Северус и василиск Слизерина (джен)

В старых книгах, что лежат под замком и открываются только по праву крови, о Прюэттах писали как о мастерах редкого и опасного ремесла: их дар был связан с путями судьбы.

Kорни их магии уходили в древнюю этрусскую традицию — старше римлян и строже их законов. У этрусков судьбу не пряли, как у греков, и не ткали, как у северян. Её принимали как уже заданный узор, в котором есть пределы дозволенного. Мастер учился видеть эти пределы и прикасаться к ним осторожно и точно — и под его руками путь сужался: одни возможности уходили, другие становились ближе и яснее. Так работали этрусские мастера, и это знание перешло к Прюэттам.

Прюэтты умели видеть путь волшебника в мельчайших деталях — где он крепнет, где слабеет, где сбивается, а где поддаётся правке. И умели этот путь менять.

Они, например, знали, как усилить личную магию волшебника — они умели собрать его силу в кулак, не давая ей уходить впустую, и направить её в дело; они могли вернуть устойчивость в жизни и привлечь удачу.

Они умели выправить судьбу, если та сбилась из-за чужого вмешательства, слабости или дурного стечения обстоятельств. Для этого они поддерживали то, чему следовало сбыться, и ослабляли то, что этому мешало — после такой работы нужные встречи складывались легче, верные решения приходили вовремя, а случайности чаще служили волшебнику. Им самим за это не приходилось платить, потому что это не калечило чужую судьбу, а возвращало её ближе к тому ходу, который изначально принадлежал волшебнику. Если нужно было помочь человеку, Прюэтт делал его путь устойчивее. Если нужно было вернуть судьбу в её русло, он ослаблял лишние связи и усиливал нужные.

Но бывало и иначе. Иногда требовалось отвести волшебника от предназначенной ему дороги и направить на другую. Тогда работа становилась жёстче — Прюэтт ставил знак запрета или поворота и закреплял его печатью. После этого одно направление судьбы закрывалось, а другое начинало складываться — теперь некоторые определяющие судьбу встречи не случались, а некоторые определяющие судьбу решения переставали приходить в голову. Волшебник по-прежнему делал выбор сам, но судьба его уже вела по новой линии.

Для работы с путями у них были свои инструменты — каменные плиты со знаками пути, восковые печати для закрепления решения и тонкие серебряные нити, каждую из которых можно было связать с чьей-то судьбой. Сначала Прюэтт называл имя волшебника вслух, чтобы магия знала, о ком идёт речь, затем проверял, чему открыта его дорога и что для него закрыто. После этого нить судьбы можно было укрепить, очистить, сузить или вовсе отсечь.

Самая тяжёлая работа начиналась тогда, когда волшебника нужно было увести слишком далеко от его собственной природы — туда, куда он сам по своей воле никогда бы не пошёл. Такого насилия над судьбой мир без платы не оставлял. За это приходил откат. Прюэтты знали это и потому готовились заранее. Если они собирались сломать путь какого-нибудь волшебника и повернуть его в сторону, противную его природе, они заставляли кого-то другого принять на себя откат — хитростью уговаривая его дать внешне безобидную клятву.

Иногда взявший на себя откат находил способ от него избавиться, или просто слишком рано умирал, и тогда эту цену принимал на себя сам род Прюэттов. Тогда для рода наступали тяжёлые годы: дела рассыпались, дети рождались слабыми, решения одно за другим оказывались неверными, и каждое исправление требовало новой платы.

Потому детей в доме Прюэттов, которым был дан родовой дар, учили главному правилу. Судьбу можно укрепить. Её можно выправить. Её можно осторожно повернуть. Но если ломать её насильно и гнать человека против его собственной природы, цена придёт всегда. И делать это можно только в самом крайнем случае, если другого выхода нет.

Не каждый Прюэтт рождался с этим даром, и поэтому Прюэтты старались иметь побольше детей, чтобы дар проявился хотя бы у одного из них.

* * *

Игнатиус Прюэтт женился на Лукреции Блэк. У них родилось трое детей — два сына и дочь, но ни у одного не проявился дар Прюэттов. Сыновья, Гидеон и Фабиан, пошли в Блэков — сильные, стремительные, с огнём в сердце; дочь, Молли, — в свою бабушку, мать Игнатиуса, Катриону Макмиллан.

Когда Лукреция умерла, Игнатиус всё рассчитал: он женится на молодой сироте Эйлин и заведёт ещё много детей.

Но Эйлин, которая, как ему казалось, должна была с радостью принять его предложение, отказала ему. Ему показалось обидным, что его планы рушатся из-за глупой девчонки; но принудить её он не мог. Тогда он поддался гневу, жестоко отомстил ей и переложил откат за это на своего ученика Ларри. Но тот, вроде бы здоровый парень, внезапно умер — и откат всё же ударил по детям Игнатиуса.

Известие о замужестве дочери подкосило Прюэтта; вскоре после гибели сыновей в войне с Волдемортом он умер.

Его старшая сестра Мюриэль, которая всегда любила племянницу, несколько раз писала Молли и пыталась с ней встретиться, но её муж — предатель крови — неизменно вставал между ними. В конце концов Мюриэль решила переждать.

* * *

Когда Молли появилась на пороге дома Мюриэль, дверь открылась почти тотчас, словно старый дом знал, кто пришёл, и не счёл нужным заставлять её ждать. Тетя уже стояла на пороге — сухая, прямая, в тёмном платье с кружевным воротником, с улыбкой — будто разлука длилась не годы, а всего лишь один длинный вечер. Она обняла Молли, ввела в дом и усадила пить чай.

На столе сразу появился тонкий фарфор с золотой каймой, чайник, который тихо дышал жаром, и вазочка, где поблёскивало янтарное варенье.

Сначала говорили о доме, о детях — Молли рассказывала, а Мюриэль слушала внимательно, чуть склонив голову, иногда кивала, иногда улыбалась. Разговор шёл ровно и естественно, словно не начинался заново, а просто продолжился с того самого места, где когда-то прервался.

Наконец Мюриэль чуть откинулась в кресле и посмотрела на Молли внимательнее.

— Знаешь, — сказала она спокойно, — я всегда думала, что твой брак вышел слишком уж неожиданным.

Она немного помолчала, словно выбирая слова.

— Твой отец, — произнесла она тише, глядя Молли прямо в глаза, — видел, что его линия не продолжается. Что нет ребёнка с даром Прюэттов. И, думаю, он сделал что-то, чего делать не следовало.

Она тяжело вздохнула и продолжила.

— А такие вещи даром не проходят. После этого в вашей семье многое пошло вкривь и вкось. Ты ведь и сама это заметила.

Молли ответила не сразу. Она сидела, глядя в чашку, словно там можно было разглядеть что-то ещё, кроме собственного отражения.

— Я думала, — сказала она наконец тихо и ровно, — что просто жизнь так сложилась.

Она подняла взгляд на Мюриэль. Испуга в её лице не было. Напротив, она выглядела сосредоточенной.

— Раз так, тогда многое становится на место, — сказала она.

И после этого, уже мягче, с тихой искренностью добавила:

— Я так рада, что пришла к тебе.