Дьяволы не мечтают (гет)

…Но кроме обязательных для всех новоприбывших в Америку магических контрактов Александр на следующий день принёс отцу ещё один.

— Я хочу, чтобы ты подписал это, — сказал он, стараясь смотреть ему прямо в глаза.

Долохов прочитал. Помолчал, кивнул, сказал ровно:

— Всё верно, — и поставил свою подпись в углу, на сей раз, пергамента, ещё и от руки написанного.

Сыном.

Нет, это действительно было правильно: конечно, Александр должен был обезопасить — всех их, и семью, да и окружающих тоже… раз уж он брал на себя ответственность натурализовать бывшего… хотя почему бывшего — вполне себе действующего преступника — потому что в глазах сына Долохов был, безусловно, преступником, причём весьма опасным рецидивистом. А так контракт связывал Антонина по рукам и ногам: реши он в какой-то момент хоть как-нибудь навредить семье, он бы просто не успел это сделать и погиб.

Что было правильно, разумно, предусмотрительно — и очень больно.

Настолько, что Долохов не выдержал — встал, коротко распрощался и ушёл на чердак, который по умолчанию играл роль его импровизированного убежища.

И не увидел растерянного лица Александра, мучительно мявшего в руках злополучный пергамент.

Больше они к этому вопросу не возвращались — а через пару недель Александр, наконец, принёс отцу маггловский паспорт и бумагу из иммиграционной службы, которые давали, наконец, право Долохову… вернее, Антонио Хуану Рамиресу на легальное проживание на территории Соединённых Штатов.

Осень 1998 г.

Иногда его словно бы накрывало какое-то мутное вязкое облако — и мир вокруг мерк и становился чужим и холодным. Антонин сам на себя злился за это и не мог понять — почему? Он ведь впервые в жизни жил так хорошо и спокойно: открыто, ни от кого больше не прячась, не следя настороженно за окружающими на улицах, приходя без утайки в собственный дом — причем не в пустой, а в дом, где была его Янушка... Это и было самым чудовищным: иногда всего этого становилось не то чтобы мало — оно казалось неправильным и нереальным. В такие моменты он чувствовал себя здесь чужим — этот мир словно выталкивал его из себя, не желая принимать — и тогда его раздражало и причиняло ноющую боль все: и принимающая нежность Иваны, и взгляды их детей — настороженный Александра и вызывающий — Алисии... а больше всего тот факт, что он никак не мой найти себе применение. Работать ему необходимости не было: Ивана жила не роскошно, но вполне неплохо, да и Алекс ей, Долохов знал, помогал деньгами, хотя и жил отдельно, а Алисия получала стипендию — однако сидеть без дела Антонин, конечно, не мог. А дело не находилось: не считать же им почти случайные заработки в роли чьей-то личной охраны. Это вполне могло бы стать его профессией, но Долохов почти сразу же обнаружил, что заниматься этим просто не может — не мог он после всего ходить следом за чьими-то дочками или женами, да даже и за мужьями их, имеющими проблемы с конкурентами, не мог тоже. Хотя и пытался — тем более, что первую такую работу ему помог получить сын. Он очень старался — но хватило его от силы на два месяца, после чего он все же ушел, чувствуя, что иначе просто убьет кого-нибудь, и как бы и не своего подопечного.

Поэтому, когда становилось совсем плохо, он пил — даже не пил, а до бесчувствия напивался. С этим все тоже было очень непросто: делать дома он это возможным не полагал, в баре было просто опасно: годовой вид на жительство ещё не сменился гражданством, и навешанные на него ограничения действовали в полную силу. Порой он бы даже и плюнул на них: ему бывало в такие минуты настолько паршиво, что даже его пребывание в Азкабане уже не выглядело так уж скверно, но сына, выправившего ему документы в обход, кажется, всех существующих правил, он так подставить не мог. Оставался... пляж. Антонин уходил иногда подальше — туда, где по осени уже никого не бывало — и там просто выпивал принесенную с собой водку, а потом засыпал, забывая хотя бы в этом тяжелом сне тот абсурд, который сам и творил. Но прежде он высказывал все, что мог тому единственному, кто здесь был — океану. Орал до хрипоты и сорванного голоса что-то бессвязное и очень злое, швырял в воду песок и трансфигурируемые из него же камни... заходил порой в холодную уже воду — по колено, а то и по пояс, его сбивало волнами с ног, он падал, трезвел от этого и вновь пил и снова лез в океан... Иногда, правда, он не кричал — говорил длинно и путанно, ругал сам себя грязно и отвратительно, а потом замолкал, лежал, глядя в небо, и кусал кулаки до крови.

