Избранник Богов | Chosen of the Gods (джен)

Истар славился величественными городами. На севере, помимо Стольного города, раскинулся Картэй с многоярусными садами и разноцветными крышами. В устье реки Гатер высились минареты Тукури, а окна домов там закрывали узорные решётки. Каутилья, Бронзовый город, гордилась огромными купальнями, окутанными паром. Восточный Латтакай — протяжёнными причалами и улицей Белых Арок. И ещё добрый десяток городов затмевал своей красотой даже такие жемчужины запада, как Палантас и Кзак-Царот.

В пограничных землях лишь один город заслуживал особого внимания — Говинна. Небольшая, тесно застроенная, она занимала два соседних холма, каждый из которых опоясывала гранитная стена. Через разделявшее их ущелье перекинулись арочные мосты. Далеко внизу пенилась река Эдесса.

Внутри город напоминал лабиринт. Оштукатуренные каменные дома так нависали над узкими переулками, что кое-где почти соприкасались. Изредка теснота расступалась, открывая просторную площадь с фонтаном или статуей посередине. Вдоль края ущелья тянулись рынки. К бурной реке вели длинные лестницы, а грузы спускали и поднимали на огромных лебёдках.

Серая Говинна, где почти не росли деревья, а многие крыши покрывали каменные плитки, всё же не была невзрачной. С такими храмами это было невозможно.

Их насчитывалось больше двадцати, и все они высоко поднимались над городской застройкой. Жители пограничья строили их скорее на соламнийский, чем на истарский лад: остроконечные крыши вместо куполов, горгульи в виде драконов вместо изящных шпилей, позеленевшая медь там, где могли бы сиять золото и серебро. Массивные, с крепкими стенами, эти храмы легко было принять за крепости, если бы не цветные стёкла окон и священные треугольники над дверями.

Посреди западной половины города, на самой вершине холма, стоял величайший из них — Пантеон. Лишь немногие храмы Истара не показались бы крошечными рядом с Великим Храмом, и Пантеон был одним из них. Но сходство на этом заканчивалось: вместо арок и просторных залов здесь были острые углы и тёмные переходы.

Наверху самой высокой башни, в покоях, увешанных гобеленами, жил Почтенный Сын Дуринен — Малый Император.

Титул не имел ничего общего с его ростом. Дуринен был великаном ростом за два метра, сложением напоминавшим огра. Малым Императором называли и его предшественника, и тех, кто занимал этот пост раньше. Титул передавался уже около восьмидесяти лет, со времён Троседила.

В 842 году правивший тогда Король-Жрец Васари Лев внезапно умер во сне, не оставив наследника. Началась смута. В борьбу за престол вступили два высших жреца. Один из них, Эвестел, принял имя Васари II и провозгласил себя правителем в Стольном городе. Другой, Прадиан, бежал с приверженцами в пограничье и основал в Говинне собственную церковь, отказавшуюся подчиняться сопернику.

Среди этих волнений исчезла Мицерам — усыпанная рубинами корона Королей-Жрецов. Учёные спорили о её судьбе. Одни утверждали, что корону украл Прадиан. Другие — что призрак умершего Короля-Жреца унёс её на север и бросил в море. Третьи верили, что за ней явился сам Паладайн в облике Платинового Дракона и улетел, зажав её в когтях. По этому преданию, бог хранил корону в своём царстве за звёздами и должен был вернуть её на Кринн, когда нужда в ней станет особенно велика.

Вместо пропавшей священной реликвии Прадиан возложил на голову изумрудную диадему, а Васари — обруч с топазами. Так началась Война Двух Престолов. Позже к ним прибавился третий: в пустынном Лосаркуме объявился Ардосеан IV в сапфировой тиаре.

В Говинне Прадиан заручился поддержкой влиятельных жрецов и вельмож и повелел возвести Пантеон. Учёные сходились в том, что из трёх враждовавших Королей-Жрецов он был самым могущественным — грозным и яростным, но вместе с тем глубоко благочестивым. Даже столетие спустя люди с горечью говорили: сложись судьба иначе, войну выиграл бы он.

Но Прадиан погиб преждевременно — от стрелы в битве Золотых Трав. Его место занял Теороллин III, однако говиннские сторонники так и не оправились от утраты. Когда Троседил подошёл к концу, именно Ардосеан вошёл в Истар и обезглавил Васари на ступенях Великого Храма. Осуждённого и опозоренного Теороллина заточили в Башне Верховного Жреца, далеко в северных горах Соламнии.

С тех пор Короли-Жрецы носили сапфировую тиару. А те, кому доставалась изумрудная диадема, склонялись перед властью востока и именовали себя Малыми Императорами — в память о несбывшемся.

