Под знаменем Льва (гет)

Субботнее утро окрасило заснеженные окна замка в холодный, жемчужный цвет. В спальне старост было тихо, но Эйлин проснулась задолго до звона колокола. Мысли, засевшие в голове после вчерашнего разговора с Мирой, не давали покоя. Ей нужно было увидеть Альтаира до того, как Гриффиндор разбредётся на завтрак.

Эйлин перехватила его у самого выхода из гриффиндорской башни.

Альтаир Блэк, унаследовавший от Регулуса тонкие, породистые черты лица, а от Марлин — вечно растрёпанную светлую шевелюру и упрямый гриффиндорский взгляд, застёгивал на ходу зимнюю мантию. Несмотря на то, что его отец вот уже пятнадцать лет бессменно возглавлял Слизерин, сам Альтаир умудрялся быть своим в доску среди львов благодаря лёгкому нраву и успехам в квиддиче.

— Эйли? — он удивлённо моргнул, когда подруга увлекла его в нишу за гобеленом с танцующими троллями. — Ты чего? Если отец узнает, что я опять пропустил завтрак…

— Декан не узнает, Таир, — тихо и серьёзно оборвала его Эйлин. — Мне нужно, чтобы ты включил голову. Что происходит на Гриффиндоре?

Альтаир сразу посерьёзнел. Весёлая маска слетела, уступив место чисто блэковской настороженности.

— Шушукаются. Причем жёстко. Парни из нашей спальни постоянно закрываются, обсуждают какие-то новости из Лондона. И дело явно не в квиддиче. Я вчера нашел это под диваном в общей гостиной.

Он залез в глубокий внутренний карман и протянул ей плотный, свёрнутый в трубку лист.

Эйлин забрала пергамент. На ощупь он показался ей странным — слишком гладкий, слишком качественный для обычных ученических свитков. Развернула его. Текст был отпечатан аккуратными, ровными фиолетовыми буквами, словно под копировальными чарами:

«...Историческая справедливость не может быть избирательной. Мы победили Тьму, но оставили нетронутыми стены, которые разделяют нас. Почему судьбу магии в Визенгамоте решают только те, чьи предки успели занять кресла? Магглорождённые, полукровки, оборотни — магия течёт в нас, а не в мёртвых родовых свитках!

Настоящее равенство — это парламент всех сословий. Справедливый передел того, что по праву принадлежит каждому, у кого есть палочка...»

Эйлин пробежала глазами по строчкам, и внутри у неё всё похолодело.

— «Справедливый передел»... — прошептала она. — Это же... это не просто глупость. Это пахнет революцией.

— Написано сильно, — согласился Альтаир. — Младшекурсники читают взахлёб. Они думают, это какая-то новая крутая инициатива Дамблдора, которую он продвигает через своих людей в Министерстве.

— Дамблдор здесь точно ни при чём, — отрезала Эйлин, бережно пряча свиток. — Он бы не стал действовать так грубо... Таир, спасибо. Постарайся сделать так, чтобы среди твоих этот бред не распространялся. Нам только межфакультетской грызни не хватало.

Оставив его, Эйлин быстрыми шагами направилась в подземелья. Ей нужно было уединение, а комната старост Слизерина сейчас была самым подходящим местом.

Эйлин заперла дверь на замок, зажгла свет и разложила пергамент на столе. Стиль. О, этот стиль она узнала бы из тысячи. Юридически выверенный, тяжеловесный, но бьющий точно в цель. С кучей сложных терминов вроде «реструктуризации сословных представительств». Так писала только одна девушка, которая в прошлом году, будучи старостой школы, часами могла спорить о правах дементоров, пока Драко снисходительно улыбался.

Гермиона Грейнджер.

Это были её формулировки, её страсть, её праведный гнев против несправедливости мира, которую она теперь, работая в Отделе надзора, видела каждый день.

В этом не было криминала — пока что это выглядело как продолжение её старой борьбы за права эльфов, просто масштабированное на всю Британию. В Азкабан за такое не сажают, но если Люциус Малфой увидит эти тексты, карьере Гермионы в Министерстве придёт конец... И её отношениям с Драко тоже.

Оставался второй вопрос: как листовки Гермионы оказались в закрытом Хогвартсе? Не сама же Грейнджер подбрасывала листовки детям? Кто-то явно помогал ей распространять это здесь, заколдовав пергаменты.