А проснувшись, протрезвив себя и мучаясь от похмелья, он возвращался — тихий и почти умиротворенный, вновь чувствуя себя спокойным и почти что счастливым.

До следующего раза.

Что с этим делать — он не знал. То есть теоретически все как раз было предельно просто: нужно было найти какое-то дело, которое показалось бы ему если не стоящим, то хотя бы пристойным. Вот только практически ничего не выходило.

Ивана... понимала. И ничего не говорила — что тут скажешь, когда все ясно, а помочь нечем? Поэтому она делала то единственное, что могла: не замечала, помогая мужу сохранить хотя бы лицо. И только молилась порой, вспоминая, казалось бы, совершенно забытые бабушкины молитвы.

Не помогало.

И сложно сказать, чем бы все это кончилось: пресловутый год-то Антонин продержался бы, но ведь смена статуса ничего не изменила бы в его жизни — если бы одним поздним вечером в канун Дня Благодарения (очень, на его взгляд, странного праздника: он когда узнал про него — подумал, что, наверное, Лорду бы такая идея понравилась: устраивать день благодарности тем, кого потом перерезали, а остатки загнали в резервации. Славная благодарность... и сколько Александр, очень, на взгляд Антонина, забавно возмутившийся подобной формулировкой, не объяснял ему смысл и суть этого праздника, мнения своего Долохов не поменял, хотя и перестал спорить), сидя дома один (Ивана перед праздниками в самом буквальном смысле ночевала то в своем магазине, то у клиентов), не услышал, как очень тихо открылась дверь, пробежали по лестнице легкие шаги накануне приехавшей на праздники домой дочери — и как открылась и закрылась дверь в ее ванную комнату. Зашумела в душе вода... И, вроде бы, не было в этом ничего странного: ну пришла домой — поздно уже, в душ — и спать, но что-то насторожило его: то ли шаги эти не так звучали, то ли вода все лилась и лилась, а ведь обычно Алисии вполне хватало четверти часа... так или иначе, а в конце концов он подошел к двери, постоял, послушал — и постучал. Позвал:

— Алисия!

Нет ответа.

Что, в общем, было нормально: отношения у них так и не наладились после лета, и девушка в целом не слишком радостно реагировала на все попытки отца как-то попасть на ее территорию — а тут ванная...

И все же...

— Алисия! — позвал он настойчивее.

Тишина, только шум льющейся воды.

— Я сам войду, если не откроешь! — крикнул он, изводясь от непонятной тревоги: повода никакого не было, но все «чуйка», как он называл свою интуицию, просто криком кричала. — Я вхожу, — сказал он и просто плечом высадил дверь, даже не подумав о палочке и готовясь к возмущенному яростному воплю.

Ничего не случилось... Створки душевой были сдвинуты, и за ними, кроме звуков текущей воды было что-то еще... он никак не мог распознать, что, поэтому сказал:

— Я сейчас воду выключу и тебя открою, — подождал пару секунд, снял большое пушистое полотенце, отвернулся, раздвинул створки, не глядя выключил воду и кинул его куда-то вниз.

И наконец опознал звук.

Плач.

