Экскаватор (джен)

Перед операцией Форт выпил кофе, чтобы не зевать в ответственный момент. В полночь оба сидели друг напротив друга на кухне. Время начала операции не имело значения, оно больше несло символический смысл.

— Готовы? — спросил Форт, вставляя наушник в ухо с той же методичной аккуратностью, с какой делал всё остальное.

— Готов, — сказал Макс, и, к собственному удивлению, обнаружил, что это чистая правда — без остатка тревоги, без желания в последний момент передумать.

— Тогда напоследок, — сказал Форт, — хочу сказать: что бы ни случилось дальше, спасибо. За авокадо. За зевоту. За душ. За Аню. За то, что было плохо, и за то, что было хорошо.

— И тебе спасибо, — сказал Макс. — За посуду. За Аристотеля, хоть я тогда чуть не взорвался. И за то, что не сдался, хотя мог бы всё бросить. И особенно за Аню.

Больше говорить было не о чем. Макс вывел исправленную последовательность на внутренний экран, сверил каждую цифру — после запятой на этот раз было ровно пять знаков, — и запустил процедуру.

Внутри корпуса тихо загудело, чуть громче обычного. Наушник в ухе Форта мигнул синим — на этот раз ярче, дольше, будто на секунду задумавшись, а потом решившись.

А дальше — темнота. Не страшная, а какая-то мягкая, короткая, похожая на то самое падение в сон, о котором Форт неделю назад ещё ничего не знал.

Макс очнулся от толчка.

Перед глазами была кухня — та же самая кухня, тот же стол, — но на этот раз он видел её на своей, привычной высоте, и запах — острый, настоящий запах остывающего кофе — ударил в нос раньше, чем он успел подумать хоть о чём-то ещё. Сердце колотилось где-то в груди, слишком быстро, слишком живо, слишком по-настоящему.

Он поднял руки. Тёплые. Живые. Он ущипнул себя за предплечье. И засмеялся, почувствовав боль.

Напротив, за столом, размеренно жужжа вентилятором, сидел робот — металлический, тёпло-серый, с гладкой, ничего не выражающей панелью вместо лица.

— Форт? — хрипло позвал Макс.

Робот чуть склонил голову.

— Кажется, сработало, — сказал он ровным, вежливым голосом. — Отчёт по всем датчикам в норме.

Макс рассмеялся — по-настоящему, вслух, с тем неровным, спазматическим звуком, который был ему самому за последнюю неделю страшно недоступен, — и обнаружил, что смеётся и плачет почти одновременно, и что тело, оказывается, прекрасно умеет делать это одновременно, чего он раньше как-то не замечал.

— С возвращением, — сказал он.

— С возвращением, — эхом откликнулся Форт.