ЗАПЕРТАЯ ПОЛКА № 3 (в шкафу рядом с омутом памяти) (джен)

* * *

«Я не понял, на что смотрю». Северус тогда так и не рассказал мне всего. На что, как ему показалось, он смотрел? На путы, которые могли обездвижить похлеще инкарцеруса? На очередной долг, который потом придется выплачивать?

Открылся (куда больше, чем собирался), попросил помощи, подпустил к воспоминаниям. А объяснение — спрятал. Такой человек. У него всегда найдется что затолкать в самую глубину, изолировать, законопатить — и потом таскать в себе годами.

Но, похоже, он прав: нить возникла до Визжащей хижины. Луна плела ее день за днем, укрепляла, наращивала. Когда смотрела, когда улыбалась, когда думала. Под заплаткой, которую она поставила, под светящимся лоскутиком — продолжала зиять бездна. Северус видел ее как воронку, Луна — как отвесный обрыв. Но это было не снаружи, это было внутри. И его затянуло бы туда, без сомнения, рано или поздно он не выдержал бы, свернулся, схлопнулся, как звезда во время коллапса. Невозможно жить с расколотой душой. Либо ты умираешь, либо дальше живешь без души вовсе. Ему нельзя было допустить ни того ни другого. У солдат есть приказ… Не знаю, кому еще оказалось бы под силу так долго балансировать на этом краю. Я боюсь даже на секунду представлять, чего ему это стоило. Луна залатала разлом, но этого было недостаточно. Нужно было держать — пока заплатка прирастет, встроится, станет неотделимой частью. И даже сейчас — через сотни миль молчания и отчаяния — эта нить его держит. Еще долго, очень долго это будет необходимо. Все, что связано с повреждениями души, заживает куда медленней и сложнее, чем укусы любых трижды проклятых змей…

Я все чаще думаю, что, если бы мне выдалась возможность задать Дамблдору (или хотя бы его портрету) один-единственный вопрос, наверное, я не произнес бы ни слова. Просто смотрел бы ему в глаза в напрасной попытке понять, как человек — не какой-нибудь монстр вроде Гриндевальда или Волдеморта, с этими-то как раз все ясно, а благородный директор школы и любимец детей — оказывается способен сотворить такое с другим человеком.

Луна приехала на каникулы за пять дней до Рождества. С момента нашего расставания в сентябре что-то в ней изменилось, но я не мог уловить, в какую сторону. Она выглядела веселой, тут же достала с чердака кучу коробок со всякими блестящими и хрупкими штуковинами, наряжала ель, украшала дом, пекла пироги, звала меня на каток, все время что-то рассказывала… И при этом на самом деле продолжала молчать. Изредка я успевал поймать какие-то отголоски, оборванные реплики, отдельные слова… Мало, но все же лучше, чем полная тишина.

Я мучительно обдумывал, рассказывать ли о встрече с Северусом. Объяснить ей причину, по которой эта встреча произошла, я не мог. Не мог и солгать, подменив эту причину каким-то надуманным поводом. И я боялся, что упоминание и напоминание растревожат в ней то, что успело хоть сколько-нибудь успокоиться.

Впрочем, я прекрасно видел, что успокоилось оно только внешне. Например, она поставила на полку в библиотеке «Алхимию» Фламеля — в том же издании, что было у меня, но абсолютно новую, нечитанную. И забрала прежнюю, исчерканную Снейпом. Даже подвела под это какое-то логичное объяснение: мол, книжка активно нужна к экзаменам, новую жалко трепать, а этой уже все равно. Да, дочка, да, так и есть, конечно. Забирай. Раз пять она спрашивала, не сварить ли глинтвейн, но обрывала себя: вспоминала, что ни один из нас его не любит. Мы оба прекрасно знали, кто пьет глинтвейн. Она брала альбом и карандаши, но садилась рисовать не в своей комнате за столом, а в огромном старом кресле — в комнате через стенку.

