, в клетчатом пиджаке тыкал практически ему в лицо, заставила Логана зажмуриться, прикрыв глаза ладонью.

— Преподобный Логан! — весело крикнул кто-то в собравшейся толпе. — Прочти нам проповедь!..

Кто-то грубо посоветовал весельчаку заткнуться, но этот сердитый голос потонул в раздавшихся с разных сторон смешках — злорадных, откровенно одобрительных.

— Как самочувствие, святой отец? Совесть не мучает?.. — не унимался тот же самый человек.

Логан отвел глаза, чтобы не пытаться высмотреть в толпе того, кто относился к нему с такой странной смесью фамильярности с враждебностью, и стал спускаться по ступеням гранитной судебной лестницы. При мысли, что ему нужно как-то пробраться через эту плотную, наэлектризованную толпу, Логану делалось не по себе. Отец Бернар пообещал прислать за ним такси — он вообще вел себя так, как будто с самого начала был уверен в том, что Логана отпустят. Может быть, просто боялся позволить себе подумать о каком-нибудь другом исходе дела. Несмотря на совершенно искреннюю веру в Бога, в некоторых отношениях Бернар был до странности склонен к суевериям…

Когда толпа сомкнулась вокруг него, Логан ощутил сильный и болезненный толчок в плечо, а сразу после — в спину. Это совершенно точно не могло быть случайным неловким жестом человека, который врезался в Логана в толпе. Майкл повернул голову — и увидел крепкого парня лет двадцати двух на вид, в простой рабочей кепке и с внезапно злым, колючим взглядом.

— Что, поп, отмолился?.. — бросил он.

Прежде, чем Логан успел что-нибудь сказать, втиснувшийся между ними полицейский оттеснил парня назад. Другой полицейский тем временем двинулся сквозь толпу, как ледокол, расчищающий путь для Логана. Чувство нереальности происходящего, которое охватило Логана на крыльце суда, немного отступило, подсказав ему, что сейчас не время прислушиваться к своим ощущениям — следует просто делать то, чего от него требовало его положение. Он опустил глаза, чтобы не встретиться с кем-нибудь взглядом и не спровоцировать этого человека на явное проявление враждебности (он уже начал осознавать, что его растерянный взгляд, скользивший над толпой, кто-нибудь вроде того парня в кепке воспринял, как проявления презрения к устроенной у суда демонстрации) и быстро пошел вслед за первым полицейским. Второй полицейский шел следом за Майклом и весьма решительно отталкивал людей, пытавшихся придвинуться к Логану слишком близко.

— Садитесь в машину, mon père, — распахивая дверь такси, сказал он с нетерпением. Машина была припаркована в начале улицы — весь тротуар перед судом был заполнен людьми.

Майкл нагнулся и проскользнул на сиденье.

— Приход Сант-Мари, пожалуйста, — попросил он, глядя на стриженый затылок над водительским сиденьем.

— Да, mon père, я знаю, — отозвался тот. Такси тронулось. Рябившие над толпой транспаранты в последний раз мелькнули за окном, а дальше потянулись привычные улицы. Видеть знакомый город из окна такси после нескольких месяцев сидения в тюрьме казалось очень странным. Удивительно — здесь совершенно ничего не изменилось. Улицы за окном выглядели совершенно так же, как и в прошлом марте…

Логан ощутил, что адреналин, бушующий в крови после суда, мало помалу отступает. Он расслабил плечи, опустил ладони на колени, и только сейчас заметил на темной, шерстяной ткани рукава светлое и блестящее пятно — чей-то плевок.

Келлер смотрел, как полицейские сопровождают Логана через толпу, чтобы он сел в такси — и кожей ощущал мучительное напряжение стоящей рядом Альмы.

— Падре под конвоем, — буркнул кто-то прямо рядом с ними. Какая-то бледная, коротко стриженная женщина приподнялась на цыпочки и крикнула:

— Позор!..

Альму качнуло к этой женщине.

— Он невиновен! Его оправдали. Как вы можете?! — выдохнула она.

Женщина покосилась на нее, тряхнула темными кудрями.

— Поналезло богомольцев, как на крестный ход… — процедила она презрительно — Иди в церковь, поставь свечку — а ко мне не лезь.

Она сердито отвернулась, явно считая их разговор оконченным.

— Альма… пойдем отсюда, — сказал Отто. На душе у Келлера было скверно. Глаза у Альмы блестели — она явно с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать, и ему больше всего хотелось побыстрее увести жену отсюда.

Логан, безусловно, имел очень косвенное отношение к тому, что раздражало всех этих людей. Но Альме этого не объяснишь. Для нее все сводилось к одной ясной, нестерпимой, как ожог, несправедливости — а не к клубку несправедливостей, из-за которого Логан сейчас стал для всех этих людей зримым воплощением всего, что они ненавидели.

