Против течения времени (гет)

На следующее утро Лили почти и не успевала думать про Сева и, соответственно, дуться на него. Как, впрочем, и переживать из-за сестры. По крайней мере, сильно. Она просто забегалась с подготовкой к празднику. Мама по случаю торжеств, даже семейных, обязательно устраивала генеральную уборку во всём доме. Не сказать, чтобы Лили так уж ненавидела уборку, но за месяцы жизни в Хогвартсе от неё отвыкала. Пока студенты сидели на уроках, а иногда по ночам, заботливые домовики прибирались в спальнях и гостиной факультета. А потому им самим занимать себя уборкой не было никакой необходимости. Тем не менее Лили с сокурсницами в спальне порядок старались поддерживать самостоятельно, но и для этого прибегали не к ручному труду, а к магии, по вполне понятным причинам сейчас Лили недоступной.

За прошедший с начала каникул месяц Лили уже приспособилась, и всё же разница между ней и той же Петуньей, в искусстве домоводства наловчившейся просто невероятно, была разительной.

Эти недели Лили старалась подмечать тонкости, прекрасно зная, что сестра очень ценит в людях аккуратность, но все её попытки применять хитрые приёмы на практике оканчивались одинаково — неудачей. Времени уходило больше обычного, а результат оказывался далёким от желанного.

Словно сама Вселенная противилась её попыткам хоть в чём-то спародировать сестру! Видимо, они действительно были слишком разными. И Лили уже просто не представляла, что с этим делать.

День проходил насыщенно. С утра она совершенствовала упаковку подарка для мамы — вязаной сумки, от которой та, казалось, пришла в самый настоящий восторг: хватила так долго, что Петунья, при этом присутствовавшая, рисковала задохнуться: настолько усиленно фыркнула. Позже Лили перемывала все гладкие поверхности в кухне, потом разбиралась в коридоре и у себя в комнате, а после ещё помогала маме с готовкой…Ей очень хотелось, чтобы всё в мамин день было идеально.

В свою спальню Лили вернулась только к вечеру, надеясь хоть полчаса вздремнуть — настолько умоталась в домашних заботах. Легла на кровать — и не смогла уснуть. Словно в голове кто-то включил противно жужжащий механизм и выключить его не представлялось никакой возможности. Оставалось только два пути: сломать повредившийся аппарат или смириться. Голова на плечах, даже такая дурная, пока ещё была нужна Лили, поэтому она выбрала терпеть.

В голове раз за разом прокручивались картинки прошлого вечера. Сперва Сев со всеми этими его выкрутасами. Потом Петунья. «Он ненормальный, Лили. И ты это прекрасно знаешь», — прозвучало в сознании как наяву. Лили точно такого не знала. И не верила так говорившим. Так почему же эта мысль так и засела, вцепилась когтями прямо в разум и не спешит его покидать?

— Лилечка. — Мама заглянула в комнату. Лили резко подняла голову с подушки. — Ты в порядке? Бледная какая-то…

Лили не была уверена. В груди что-то мучительно ныло. Впрочем, она ещё сможет как-нибудь поделиться своими чувствами с мамой. Обсудить Сева — вряд ли. А вот Петунью — вполне. Но точно не сейчас. Не сегодня. Лили не собиралась портить праздник родным.

— Да, вполне, — слабо улыбнулась она. — Просто хотела немного отдохнуть.

— Ну смотри! — не стала мама спорить. — Если что — я на кухне.

Лили кивнула, заранее зная, что проигнорирует намёк.

Мама ещё помялась на пороге, словно хотела что-то добавить. Так и не решившись, она ушла, прикрыв за собой дверь. Лили откинулась на спину и слушала, как удаляются шаги родительницы.

«Я говорю правду, а не "гадости"», — прошипела память голосом сестры. Лили зажмурилась, вынуждая себя думать о другом. О чудесном ужине, который дожидался своего часа на кухне. О том, как мама будет рада. О том, что она сама наденет…

Точно! Её прямо-таки осенило. Лили решила свободное время провести так же, как и вчера: наряжаясь. Вчера это показалось ей отличным способом отвлечься от тяжёлых мыслей.

К тому же мама непременно устроит им домашнюю семейную фотосессию, так почему бы не сделать её запоминающейся? Ведь, в конце концов, велик шанс, что Туни в следующем году переедет; сестра идёт к этой цели семимильными шагами: усердно учится в колледже, копит. Вдруг она укатит в другой город и какие-то обстоятельства задержат её там в следующем году? Да и если не здесь, дома, пробовать что-нибудь яркое, то где? В Хогвартсе куча чужих людей; Лили, конечно, смелая, но не настолько: постеснялась бы чего-то слишком броского, а тут — только родные, уже давно смирившиеся с её странностями… Ну разве что Петунья поворчит, но это как-нибудь да получится пережить.

Но что сестра от неё ожидает? Что она будет ходить в юбке по щиколотку и белой блузке сутками? Не просто как «нормальная» девушка, но ещё и как скучная?

Ну уж нет! На такое Лили не согласна. Тем более, что бы она ни надела, отношения с Туни это точно не изменит разительно.

Им, видимо, уже ничем не помочь… Не думать об этом, не думать об этом… Не думать!