Потом, дня через три, она вспомнила про письмо. Минерва МакГонагалл написала мне и передала запечатанный конверт через Луну. Письмо было набито туманным канцеляритом (Минерва никогда не строила фразы таким образом!), но это делало его ясным как день. Попади это письмо не в те руки, проблем оно добавило бы всем причастным даже в таком исполнении. Потому она и не прислала его с совой еще тогда, осенью…

«Дорогой Ксенофилиус!

Не стану делать вид, что я не в курсе ситуации вокруг одной известной нам обоим персоны. Л. рассказала мне в общих чертах о том, за каким делом и в какой компании Вы провели май и июнь в доме под заклятием. У Вас, я думаю, гораздо больше информации, чем у меня. Но, возможно, Вы должны знать кое-что еще.

Я дала Л. слово, что не буду специально разыскивать вышеупомянутую персону, уважая ее (персоны) выбор и волю. И я не разыскивала. Мое личное мнение по поводу подобных выбора и воли позвольте оставить при себе.

Через некоторое время после нашего разговора я под влиянием сентиментальных воспоминаний попыталась восстановить одно неактуальное в наше время заклинание, которым владела когда-то прежде и которым в совершенстве владеете Вы до сих пор (это было крайне неосторожно с моей стороны, признаю, но кто из нас не тоскует по юности). По стечению обстоятельств в результате эксперимента некоторые скрытые вещи мира стали проявлены, а некоторые скрытые связи между людьми оказались на поверхности. Мой патронус в предпоследний вечер октября (вдруг это важно) был отправлен проверить одну теорию и в своей миссии преуспел.

Могу в итоге сказать, что знанием о местонахождении вышеупомянутой персоны я по-прежнему не обладаю, так что обещание мое формально не нарушено, но: известная нам персона жива, относительно здорова, хотя и находится в нестабильном состоянии духа в результате собственного вышеупомянутого выбора и сопутствующих факторов.

Также могу отметить, что вскорости после этого Л., пребывающая до того в настроении скорее угнетенном, в некоторой степени переменилась к лучшему, хотя полученные данные не были ей сообщены. Не знаю, связаны ли эти события между собой — и если связаны, то каким образом.

Предоставляю Вам возможность поступить с моими фактами как вы сочтете правильным. Уверена, Вы найдете им применение или хотя бы уменьшите степень своего беспокойства, которое, разумеется, имеет место.

Искренне Ваша,

Минерва МакГонагалл».

В предпоследний вечер октября! Кошка Минервы — вот кого видел Снейп в развалинах. Вот кто случайно показал ему нить, хотя задание ее заключалось вовсе не в этом. Минерва все же неподражаема. «Под влиянием сентиментальных воспоминаний», «по стечению обстоятельств», как же иначе. Прогуливалась перед сном и решила вспомнить запрещенное уже лет тридцать проявляющее заклинание на виду у всего Хогвартса. Кто из нас не тоскует по юности, особенно по той, в которой очень похожее заклинание уложило тебя в Мунго почти на год. Действительно. Зато «обещание формально не нарушено». Вот узнаю Гриффиндор как он есть! Правила и клятвы святы и нерушимы, но кто же виноват, что в них оставлено столько лазеек! Грех не воспользоваться, когда очень нужно!

Если бы Минерва решилась отправить письмо сразу, я бы не потратил последние полтора месяца на попытки выяснить хоть что-то про загадочного зверя. Но тот отлично замел свои следы. Ну что же, да, теперь я точно уменьшил степень своего беспокойства.

Северус коротко отметился в блокноте еще несколько раз. Патронус больше не появлялся, ничего из ряда вон выходящего не происходило. По крайней мере в окружающей среде. Но даже по этим скупым сообщениям чувствовалось, что нечто из ряда вон выходящее происходит внутри него самого. Я знал, что нельзя мешать. Оно должно было произойти полностью.