Эйлин достала собственную палочку. Отец научил её паре полезных заклинаний, которые не проходят в рамках стандартной программы.

— Остенде Сигнатур, — тихо произнесла она, ведя кончиком палочки над фиолетовыми буквами.

Пергамент слабо замерцал. Текст остался прежним, но в самом низу, у кромки листа, проступил едва заметный, серебристый магический росчерк — индивидуальный отпечаток того, кто накладывал чары самокопирования на эту партию.

Эйлин затаила дыхание. У неё задрожали пальцы.

Гарри.

Старший брат, который уже несколько месяцев жил в Лондоне. Мамин любимчик, папин повод для скрытой гордости. Гарри, который всегда держался в тени, не лез в политику и просто хотел ловить преступников. Каким образом он оказался сообщником в этой странной игре Гермионы? Зачем он тайно передаёт эти прокламации в школу? И кому?

В дверь постучали — три коротких, знакомых удара.

Эйлин судорожно убрала пергамент в ящик стола и задвинула его, прежде чем отпереть. На пороге стояла Мира.

Сегодня она была воплощением гриффиндорской стихии — яркая, с румянцем на щеках, окружённых тёмными кудрями. Мира явно прибежала с улицы погреться у подруги, и от одного её вида у Эйлин странно и тоскливо кольнуло где-то под рёбрами.

— Привет, — Мира улыбнулась, проходя в комнату и без приглашения падая на кровать Эйлин. — Ты куда пропала? Я искала тебя в Большом зале. Думала, позавтракаем вместе.

Она чуть помрачнела.

— У нас в спальне просто невозможно находиться: Джинни получила письмо от Гарри. Теперь столько разговоров об этом...

Эйлин почувствовала, как внутри закипает глухая, тёмная досада. Мира говорила о Гарри с этой едва заметной приглушённостью в голосе, которую Эйлин научилась безошибочно распознавать. Эта её влюбленность раздражала Эйлин сильнее, чем все подпольные прокламации Гриффиндора вместе взятые. Ей хотелось подойти, встряхнуть Миру за плечи и спросить: «Зачем ты мучаешь себя? Почему думаешь только о нём, когда мы здесь, вместе в этом замке?» Но вместо этого лишь сильнее сжала руки на груди.

— И что пишет наш доблестный аврор? — сухо спросила Эйлин, садясь на край стола. — Родители говорили, что от Гарри в последнее время почти нет вестей.

— Пишет, что они с Гермионой были с какой-то инспекцией от Министерства, в Уэльсе, кажется, — Мира вздохнула, её улыбка стала немного грустной. Она принялась накручивать на палец бахрому шарфа. — Джинни вся светится... А мне просто хотелось бы, чтобы он хотя бы иногда заглядывал в Хогвартс. Ну, или на выходные в Хогсмид...

— Он занят, Мири. Большой мир, министерская карьера, — Эйлин постаралась, чтобы голос звучал максимально равнодушно, хотя внутри всё кричало от осознания: «Какая к чёрту инспекция? Они с Гермионой явно готовят что-то крупное».

— Ты какая-то колючая сегодня, Эйли. Я тебя чем-то обидела?

Мира поднялась с кровати и подошла ближе. От неё пахло морозным воздухом и ванилью. Птдруга мягко коснулась плеча Эйлин, заглядывая ей в лицо своими огромными, лучистыми глазами.

Эйлин замерла, боясь шевельнуться. Ей хотелось отстраниться от этой теплоты, спрятаться за своей слизеринской броней, но рука Миры на плече ощущалась слишком остро, вызывая внутри незнакомое, щемящее тепло, которое Эйлин никак не могла ни объяснить, ни подавить.

— Все нормально, — тихо сказала она, глядя куда-то в сторону камина. — Просто... в школе слишком много слухов после каникул. И мне не нравится, куда всё это катится.

— Мне тоже, — призналась Мира, придвигаясь чуть ближе. — Но мы же со всем разберёмся? Навеки вместе, помнишь?

— Помню, — выдохнула Эйлин, чувствуя, как внутри ворочается тяжёлое предчувствие.

Она не хотела рассказывать Мире о листовке. Не хотела, потому что Мира училась на Гриффиндоре, прямо в эпицентре и, что хуже всего, Мира, похоже, до сих пор влюблена в Гарри. Если однажды ей придётся выбирать между Гарри и ней, Эйлин не знала, кого выберет дочь Сириуса Блэка...

И от этого ей становилось по-настоящему страшно.