Антонин похолодел и, резко обернувшись, увидел сидящую на полу душевой Алисию, накрытую кинутым им полотенцем. Она сидела, обхватив колени руками и уткнув в них лицо, и когда он наклонился к ней и неловко коснулся мокрых волос, подняла голову, посмотрела на него красными припухшими от слез глазами — и вновь зарыдала. Он стоял, наклонившись к ней и не зная, как поступить дальше, лишь чувствуя настоятельную потребность сделать хоть что-нибудь, когда девушка снова подняла голову, посмотрела на отца… и вдруг протянула к нему руку. Он склонился к ней и через мгновенье уже обнимал её — впервые в жизни. Потом залез к ней, сел на мокрый пол рядом, а она всё плакала и плакала — сперва просто рядом, а он только гладил ее по голове и плечам, а потом подалась вперед и ткнулась лицом ему в грудь.

— Что мне сделать? — прошептал он, задыхаясь от страха за неё, ярости к тому, кто сделал с ней… что-то, и нежности, вроде бы совершенно неуместной сейчас. — Что мне сделать для тебя, маленькая?

— Не говорить, что ты был прав, — прошептала она — и зарыдала с удвоенной силой.

— Прав? — побелевшими губами повторил он.

— Папа, — вдруг сказала Алисия, поднимая на него красное зарёванное лицо — и опять зарыдала.

Он завернул ее в полотенце, подхватил на руки и отнес к ней в комнату — впервые вообще зайдя на эту запретную территорию, но даже не оглядевшись усадил на постель, сорвал одной рукой покрывало, за ним — одеяло, уложил ее, укутал — и остался сидеть с рядом ней.

— Что мне сделать? — беспомощно повторил он, гладя спутанные, русые, как у матери, волосы. — Кто обидел тебя?

— Да никто… ничего, — она всхлипнула и вытерла нос рукой. — Ничего… такого… просто… правда ничего, — она вдруг увидела выражение его лица и, кажется, испугалась. — Папа, — повторила она, беря его за руку и заглядывая в глаза, — не думай, пожалуйста… ничего не случилось… я убежала… я же ведьма, в конце концов, — она опять шмыгнула носом и почти улыбнулась. — Просто это так… неожиданно… и обидно… не делай ему ничего, пожалуйста! Я цела. Правда. Не делай! — настойчиво повторила она.

Он кивнул неохотно и грустно:

— Не буду. Кем же ты считаешь меня, маленькая…

— Я… извини, — она как-то очень по-детски смутилась. — Но просто… я бы убила, наверное, за такое... на твоём месте. Но фигурально — а ты ведь… можешь, наверное, и взаправду…

— Могу, — просто кивнул он. — Но не буду, раз ты не хочешь.

— Я хочу, — неожиданно зло сказала она. — Но потом буду жалеть. Не нужно.

Они замолчали — а потом она снова неуверенно взяла его за руку.

— Я… я вела себя глупо. С тобой. На самом деле, я… я же ждала тебя. Всё время. Всю жизнь. А ты так тогда встретил меня, — она снова не удержала слёз и заплакала. — Это было ужасно обидно… обними меня, а? — попросила она, приподнявшись.

Он обнял: она спрятала лицо и руки у него на груди, сжавшись так — и замерла, стараясь, кажется, даже дышать тихо-тихо.

— Что случилось? — шёпотом спросил он наконец. — Я не буду делать ничего, чего ты сама не захочешь.

— Можешь просто поговорить с ним? Только поговорить?

— Могу.

— Так, чтобы он понял? Но не делать ему ничего.

— Могу, — повторил он — и вспомнил, с чего началось когда-то его общение с её матерью. — Я умею разговаривать. Не бойся.

— Честно? — она подняла голову и пристально на него посмотрела — и он вдруг увидел, что у неё в точности его глаза, даже ресницы загибались так же: только у внешнего края глаз.

— Маму спроси, — позволил он себе улыбнуться.

— Она говорила, — в ответ улыбнулась Алисия. — Ты не будешь это мне потом вспоминать и говорить, что ты меня предупреждал?

— Нет.

— Я тебе верю, — кивнула она и закрыла глаза. — Подержи меня так ещё? — попросила она, устраиваясь удобнее в его руках.

— Хоть всю ночь, — прошептал он.

— Всю ночь не надо, — пробормотала она расслабленно. — Немножко.