Изменения в состоянии Луны явно были как-то связаны со всем этим. С явлением патронуса, с моим визитом в Карлайл, с нашим разговором. Но как — я не мог даже предполагать, и спросить было не у кого. Нет, она не стала такой, как была. И ей было тяжело, по-прежнему тяжело. Но в ней проснулась жизнь, появились силы хотя бы на предрождественскую (пусть и притворную) суматоху. Иногда этих сил становилось столько, что она не могла с ними справиться, жесты, слова, действия начинали выглядеть совсем неестественно, чрезмерно, почти истерически. Я не выдерживал и подливал успокоительное в ее чай. Это помогало.

Мы все вместе (включая, как выяснилось, и Минерву) складывали наугад и на ощупь какой-то невидимый пазл и ждали, когда на нем наконец проявится изображение.

* * *

«Школа чародейства и волшебства Хогвартс приглашает на работу опытного специалиста по зельеварению. Обязанности…»

Я перечитал объявление несколько раз, прежде чем позволил себе понять его смысл. Это был последний номер «Пророка», который сова принесла Джеку. Не в смысле «самый новый», а в прямом смысле «последний»: подписка всегда оформлялась за день до кануна Рождества и прекращалась или продлевалась ровно через год. Весьма дурацкая и неудобная, но устоявшаяся традиция.

Значит, Слагхорн ушел? Сейчас? Дотянул первый семестр и сбежал? В середине учебного года? Других вариантов нет. Если бы он, к примеру, внезапно помер, уж об этом «Пророк» сообщил бы незамедлительно. И уж точно никто не позволил бы ему тихо-мирно уволиться по собственному желанию прямо накануне каникул. А значит — сбежал. Я представил, как Минерва сейчас рвет и мечет. Если они когда-нибудь встретятся, она его сожрет. Или разберет на кучку маленьких Горациев. Непременно. Я бы на это посмотрел.

Потом я подумал: ведь никто не придет. Во-первых, опытного специалиста по зельеварению еще поискать. Во-вторых, кому придет в голову устраиваться на работу в канун Рождества или на каникулах? Больше же и заняться нечем. В-третьих…

И, хотя я еще додумывал, что же там было в-третьих, — я уже понимал, что произошло. Что происходит прямо сейчас. Что произойдет дальше.

Потому что объявление не было объявлением.

То есть нет, я уверен, его честно передала к публикации отчаявшаяся и очень злая Минерва — или, что даже более вероятно, сам Слагхорн непосредственно перед бегством (он личность противная, но все-таки не совсем бессовестная, вполне мог попытаться таким образом смягчить свое гнусное предательство). Но я читал это объявление иначе.

Снов больше не было. Точнее, были, но это были обычные повторяющиеся истории — тяжелые и липкие, заставляющие долго приходить в себя. Тех снов больше не было. Я не знал, что сейчас с Луной. Ксенофилиус не сообщал ничего плохого, это само по себе приносило некое успокоение. Но, кажется… кажется, мое отсутствие оказалось для нее больнее моего присутствия. Эта мысль с трудом укладывалась в голове. На то, чтобы с ней в какой-то степени сжиться, потребовалось довольно много времени. Возможно, недопустимо много.

Весь последний месяц я, не особо задумываясь о цели своих действий, усиленно обучал Джека. Он справлялся с делами все лучше и лучше, практически не пил, охотно запоминал названия, заучивал противопоказания и сочетаемость препаратов… К тому же десятки часов я потратил на составление разнообразных описаний, перечней и рекомендаций, которые могли бы облегчить работу аптеки. Мне казалось, что это обычный и естественный процесс. Что я просто соблюдаю некие правила.

Но краем сознания, в глубине, я понимал, хоть и не разрешал себе сформулировать это прямо: здесь все завершено. Нужно было уходить, перестать занимать не свое место. Я не там, где должен находиться. Нужно было возвращаться — не в дом Лавгудов, туда я вернуться не мог. Пока что не мог. Но в магический мир — да, только я никак не мог придумать способ.