И всё же, несмотря на все её старания, мысли словно магнитом притягивало. Их вызывало разное: искривлённые в презрении губы Петуньи, когда Лили случайно опрокинула ведро воды, моя пол в коридоре, недовольный взгляд сестры и её же сухой ответ, когда Лили подошла за советом… Настолько сухой, что, будь он материальным и имей форму, к примеру, печенья, с него бы крошки сыпались. А само печенье было бы солёным. Как и основа для торта, которую Лили поручили приготовить и которую потом, когда её ошибка оказалась обнаружена, пришлось переделывать. Мысли не отпускали ни в тишине, ни в одиночестве.

Лили понимала, что ведёт себя сегодня ужасно рассеянно и неуклюже — настолько, что совсем не походит на саму себя, чаще всего безукоризненно собранную. Но в голове почему-то гулял ветер, поднимая там вихри осенних листьев и унося их на одну до боли знакомую полянку в парке у дома. Полянку, на которой Лили не была уже года три.

Сходить туда было совсем не сложно, да и заняло бы это от силы минут двадцать, да только Лили это казалось непосильной задачей. С каждым шагом к дорогому сердцу месту захватывали воспоминания о прогулках с сестрой там, сейчас казавшимися ей не более чем сном.

Где тот смех, разделённый на двоих? Где разговоры по ночам, когда они собирались у друг дружки в комнатах и читали книжки, пока родители не обнаруживали нарушение режима и не разгоняли спать? Где глупые розыгрыши над мамой и папой, над которыми они потом смеялись всей семьёй?

Почему всё так вышло? Неужели и вправду всему виной магия? Почему чудесный мир, в который её приняли, встал между ними стеной?

Может, первый год Лили и верила вечно пессимистично глядящему на жизнь Севу в его высказываниях о том, что Петунья всего-навсего ей завидует, но сейчас уже такое объяснение — или, точнее сказать, обвинение — казалось ей абсурдным. Лили поверить не могла в то, что можно так долго носить в себе зависть. И тем более не верила, что на такое способна Туни. И что бы там Сев ни говорил — он с его привычкой подозревать всех и вся в этом вопросе не советчик.

Может, тогда их некогда такая крепкая сестринская дружба не выдержала испытания расстоянием? Но что Лили могла бы с этим поделать? Разве что писать чаще… Но куда там чаще — над ней и так уже подружки хихикали по этому поводу!

Если и был у неё когда-то шанс вовсе не ехать в Хогвартс, то она его безвозвратно профукала. А сейчас бы и сама на это не согласилась. Хогвартс стал её вторым домом. Там были подруги, там она сама была практически лучшей ученицей курса!

Но главное — там была магия! Магия, ставшая неотъемлемой частью не только окружения, но и самой Лили. Частью, которую её сестра отказывалась принимать.

Карты раскладывались перед ней страшным образом — словно на одной чаше весов оказывалась Петунья, а на другой всё: Хогвартс, подруги, магия, Сев… Лили не представляла, что в таком случае можно выбрать. И не хотела выбирать.

Куда проще было, вторя сестре, делать вид, что ничего между ними не происходит. И ломать голову не над жизненно важным вопросом, правильного ответа на который попросту не существовало, а над тем, какое же платье надеть на сегодняшний вечер. Это было чуть ли не единственным, что Лили ещё могла контролировать.

Дом на площади Гриммо, двенадцать, был скорее не домом, а саркофагом. Нет, конечно, у древнейшего и благороднейшего рода Блэк имелось для захоронения своих не менее благородных костей специально отведённое помещение, но, побывав там за свои неполные шестнадцать пару раз, Сириус уже не видел особых различий с обычным жилищем родителей. Наибольшее сходство являли собой труды бабули Элладоры и её послушных почитателей: головы старых эльфов с самого детства служили главными персонажами его кошмаров. Разве что в детстве ему в горячке могло показаться, будто те отклеиваются от стен и начинают вприпрыжку за ним носиться, щёлкая острыми гнилыми зубами, а иной раз взлетают, точно особенно уродливые летучие мыши, у которых вместо крыльев — непомерно большие уши. А в последние годы ему снилось, как эти самые головёшки наперебой осыпают его обвинениями, во многом списанными со слов дражайшей матушки.

Летом каждый день для Сириуса был пыткой. Каждый ужин — допросом. Каждый взгляд родителей — приговором. А Регулус… Регулус служил живым укором.

Идеальный сын. Тихий, почтительный, с глазами, в которых уже в четырнадцать лет читалось то самое фанатичное рвение, за которое Вальбурга Блэк обожала своего младшего отпрыска. Он не бунтовал. Он впитывал, как губка, все их безумные идеи о чистоте крови, о величии рода… Регулус добровольно надел на себя семейный ошейник и, казалось, даже радовался этому.

Единственным спасением были совы. Точнее, то, что они приносили: кривые, испещрённые каракулями весточки от Питера; размеренные, полные разумных и потому часто игнорируемых советов послания Ремуса, и — самое главное — взрывные, искрящиеся жизнью и безумными планами письма от Джеймса.

Эти письма были окнами в другой мир. Сириус читал их в своей комнате, дверь которой была заперта и заговорена всеми известными ему способами. Он представлял себе Поттеров: светлый дом, полный смеха, тихие разговоры за ужином, тёплые взгляды… Джеймс даже не понимал, какое это сокровище — его семья. Он принимал это как данность. И в этом не было вины друга, просто недостойная жгучая зависть просыпалась в нём самом.