Потом пришла другая, непрошенная и отвратительная мысль — что у людей в Германии тоже были свои причины искать козлов отпущения. Бедность, самодовольное презрение соседних стран, чувство униженности из-за поражения в войне. Законные, даже бесспорные причины для того, чтобы чувствовать себя жертвой. Вот только обратили они этот накопившийся за годы унижений гнев против людей, которые просто удачно подвернулись под руку и заведомо не могли ответить…

— Пойдем, — повторил Отто, пытаясь потянуть Альму за рукав. — Тебе нельзя стоять на холоде.

Но Альма резко выдернула руку.

— Нет!.. — выпалила она. А секунду спустя сказала уже мягче. — Я хочу побыть одна.

Они стояли на самом краю, так что Альме было достаточно обойти всего нескольких людей, чтобы выбраться из толпы. Отто беспомощно смотрел, как она удаляется по улице, и сам не знал, что делать дальше — догонять или просто смириться с тем, что в первый раз за много лет Альма четко и недвусмысленно дала понять, что она не нуждается в его присутствии.

Пока он колебался, ссутуленная фигурка в старом, потертом сером пальто исчезла за углом.

Отто остался в одиночестве — еще более остром из-за ощущения локтей и спин толпившихся возле суда людей. По крайней мере, терпеть их присутствие его никто не заставлял — так что Отто выбрался из толпы, намереваясь сделать крюк по городу и привести мысли в порядок перед тем, как ему придется вернуться в Сант-Мари и — так или иначе — встретиться там с Майклом Логаном. Он плохо представлял себе, как Логан поведет себя при новой встрече за воротами суда. И Логану, и даже ему самому было бы легче, если бы тот дал ему по морде. Но этого Логан сделать, разумеется, не мог…

Отто поправил шарф — и, ссутулившись, зашагал по тротуару в направлении, обратном тому, которое выбрала Альма. Идти за ней смысла не было — сейчас светло, кругом полно народа, и его сопровождение ей не требуется. А навязывать ей свое общество только из-за того, что ему сейчас нестерпимо было оставаться в одиночестве — это было бы слишком жалко.

— Месье Келлер! — окликнул Отто какой-то незнакомый голос.

Он остановился. К нему подошел высокий, тощий, длинноносый человек в темном пальто, с пухлым блокнотом и карандашом в руке.

— Жан Тремуй, «La Tribune ouvrière», — сказал он деловито. — Могу я задать вам несколько вопросов?..

Отто болезненно ухмыльнулся. Несколько вопросов для коммунистической газеты… в Мюнхене этот Тремуй, скорее всего, плюнул бы ему в лицо. Квартира с пианино, опера, музеи, брезгливое отвращение к пивным, в которым собирались местные Тремуи, их партайгеноссе и любители коричневых рубашек и помойной газетенки Отто Штрассера. Между Тремуями и этими последними все время вспыхивали драки, во время которых в ход шло все, что подвернется под руку — пивные кружки, стулья, винные бутылки. А заканчивалось все это на улице — менее драматичной, но гораздо более опасной поножовщиной.

— Конечно, — сказал он.

— Насколько мне известно, вы последние два года жили и работали в приходе Сант-Мари. Ваша семья — беженцы из Германии?

— Да, — сухо сказал Отто.

— Как вы думаете, месье Келлер — если бы в суде сегодня разбирали дело не об _отце Логане_, а, например, о вас… Ну, пусть не лично вас, а просто человеке в вашем положении. Беженец. Иностранец. Человек без адвоката от епархии. Как вы считаете — каким бы был исход подобного суда?

Отто представил себе заголовок «Беженец о правосудии для избранных». Или же «Двойные стандарты: голос угнетенных». Его замутило. Разумеется, помочь этому репортеру с острым носом и коротким, замусоленным карандашом издать такой материал было бы просто глупо — Майклу Логану уже плевать, но отец Бернар, несомненно, возмутился бы его «неблагодарностью». Но замечательнее всего было то, что самого Жана Тремуя этот факт нисколько не заботил. Он знал, что Отто Келлер — беженец, который живет и работает при церкви. И его нисколько не заботило, что он может лишиться и этой работы, и крыши над головой. Он просто подвалил к нему со своей фразой — Tribune ouvrière! — как будто сообщал пароль: «свои!». Он _в самом деле_ полагал, что кто-то вроде Отто Келлера должен считать его своим. Вот интересно — он хотя бы раз помог кому-нибудь из беженцев? Не своими статейками, которые на булку не намажешь, а чем-то реальным?..

— Месье Келлер?.. — окликнул Тремуй, явно не понимающий причин его молчания.

— Идите к черту, — буркнул Отто. И, сунув руки в карманы, быстро зашагал по улице, оставив озадаченного репортера за спиной.