И вот способ упал мне в руки, брошенный почтовой совой, прилетевшей сюда в последний раз. Люси передала мне свой последний привет.

Объявление не было объявлением. Оно было заклинанием призыва.

— Уходишь?

Джек застал меня за сборами: я уже сложил в сумку сделанные за это время многочисленные записи, блокнот Ксенофилиуса, и только номер «Ежедневного пророка» с объявлением все еще лежал на столе (я никак не мог решить, надо ли брать его с собой).

— Джек…

Я приготовился произносить речь о том, что он отлично справляется с аптекой, что моя помощь ему давно не требуется, а что до порошков и мазей, так я их наготовил с запасом, сколько мог, вот каталог с указанием дозировок, а когда закончатся, можно заменить препаратами из города, вот, я составил список аналогов, это, конечно, не то же самое, но…

— Рождество же завтра… Остался бы на праздник хоть в этот раз. Ну что ты за человек, а? Что я людям скажу?

— Не могу. Мне нужно. Сейчас нужно.

— Нужно ему… А я же всегда знал, что ты к нам ненадолго, Тоби. Или как там тебя… Что ты уйдешь откуда пришел. Я же читал про тебя. Не все понимал, но читал. Мне не поверил никто, и ладно. Скучно у нас такому, поди. Мы-то люди простые… Я же вижу, как мы тебя достали, сразу же достали, с первого дня. А порошки свои все равно делал… Хороший ты мужик, Тоби, правильный. Характер дрянь, но это что ж, это бывает, а так хороший. — Джек ткнул пальцем в колдографию наряженного к Рождеству Хогвартса на первой полосе газеты. — Туда поедешь?

— Туда.

— Это твой дом?

— Наверное… нет. Не знаю. Не совсем. У меня нет дома.

— Есть, Тоби, есть. По глазам вижу, что есть. Просто ты там крепко накосячил. Я знаешь, как косячил? Уууу! А Люси все равно прощала. Ругалась на меня, могла и полотенцем огреть, а то и еще чем, если совсем осерчает. Но прощала потом. Любила меня, вот что… Я всегда возвращался, хоть что там, хоть как. Домой возвращался, сюда, понимаешь? Домой тебе надо, Тоби.

Джек помолчал, а потом вдруг спросил:

— У вас Рождество празднуют? Ну, у таких, как ты? Или вам не положено?

— Празднуют.

— И подарки дарят?

— Да случается, что и дарят… кому-то.

— Погоди-ка, сейчас…

Джек придвинул стул к шкафу, взгромоздился на него огромными ножищами и долго копался в ящике, задвинутом наверх. Потом с шумным выдохом слез на пол и протянул мне какую-то штуковину: залапанный стеклянный шарик с крошечной фигуркой внутри.

— С Рождеством, Тоби!

— Что это?

— Подарок. Огненная птица. Она, говорят, не умирает никогда. Ну, в сказках или где там… откуда ее взяли. Как состарится или заболеет — костром вспыхнет и сгорит, один пепел останется. И из этого пепла она опять вылезает, только махонькой уже, детенышем, и, типа, начинает заново жить. Дальше жить начинает, смекаешь? Красивая сказка-то. А душа — она завсегда красоты просит, хоть ты ей что. Иначе как же…

Я взял шарик. Птица, конечно, была совершенно не похожа на реального феникса, но в главных деталях угадывалась безошибочно.

— Мне нечего тебе подарить, Джек.

— Есть чего. Тоби… Я же понял, кем она была. Она же такая была, как ты, да? Из этих, ваших… Я-то мужем был тем еще. Выпить любил, поспать, ленился, в работе ей помогать не хотел… Что она только и нашла-то во мне… Но я ее не обижал никогда… и на других баб ни-ни… не смотрел даже. И вот я вроде помню, как она полотенцем меня… или как кольцо ей принес… или как елку украшали… как под дождем обнимались… Как будто помню, а как будто и нет. Все через дым. Она что-то сделала со мной, да? Ты же знаешь, что она сделала, чтобы этого дыма напустить?