Сириус не мог оставаться дома ещё месяц. Не мог слушать материнских упрёков. Не мог смотреть, как Регулус с важным видом изучает генеалогическое древо, выискивая себе достойную пару из того же прогнившего на корню розария. Не мог смотреть, как брат, намеренно игнорируя любые его увещевания, всё больше погружается в беспросветную тьму. Тьму, которая была самой сутью дома Блэков и частью которой Сириус ни в какую не соглашался становиться.

Он не мог жить в этом доме. Не мог, но мать и слышать не желала о его отъезде. И Сириус решил последовать её примеру — сделать вид, что оглох: плюнуть на запреты и на то, что будет его ждать по неизбежном возвращении. Написал друзьям, собрал небольшую котомку с самыми необходимыми вещами, помахал матери ручкой и шагнул в зелёное пламя, на прощание услышав первые визгливые ноты её протеста, прозвучавшие в его ушах самой сладкой музыкой.

Оказавшись в «Дырявом котле», Сириус уменьшил сумку с вещами и убрал её в карман. Затем поспешил к их с друзьями любимому столику в центре зала, который уже был занят. Занят ими.

Всегда такой эмоциональный Питер, заметив его, буквально подскочил на месте и через пару мгновений уже сжимал его в крепких братских объятьях. Сириус, смущённый таким тёплым приёмом, слабо похлопал Пита по спине, стараясь не показать, как это много для него значит. Посетители бара, чей столик друг неуклюжее задел в своём импульсивном порыве, смотрели на них с неприязнью. Но Сириус их не видел.

Джеймс сидел за столиком и улыбался ему. И больше — ни объятий, ни даже рукопожатий — Сириусу было не нужно, потому что эти тёплые карие глаза и счастливая улыбка говорили ему больше, чем сотни слов. Он снова был по-настоящему дома.

Не хватало только Ремуса. В этом году другу совсем не везло. Ослабленный очередным полнолунием, он умудрился ещё и подхватить небулосис⁽¹⁾. Лихорадка и обмороки терзали Лунатика, а они даже не имели возможности его навестить: перед карантином были бессильны даже самые крепкие узы дружбы, которые, несомненно, связывали Мародёров.

Впрочем, отсутствовал Лунатик отнюдь не из одних соображений плохого самочувствия. Стоило Сириусу опуститься рядом с друзьями за столик и по обыкновению коротко и сухо ответить на расспросы о семье, как Сохатый принялся сокрушаться на тему отказа Ремуса и расписывать, какое прекрасное приключение друг пропустит.

Сириус слушал приятеля очень внимательно, пытаясь проанализировать его поведение. Он, конечно, поддерживал любое бунтарство, но это… Это он не совсем мог понять… А ещё больше не понимал поведения Джеймса.

Сохатый в этом году буквально помешался на Эванс. Сириус не мог не признать, что их сокурсница очень даже симпатична, но та зацикленность, что наблюдалась у Джеймса, напрягала. Что видел он в этой девчонке? Зубрила и зануда, вечно лезущая в их дела с непрошеными советами, разве стоила она всех усилий, которые Сириус имел удовольствие наблюдать в этом году в Хогвартсе и которые расписывал Джеймс в своих письмах этим летом?

Но лучше любая, даже самая глупая авантюра, чем её отсутствие. А если ещё и появлялась хоть малейшая возможность поразвлечься с Нюнчиком, выплеснуть на него накопившиеся дома и теперь разъедавшие душу эмоции, так вообще отлично!

Так как знакомых и родных, по крайней мере близких, в Мидлендсе ни у одного из них не водилось, решено было отправиться в путешествие электричкой. Как оказалось, их представление о магловском транспорте было чересчур оптимистичным.

Успешно преодолев первый рубеж — обмен в Гринготтсе магической валюты на магловскую, — они уже не сомневались что госпожа Фортуна будет сопутствовать им и в дальнейшем, но вынуждены были в скором времени усомниться в её благосклонности. Первая электричка, на которую они сели, как удалось им понять далеко не сразу, везла их в совершенно противоположном направлении. Это, конечно, дало им больше времени на общение, но Сохатый стал волноваться. Вообще он вёл себя сегодня странно: пару раз, витая в облаках, терял нить разговора, постоянно поправлял — или скорее ещё больше трепал — волосы.

А когда они, осознав свою ошибку в навигации, вышли на неизвестной станции и решили пройтись по городу, в который занесла их судьба, пулей понёсся к цветочному.

Когда друзья его нагнали, он упаковывал уже третий букет. Сириус мог стерпеть многое. Многое, но далеко не всё.

— Три-то зачем? — не сдержавшись, поинтересовался он.

— Эванс заслуживает лучшего, — мечтательно протянул Джеймс, оплачивая и забирая три веника, едва помещавшихся у него в руках. Сириус усмехнулся: как пал некогда независимый Сохатый! Его пальцы, которые обычно в мёртвой хватке душили квоффл, сегодня трепетно смыкались на хрупких веточках, причём с такой бережностью, словно те были выдуты из тончайшего стекла.

— И чем именно, позволь узнать? — вновь спросил Сириус уже на выходе из магазина.

— Всем, — убеждённо отозвался Джеймс, плечом толкая дверь.

Потерянный случай. Почему-то в роли беспросветно влюблённого легче было представить того же Питера, но никак не Джеймса. Ну что ж, если попал Сохатый в эти сети, его, Сириуса, задача — либо поддержать друга, либо помочь из них выбраться. Но в первую очередь понять, насколько эти самые сети безнадёжны. И сегодня он понаблюдает и сделает выводы.

Десять раз всё перепроверив, они всё-таки отправились в правильном направлении. Питер прихватил в эту поездку свой магический полароид, подаренный ему скучающей матерью на последнее Рождество, и с удовольствием запечатлевал меняющиеся за окном пейзажи. Ехали они, похоже, в самую настоящую дыру, маглов в вагоне не было, что позволяло говорить и действовать совершенно свободно.

— Слушайте, парни, а вы вообще когда-нибудь катались раньше на электричках? — полюбопытствовал в один момент Хвост, вертя в пальцах колдографию, изображающую летящих над полем птиц.

— Я — нет, — покачал головой Джеймс.

— Не-а, — нарочито равнодушно пожал плечами Сириус. — В детстве мы с родителями путешествовали только на драконе.

— На драконе? — Питер округлил глаза.

— Шучу, — усмехнулся Сириус. — На драконе помещался багаж. — Пит продолжал смотреть на него так, словно он не просто нёс чепуху о гигантской рептилии, а уже в неё превратился прямо в магловском поезде. — Да шучу я, Хвост, ты чего?

Питер тут же засмеялся — слишком громко, слишком наигранно. Электричка замерла на очередной станции, мелодичный женский голос объявил её название. Хвост встревоженно захлопал короткими ресницами.

— Ой, а куда мы вообще едем? Я название забыл! — Он беспокойно уставился в окно, словно мог на глаз определить, не проехали ли они нужный город. — Вы хоть следите?

— Мы едем навстречу судьбе, — беспечно и вместе с тем величественно откликнулся Джеймс. — Или в Коукворт. К Эванс. Это одно и то же.

— Судьба… — протянул Сириус. — Твоя судьба, чувствую, увидев все эти букеты, самым тяжёлым из них стукнет тебя по голове и хлопнет дверью.

— Да не станет она!..

— Джеймс, а ты хоть знаешь, какие цветы она любит? — спросил Питер.

— Красивые, — уверенно ответил тот. Сириус не выдержал и расхохотался — слишком забавно выглядел друг в своей убеждённости.

— Слушайте, а если Нюнчик будет там? У Эванс? — несколько встревоженно спросил Питер.

— Тогда цветы, очевидно, пригодятся, чтобы украсить его могильную плиту, — фыркнул Сириус. Парни дружно рассмеялись. — Сомневаюсь, что он откажется положить жизнь во имя защиты от завоевателя сердца своей драгоценной грязнокровки.

Сириус хотел было добавить что-то ещё, но осекся. Смех застрял в горле, потому что Джеймс смотрел на него не по-дружески, впервые за долгое время холодно. Светло-карие глаза друга потемнели, мрачно было и его лицо. Даже Питер, всегда подхихикивающий, сейчас втянул голову в плечи и отвернулся к окну, словно его резко чрезвычайно заинтересовали виды за стеклом. Осознав, что именно сказал, Сириус неловко прикусил внутреннюю сторону щеки. Драккловы предки. Он не поддерживал всего этого — видит Мерлин, он всё это даже осуждал! — но некоторые вещи цеплялись. Например, это слово.

— Не называй её так, — тихо сказал Джеймс. Сириус редко видел друга таким серьёзным.

— Да ладно, Сохатый, я же не всерьёз… — Он не хотел показывать своего стыда и потому от бравады отказываться был не готов.

— А мне всё равно. Не надо.

— Не буду, — буркнул Сириус и последовал примеру Хвоста — отвернулся к окну, за которым вновь мелькали картинки: электричка тронулась. Рядом были друзья, считаные мгновения назад звучал смех, а теперь он опять мыслями не здесь, а там — в проклятом доме, в котором он волей-неволей становится тем, кем быть не хочет. Неужели от судьбы не сбежишь? Неужели выбора не существует?

От столь мрачных мыслей, вызванных одним-единственным промахом, его вскоре отвлёк Джеймс, нисколько не желающий сегодня унывать. Разговор вновь потёк легко и непринуждённо, если не считать заминок постоянно отвлекавшегося и ёрзавшего в очевидном нетерпении Сохатого. Шутки, смех были неизменной частью их общения, и Сириус пользовался этим, хохоча в голос, без оглядки, словно окупая этим месяц давящей тишины. Впервые за лето он чувствовал себя на своём месте. Чувствовал себя живым.

Ему просто не могло везти вечность. Северус понимал это, старался не забывать непреложную истину, и всё же неудача застала его врасплох. Как же это было по-идиотски!

В бешеном ритме, в который он себя вогнал, Северус потерял всякий счёт времени, как и ощущение реальности. Всё чаще тонул в небытии наяву, двигался и работал не как человек, а словно безупречно отточенный бездушный механизм. Оставалось лишь ожидать, пока брошенная без присмотра машина выдаст сбой.