Отпираться было глупо, Джек своей непутевой головой как-то умудрился дойти до всего сам.

— Да. Я знаю, что она с тобой сделала.

Джек вскинулся, как подстреленный заклинанием.

— Один день только и помню ясно. Последний день, самый последний. Она тогда сказала: «Дуралей ты мой…» И все. И потом уже ничего не было. Я помню, как она умирала, но толком не помню, как она жила. Верни мне ее, Тоби, верни мне Люси!..

Я опешил:

— Ты совсем спятил? Не смогу. Никто не сможет.

— Да ты не думай! — спохватился он. — Я же что, я же понимаю… Мы не огненные птицы, мы из пепла не возвращаемся. Не про то я. Разгони дым у меня в голове, Тоби! Это ты можешь? Сделай мне подарок, Рождество же, да? Сделай так, чтобы я вспомнил. Ты можешь так сделать? А то я как будто на куски разбитый, собираю их, куски эти, складываю, и вроде сложил даже что-то, а половины не хватает, не держится…

Я понимал: во-первых, это запрещено. Мне следовало, наоборот, стереть из его памяти и газеты с колдографиями, и куски фактов, из этих газет им почерпнутые, и его безумные догадки. Во-вторых, Люси могла не заблокировать, а полностью удалить все воспоминания, связанные с ее магической природой и магическим миром, и тогда эта затея обречена на провал. В-третьих, еще лучше я понимал, что, даже если получится, никакого облегчения для него не наступит, скорее всего, станет только хуже.

К тому же я снова нарушал данное себе обещание.

Но я сказал:

— Я могу попробовать, Джек. Не гарантирую, что сработает. Но я могу попробовать.

— Попробуй, Тоби. Что мне нужно сделать? На кушетку лечь? Или глаза закрыть? Или сказать что-то, волшебные слова, там, или что?

— Просто смотри на меня.

Легилименс!

Ничего она не стерла. Блоков наставила, да. От души. Тонкая работа. Она могла бы бахнуть общий блок на все сразу. Легко и быстро. Но ей хотелось, чтобы он сохранил и себя, и память о ней — хоть как-то, пусть и в отфильтрованном виде. Искала золотую середину. Только не бывает их, середин этих… Пришлось повозиться, прежде чем я разобрал все. Вот. Держи свой подарок, Джек. Тебе будет больно. Будет очень больно.

Когда я прервал контакт, он смотрел прямо перед собой невидящими, ошалевшими глазами, подбородок у него дрожал, руки тоже, на лбу выступила испарина. Бормотал:

— Люси… боже ты мой… Люси… ну конечно… как же я… боже мой…

Нужно было немедленно его переключить.

— Джек, послушай. Да послушай же ты, приди в себя! Нельзя никому говорить о том, что ты вспомнил сегодня! Ни по пьяни, ни по секрету, никак!

Он вздрогнул, взгляд прояснился.

— Дак даже если я и скажу, кто мне поверит… Ты же видел, как они… Но я не буду, не буду, не боись. Я же понимаю… Спасибо, Тоби. Спасибо. — Он помолчал, покачал головой и добавил: — Тебе домой надо. Иди домой, ты у нас тут долго прятался, там небось места себе не находят. Небось и полотенце уже приготовили… Но это ничего. Иди домой. Или вот хотя бы туда, — он снова показал на колдографию в «Пророке», — а там разберешься, как дальше. Иди.

И я пошел.

Нормальную одежду можно было бы за минуту соорудить из магловского барахла. Но без палочки — увы, никак. Без палочки вообще придется решить массу проблем, глупых до неприличия. Слава Мерлину, я хотя бы аппарировать мог… Снова тащиться на автобусах (да еще и в такое время) было бы слишком.