Вечера Северуса проходили последние недели по одному и тому же шаблону: вернуться с работы, хоть как-то отдохнуть, погуляв с Лили, хотя в последнее время и подруга стала наседать на него, требуя от него мыслительных свершений, на которые он, совершенно уставший, оказывался попросту не способен, и действительно перевести дух не удавалось, затем прийти домой, проклясть несправедливую жизнь совершенно бесполезными словами, потом для разрядки запустить в стену вместе с пассом палочки несколько более действенных фраз, и можно браться за дело: продолжать трудиться над «дыханием Исиды».

Капризное зелье не потерпело непростительной дерзости с его стороны. Подумать только: работать над таким важным, дорогим, сложным, интересным заказом — и в какой-то момент взять и полностью отключить голову? Слыхано ли такое?

Может, и нет, а Северус умудрился попасть в такую передрягу. Стоило только лишней капле раствора коснуться поверхности варева, как оно забурлило, вспенилось, пошло клубами едкого пара. Последний обжёг слизистую носа, мгновенно возвращая в реальность, но через секунду сознание вновь помутнело — токсичные капли взметнулись над поверхностью и упали прямо на его многострадальные руки. Даже огрубевшая в результате былых испытаний кожа не выдержала такого испытания. На несколько секунд боль для Северуса стала всем.

И всё же он собрал остатки душевных сил и взял себя в искалеченные руки. Затем ими же, преодолевая низкое желание сбежать из собственной, вдруг ставшей такой небезопасной комнаты куда подальше, схватился за половник. И принялся спасать положение. Он не мог позволить себе остановиться, окончательно всё испоганить. Потратить ингредиенты впустую, тем более когда самый дорогостоящий был уже внутри котла!

В ту ночь ему так и не удалось лечь. Он неплохо наловчился нейтрализовывать последствия своих ошибок в национальных рецептах, но привычные методы совершенно не помогали в иностранных. Лишь к утру удалось привести незаконченное зелье к какому-никакому пригодному виду, хотя объем его и уменьшился вполовину. Лишь тогда можно было отвлечься на то, чтобы очистить воздух и пространство. И только потом Северус наконец занялся разъеденными едва ли не до мяса руками.

Когда внешние повреждения в большей степени оказались нейтрализованы и только новые уродливые шрамы, испещрившие его кисти, напоминали о произошедшем, времени на то, чтобы лечить душевные раны, оставленные там вследствие последовавшего за неудачей привычного потока самобичевания, попросту не осталось: работу никто не отменял. Доза бодрящего, суровый взгляд матери и её же молчаливое осуждение — лишь за более обычного потемневшие синяки под глазами: руки он сумел от её цепкого взора скрыть, знакомое сдавливание аппарации, ставшее уже привычным треньканье колокольчиков — и «здравствуй вновь, дорогая лаборатория, в которой есть место лишь скучным, устаревшим рецептам»! К слову, в тот день Северус сумел даже последние оценить — ко всем их недостаткам прибавлялся очевидный плюс: они были совершенно безопасными! А с учётом свеженарощенной кожи, которая и от дуновения ветра побаливала, не говоря уже о том, как воспринимались надавливание ею же на тыльную сторону острия ножа во время подготовки ингредиентов и взаимодействие с водой, когда руки приходилось мыть, это становилось несомненным плюсом.

От подруги, в этом году взявшей в привычку допекать его на тему его неосмотрительности, эту неприятность удалось скрыть. Удлинение рукавов — простейшая задача, с которой и первокурсник справится.

Одного несчастного случая Северусу хватило с лихвой: выздоровление, даже с учётом его усовершенствованных составов и ежедневных сеансов самотерапии, проходило мучительно и не быстро. Раны явно были с магической подоплёкой. Это суждение доказывало также и то, что настойка растопырника облегчала боль, пусть и не избавляла от неё полностью.

Чтобы избежать новых проблем, Северус, прежде чем браться за зелье, для улучшения концентрации теперь принимал профилактическую дозу бодрящего. Помогло. С ясным умом намного легче было и варить, и модернизировать: после его ошибки изначальный рецепт требовал модификации.

И всё равно он старался не злоупотреблять. На работу ходил, пользуясь лишь естественными ресурсами организма, на прогулки с подругой тоже. И последнюю, видимо, перестала такая ситуация устраивать!

Северус злился. Знал, что не имеет на это права. Что Лили, если посмотреть на ситуацию с её стороны, возмущается справедливо. Понимал всё это, но продолжал негодовать.

А этот её последний жест! Мерлин! Отменить встречу из-за такого пустяка! Как он, по её мнению, должен себя вести?

Рациональная часть мозга услужливо подсовывала пару вариантов, но Северус её не слушал. В любом же случае — он не может так! Не после работы. Не со всем этим.

Бесконечная мигрень раздражала, но даже он не мог пока найти от неё лекарства. Пробовал, но вдруг оказывалось, что разные зелья не сочетаются. На то, чтобы разработать что-то новое, подходящее, нужно было время. Время, которого у него было в обрез — едва хватало на выполнение заказа.

Северус думал о том, что мог бы больше времени уделять экспериментам в ущерб общению с подругой. Тем более прогулки с ней потеряли всякий практический смысл, разве что она, обладая немного отличным от его собственного взглядом на магию, иногда подкидывала ему занятную пищу для размышлений. Думал, но ничего не менял. Кем бы он себя ни мнил, какие бы цели перед собой ни ставил, передышка была ему физически необходима. Северус пробовал обходиться без неё — пока подруга гостила у бабушки, он буквально себя изводил, так что едва находились силы вставать по утрам. Когда он это всё-таки признал, пришлось час-два после возвращения из Лютного устраивать себе сессии отдыха — читать, либо, если концентрации не хватало даже на это, просто лежать в тишине.

Сегодня ему вновь предстояло обойтись без отдыха. Зелье было на финальной стадии. Он планировал закончить его завтра, но раз так удачно образовалось свободное время, почему бы не закрыть эту задачу сегодня? Всяко больше пользы, чем от бесполезного прокручивания раз за разом вчерашней сцены. И так думал об этом во время смены непрерывно!

Впрочем, в лавке у Краудена его мысли хоть иногда уходили в продуктивное русло. Додумался же после работы заскочить в совятню и отправить письмо Малфою о том, что сегодня же зелье будет готово. На самом деле до этого момента Северус держал заказчика в полном неведении, всё же сомневаясь в успешности замысла и не желая выставлять себя несправившимся неудачником, но сейчас уже был полностью уверен в успехе.

Его ожидания полностью себя оправдали. Последняя щепотка перетёртых крылышек жуков-скарабеев — и вот зелье приобретает долгожданный идеально изумрудный оттенок и такую же безупречную консистенцию. Остаётся погасить горелку — Северус делает это незамедлительно, но мысли его уже далеко.

Смог. Справился. Ценой изуродованных ладоней, но это пустяк. Кому вообще есть до этого дело? Ему самому точно всё равно. Какая разница, сколько у тебя шрамов на руках, если руки эти способны на такое?

Всё ещё не в силах поверить в свой успех, Северус отошёл от котла и сел на кровать. Затем лёг. Дождался, пока в голове, переполненной бессмысленными восторженными фразами, всё уляжется, и только тогда вернулся к делам. С самым сложным было покончено, но это отнюдь не значило, что уже всё позади.

Разлив зелье по трём флаконам — на большее оставшегося после его промаха объёма не хватило, — он убрал два из них в свою специально отведённую под это тумбу. Один оставил на виду. Очистил котёл.

Вызванный Темпус показал без пятнадцати семь. Времени оставалось не так много. Малфой предпочитал серьёзные заказы получать «из рук в руки». Естественно, лично они встречались редко: аристократ не хотел тратить на него своего дорогостоящего времени. А вот домовиков посылал. Прямо в лабораторию юного зельевара.

Северус неизменно в таких случаях накладывал иллюзию на свою комнату. Хотя бы частично. Превращал свою убогую спальню в подобие рабочего кабинета, чем-то отдалённо напоминающего родную гостиную Слизерина: изумрудное покрывало вместо обычного серого, выглаженные, словно утюгом, без следа обычных трещин черные матовые стены, такой же стол. Даже школьный сундук, стоящий в углу, подвергался изменениям: приобретал вид кресла, вполне материального.

Магия такого рода не держалась долго, но хоть какой-то эффект от неё был: если и станут слуги, что весьма вероятно, докладывать своему господину о быте его поставщика, так пусть эти отчёты будут хотя бы нейтральными. Хотя Северус не понимал, кого этими махинациями больше обманывает: ушастых посыльных или самого себя.

Уже знакомый ему домовик появился на пять минут раньше ожидаемого, Северус едва успел наложить сложную вязь чар. И всё же мелочь, а приятно осознавать, что получивший письмо аристократишка заинтересовался, что в нетерпении даже послал гонца пораньше. Последний, к слову, отрапортовал, что, прежде чем оплачивать, хозяин желает воочию лицезреть товар. В ответ на колкий совет вышеупомянутому хозяину явиться самому и реализовать свои желания не через посредников наученное господином создание презрительно сморщило нос. Итогом долгих споров стала капитуляция: домовик, прочитав ему целую лекцию о том, что полукровки не смеют сомневаться в чести представителей рода Малфоев, получил своё: заграбастал флакон и аппарировал в менор.

Минуты в ожидании его возвращения растянулись для Северуса на часы. Сколько всего он успел себе надумать! Вот вроде и знал по опыту, что Малфой всё честно оплатит, а сомнения грызли. Что, если всё же нет? Не судиться же, в самом деле?

Во-первых, даже если и удастся доказать, что договор существовал, кто поверит ему, что он и впрямь сумел сварить это зелье? Оно же для «настоящих мастеров»! Нет, всё же когда-нибудь он обязательно покажет всему миру, чего стоит! И никто больше не посмеет в нём усомниться!

Во-вторых, если бы гипотетически этот суд и состоялся, можно было не сомневаться в его исходе. У Малфоя выиграть невозможно: не с его властью и ресурсами.

Ну а даже если бы и удалось одолеть аристократа у судебной трибуны, радости на этом бы кончились: за изготовление спорного по составу зелья никто бы по головке его не погладил.

Пока Северус предавался этим невесёлым мыслям, домовик успел вернуться. И не с пустыми руками! Мерлин и Моргана… Мерлин и Моргана…

Оставив человека с толстым кошельком в руках и глупой улыбкой на тонких губах, эльф поспешил удалиться. А Северус снова стоял, не осознавая реальность. Триста галлеонов… Салазар, как же это всё-таки много! Сколько бы он смог купить!

«Нет, — осёк себя Северус резко, зная на опыте, к чему ведут подобные мысли. — Нельзя. Учёба — сейчас, эксперименты — потом».