В Спиннерс-Энд я попал к вечеру. Ключ обнаружился там же, где я оставил его в прошлый раз, два года назад. Хорошо, что я так и не собрался поменять здесь старый магловский замок: магический мне было бы сейчас не открыть, аппарировать же сразу внутрь дома у меня никогда не получалось. Для перемещения нужно ясно представлять себе место, куда хочешь попасть. Но я не мог представить ни одну из комнат так, чтобы мне хотелось туда попасть. С садом или задворками все было гораздо проще…

На домах повсюду горели огни, а перед входом в магазин торчала куцая, но утыканная шарами и какой-то блестящей чепухой ель. Местные маглы собирались праздновать Рождество — как и жители деревни, которую я только что покинул. Я вдруг подумал, что у всех этих бродящих сейчас по улице взбудораженных людей тоже есть имена и биографии. Мужья с мигренью, жены, которые хотят именоваться «мисс», толстые и крикливые одинаковые сыновья, грузовички, жуки-цветоеды, интриги, тайны и все такое. Странно было осознавать это, с самого моего детства здешние соседи воспринимались исключительно как часть пейзажа. Ну, то есть кроме… Но это другое.

Более-менее приличная одежда в доме все-таки нашлась. Скорее «менее», чем «более», но ладно. Сойдет. Даже какая-никакая мантия отыскалась.

Я переоделся (оооо! наконец-то!) и переложил в карман стекляшку с «огненной птицей», подарок Джека. Единственное имущество Тоби Смита, которое почему-то имело для меня значение. Самого Тоби Смита больше не существовало. Я даже хотел взглянуть в зеркало, чтобы убедиться в этом, но… не стал.

Идея с аппарацией в Хогвартс была, разумеется, максимально придурочной. Ясное же дело, что никаких полномочий у меня давно нет. Смешно было бы думать, что замковая магия пропустит директора, сбежавшего с поста и к тому же официально мертвого. Каким бы он там ни был кавалером ордена Мерлина, черт его раздери.

Я попробовал, просто чтобы убедиться, что не получится. Было все равно, какое именно место в Хогвартсе представлять как конечную точку, на провал попытки это никак не повлияло бы. И я представил кабинет Дамблдора. (Тем более как раз подошло время ужина, так что там точно никого не было.)

Мысленно поправлять себя («кабинет МакГонагалл!») пришлось уже, собственно, в этом самом кабинете. И вот я тут стою уже час или около того. Жду. Надеюсь только, что МакГонагалл после ужина все-таки сюда зайдет по какой-то надобности, иначе придется до самого утра таращиться в окно на распрекрасный двор Хогвартса и падающий снег. Не перемещаться же обратно в Спиннерс-Энд, мало ли, вдруг потом магия замка опомнится — и второй раз фокус не пройдет…

Очень странно быть здесь снова. Люстру я погасил, оставил только свечи на столе. Так меньше бросятся в глаза старый костюм и мятая мантия. Но хоть такие отыскались, я не был уверен… Не в джинсах же сюда заявляться, в самом деле…

Портреты спят, мое появление их не встревожило. И отлично. Портрет Дамблдора спит тоже. Или делает вид. Не удивлюсь, если все это время он тайно наблюдает за мной из-под очков-полумесяцев, но молчит. Видимо, пытается решить, входила ли эта ситуация в его планы.

Горгульи, конечно, настучат МакГонагалл, что кто-то в кабинете. И когда она войдет, я скажу что-то вроде: «Добрый вечер, Минерва! Я пришел по объявлению. Вам нужен зельевар?» А когда она впадет в ступор, добавлю: «Так нужен или нет?»

Все это будет выглядеть… отвратительно. Но надо же как-то выбираться из этого идиотского положения, а ничего лучше я придумать не в состоянии.