Вспыхнувший энтузиазм пришлось скоро гасить, иначе он рисковал разрастись и сжечь его принципы бесследно. Нет, нужно себя ограничивать. И всё же!.. Смог! Смог! Смог!

Смертельная усталость глушила звучащие в ушах восторженные вопли, что было, возможно, и к счастью. Сняв чары иллюзии, Северус решил тут же лечь и наконец отоспаться: главная его задача была выполнена, никуда идти не нужно, так почему бы не отдохнуть?

Попробовал уснуть — не вышло. Успех буквально окрылил. Нет, он сейчас просто не способен спать — слишком давят ненавистные стены. Ему — человеку, что выше всего этого, сильнее, умнее, лучше — душно здесь.

Сняв фартук и больше ничего не меняя в своём облике, вовсе не заботясь о том, как выглядит после пары часов работы в лаборатории, Северус вышел на улицу и зашагал куда глаза глядят. Не было ему до маршрута никакого дела, лишь бы как-то преобразовать бурлившую в крови энергию, а потом вернуться и наконец… наконец…

Внезапно в окружающую действительность, ещё мгновение назад заполненную ощущением заслуженного триумфа, ворвались голоса. Голоса, которых быть не могло. Просто не могло.

Но они были. И даже не являлись плодом его больного воображения. Глазам-то хоть он мог верить или на фоне недосыпа у него ещё и галлюцинации начались?

Северус сам не понимал, как ноги привели его к вокзалу. Но если этот факт вызывал в нём лёгкое недоумение, то для определения испытываемых им эмоций на фоне наблюдения печально знакомых ему людей в месте, где ожидать их увидеть можно было меньше всего, слов просто не существовало.

Поттер. Блэк. Петтигрю.

Петтигрю. Блэк. Поттер.

Легче было поверить, что они ему и вправду чудятся. Но слишком многое указывало на обратное. На правду.

— …Пит, не думаю, что это удачная идея… Ты же помнишь, как ты в прошлом году пробовал стащить у Прингла из кладовки конфискованные товары из Зонко, а в итоге споткнулся о собственные шнурки?

Оглушающую тишину, наступившую в сознании Северуса, разорвал, разрезал скальпелем знакомый лающий смех.

— Сириус! — раздался возмущённый писк. — Ты же обещал никогда об этом не напоминать!

— Клятвы, даваемые под угрозой рассказать всему потоку страшнейшую тайну нашего, оказывается, большого любителя сказок Сири⁽²⁾, не считаются!

Последний голос Северус узнал бы из тысячи. Поттер… Но… как?

Мозг категорически отказывался воспринимать информацию. Враги застали его врасплох. Или же он, идиот, вконец раслабившийся на каникулах, потерял всякую снаровку и дал себя раскрыть…

Как бы то ни было, итог один: стоят три козла, смотрят на него с равным недоумением и злорадством во взгляде…

— О, Нюнчик! — расплылся в ухмылке Блэк.

Не сомневаясь ни секунду, действуя больше на рефлексе, чем осознанно, Северус выхватил палочку и принял стандартную дуэльную стойку. Враги поспешили последовать его примеру, но не преминули поулюлюкать:

— Колдуем на каникулах, а, Нюниус? — осклабился Поттер.

Укол попал в самую точку, но, естественно, Северус этого признавать не собирался. К тому же, несомненно, стоящие напротив люди, подобно ему, также не пренебрегали магией летом.

И всё же, ослеплённый внезапной вспышкой ненависти, Северус и вправду успел напрочь забыть о законе, запрещающем несовершеннолетним использовать магию вне Хогвартса. Как и об окружающих их маглах. Готов был тут же начать дуэль. Только вот на результат в этот раз совсем не мог положиться: возникшая в нём с завершением заказа энергия исчезла так же безвозвратно, как и звучавший в ушах триумфальный гул.

— Что вы здесь делаете?! — процедил он сквозь зубы.

— Наши дела тебя, Нюниус, совершенно не касаются. С чего это вдруг мы должны перед тобой отчитываться? — оскалился Сириус. — Наша встреча — всего лишь приятная неожиданность.

— Именно, — согласился Поттер, и его обычная нахальная ухмылка перетекла в мечтательную улыбку. — Нас ожидает совсем другой приём.

Палочка дрогнула в мгновенно ослабевших пальцах, но Северус заставил себя сжать древко ещё крепче. С такой силой, что дерево рисковало вот-вот затрещать.

Нет. Нет. Не может быть.

Враги, заметив явно и совершенно непроизвольно произошедшую перемену в его лице, зашлись хохотом. Желание уничтожить всех троих усилилось как минимум вдвое. И Северус начинал уже сомневаться в своей выдержке — на фоне ужасного осознания в груди стал скатываться страшный по своей силе клубок гнева.

Стремясь сохранить хоть видимость достоинства, Северус опустил палочку, но сделал это настолько плавно и непринуждённо, насколько был способен. Мародёры осыпали его новыми колкостями, но Северус заставил себя не реагировать на них и принять максимально нейтральное выражение лица.

На удивление, внешняя холодная отстранённость подействовала относительно неплохо.

— Что, Нюнчик, язык проглотил? — «участливо» поинтересовался Поттер.

— Иногда имеет смысл промолчать, — глубокомысленно изрёк Северус. — Жаль, что не все это понимают. — Сделав небольшую паузу, он многозначительно добавил: — Зато тугодумов можно предать тишине принудительно.

— О, он угрожает! — захихикал Петтигрю. — Слышал, Джеймс?

Северус перевёл ледяной взгляд на него.

— Тебя не спрашивали, Петтигрю. И не спросят.

— Не трожь Питера! — встрял Блэк.

— Я не собираюсь тратить на такие ничтожества свои силы, — выплюнул Северус. — И время.

Резко развернувшись, он зашагал прочь. Да, оставляя врагов за спиной, но не беспокоясь на их счёт: сейчас они все были равно беспомощны.

И хотя ему казалось, что он вышел из ситуации лучшим образом, стоило Северусу отвернуться и сделать с двадцать шагов, его соперники зашлись в новом приступе злорадного смеха.

До своей каморки в Паучьем тупике Северус не дошёл — долетел. И только там позволил себе дать волю сдавливающим до боли грудную клетку эмоциям. Первым под раздачу попал его многострадальный стул, который по мановению волшебной палочки разлетелся в щепки. Этого не хватило.

Предала. Променяла. На них. Сотни, а может, и тысячи грязных, порочных слов пятнали в его сознании всегда такой чистый и дорогой образ, а иногда ещё и закреплялись, слетая с искусанных губ.

Шесть лет. Шесть лет доверия, такой непозволительной для него роскоши! Глупец! Безмозглый наивный идиот! Жизнь всё возвращает на свои места! И с чего он только решил надеяться на то, что ему вообще суждено кому-то верить?! Весь с детства же знал, что делать этого нельзя ни в коем случае!

Флакон за флаконом полетели в стену. И в первую очередь те, в которых плескались его экспериментальные версии успокоительного с, Мордред их подери, её ракушками. Позже и сами ракушки не избежали кары — банка с ними, вытащенная из его шкафа с ингредиентами, сама разлетелась в руках. Особо крупные осколки исполосовали ладони, но Северусу до этого не было никакого дела — физическая боль не достигала сознания.

И все эти разрушительные порывы нисколько не усмиряли полыхавшего в груди адского пламени. Наоборот, словно его глупые надежды были в форме не песочного замка, а деревянного вигвама, который они однажды с Лили и строили, в итоге эти руины не гасили огонь, а подпитывали его, как на совесть собранный хворост.

И Северус решил прибегнуть к другому, куда более действенному способу выплеснуть эмоции.

Ненависть — лучшая подпитка для тёмной магии — была его неотъемлемой частью с самого рождения. Презрение к отцу не угасало в нём ни на день, даже когда тот в совсем ещё юные годы Северуса выступал с проникновенными речами о том, что вот-вот бросит пить, найдёт нормальную работу, и уж тогда-то все они заживут по-новому. Только вот время шло, а перемены к лучшему так и не происходили. А по мере того как сын рос, монологи Тобиаса всё чаще освещали недостатки не последнего, а первого. А с начала первого курса Северус так больше их ни разу и не услышал: отец, видимо, полностью смирился с тем, что этот мир неисправим.

В Хогвартсе ненависть, его подруга — как показал сегодняшний опыт, единственная верная, — обрела новый вектор. Мародёры. Уроды, регулярно портящие ему жизнь. И с чего только он вдруг решил, что эти два месяца пройдут спокойно и без их участия?

Оба этих ожидания не оправдались. Работа у Краудена делала его жизнь какой угодно, но точно не умиротворённой. Но к этому он хотя бы был готов: прекрасно понимал, что работа — это изматывающе, пусть и не осознавал в полной мере, насколько. А вот мог ли Северус ожидать вторжения школьных врагов… Он вообще думать о них забыл…

Забылся триумфом. Где же его заслуженная радость теперь? Выстраданные галлеоны лежат в кошельке на столе, да только ему почему-то от этого ни тепло ни холодно.

Одно за другим заклинания отправляются в ни в чём не повинную стену — позже ему придётся долго её восстанавливать, не простые же заклинания, а в душе всё так же бушует шторм, не собираясь утихать. И в его эпицентре — далеко не ярость и ненависть, а боль.

Боль, не оставляющая шрамов. Боль, приходящая обычно из-за стенки звуком жарких споров, гневных тирад и рваных всхлипов, а сегодня явившаяся из тихой гавани, в которой он наивно смел иногда бросать якорь и которая сегодня выплюнула его лодку на острые скалы.

Боль, от которой не избавишься, выпей хоть целый галлон обезболивающего, вылечи хоть все раны. Боль, от которой единственное спасение — забытье. Смерть.

Но он не умрёт. Не позволит себя сломать. Сделает выводы. Приобретёт опыт. Покрепче сожмёт челюсти. И продолжит работать.

Буря всё же постепенно утихала. Непогода не могла длиться вечно. А у Северуса внутри — там, на пепелище былых надежд — возводился фундамент убеждённости, что верить нельзя абсолютно никому. И нет в этом уравнении исключений. Ни-ка-ких.

1) Авторское дополнение к канону. Магическая болезнь. Название образовано от nebula — «туман».

Вернуться к тексту

2) Автор не придумал лучшей угрозы. Вполне вероятно, что Сириус мог курсе на первом-втором почитать какие-нибудь сказки из интереса — вряд ли ему кто в детстве их рассказывал.

Вернуться к тексту