Наступала Ночь Белых Роз. В середине лета верующие чтили память Хумы Драконоборца, величайшего Соламнийского Рыцаря, погибшего тысячу лет назад. С помощью легендарных драконьих копий Хума изгнал из мира Такхизис и её драконьи полчища, заплатив за победу собственной жизнью. С тех пор в эту ночь храмы по всему Ансалону распахивали двери, чтобы люди могли воздать ему почести.

Ворота Пантеона тоже стояли открытыми. По узким переулкам к храму двигались процессии. Люди пели священные гимны и несли изображения Хумы и его копья.

Дуринен стоял у ограждения на вершине башни в серебристых одеждах. На лбу мерцали изумруды. Глядя на город, он теребил косицы длинной чёрной бороды.

Ночь в горах выдалась ясной и прохладной. Ни облаков, ни лун — только звёзды на тёмно-синем небе. Снизу доносилось пение, во тьме горели свечи.

Дуринен нахмурился и скрестил руки на могучей груди.

Нет, всё это ему не нравилось.

Ночное спокойствие тревожило. Уже несколько недель ничего не было слышно о разбойниках, причинявших столько бед на юге. Большинство радовалось затишью, но патриарху от него становилось лишь беспокойнее.

Народ по-прежнему голодал. Лонгосай разорял провинцию. Дуринен сочувствовал людям, особенно теперь, когда чума добралась и до Говинны, но помочь не мог. Запасы продовольствия иссякли. Лекарства от Ползучей Хвори не существовало.

От Стольного города помощи тоже не было. После болезни Симеона Курнос стал ещё суровее к пограничью. К счастью, слухи о выступлении императорской армии оказались ложными. Но если разбойники снова дадут о себе знать, всё изменится.

А они дадут — в этом Дуринен не сомневался.

И разве для нападения найдутся место и время лучше, чем здесь и сейчас, когда двери Пантеона распахнуты настежь?

Он вызвал начальника стражи, немолодого человека в начищенных чешуйчатых доспехах, и поделился опасениями. Тот терпеливо выслушал его, поглаживая ладонью бритую голову.

— Могу приказать закрыть городские ворота. И пошлю на дороги больше людей. Если кто-нибудь двинется к городу, мы узнаем.

— Так и сделайте, — ответил Малый Император. — И поторопитесь. Когда закончите, доложите мне.

Коротко кивнув, начальник стражи спустился по лестнице в Пантеон. Дуринен вновь посмотрел на город. Под темнеющим небом по улицам текли реки крошечных огней.

Стены Говинны ещё никто не брал. Даже в конце Троседила. Стоит закрыть ворота — и разбойники не проникнут внутрь.

Он покачал головой и опёрся на железные перила.

Почему же эта простая истина совсем его не успокаивала?

* * *

Ответ был прост: разбойники уже несколько дней находились в городе.

Собрались они в лесистой лощине близ Абрери — городка немногим больше Люсиэля, почти опустевшего из-за чумы. На призыв откликнулась дюжина отрядов, каждый примерно такой же численности, как отряд Таварре. Их предводители присягнули местному лорду Оссириану, крепкому седобородому мужчине. Взобравшись на замшелый валун, он изложил собравшемуся сброду свой план.

Близилась Ночь Белых Роз. В Говинну стекались паломники, желавшие присутствовать на службе в Пантеоне. Штурмовать город с пятью сотнями человек было бы безумием. Оссириан решил взять его внезапным ударом.

Поэтому разбойники двинулись на север не общим войском и даже не привычными отрядами. Они разбились на маленькие группы, не больше шести человек в каждой. Выдавая себя за паломников, мазали щёки сажей в память о драконьем пламени, которому Хума противостоял в последнем бою.

Первые вошли в Говинну за три дня до священной ночи. Остальные прибывали следом, по нескольку человек каждый час.

К вечеру, когда приказ начальника стражи дошёл до привратников, было уже поздно. Тяжёлые ворота с грохотом закрылись, оставив Оссириана и его людей внутри.

Каждая группа знала свою задачу. Одни ждали в условленных местах, готовясь отвлечь городскую стражу. Другие, в том числе Оссириан и остальные предводители, прошли в Пантеон вместе с паломниками. Проскользнув мимо охраны в толпе верующих, они заняли места в храме и ждали сигнала. Третьи затаились на перекрёстках и в тихих дворах, следя за происходящим.

Катан попал в число последних и был этим крайне недоволен.

Сидя на корточках у выхода из переулка, он ёрзал и поглядывал на пустую площадь. То натягивал капюшон пониже, то дёргал рукава. Уже в третий раз за минуту рука скользнула под плащ к рукояти меча.

Эмбрик Острошпор, прятавшийся рядом в тени, фыркнул.

— Ты бы ещё больше суетился, — пробормотал он. — А то вдруг какой стражник тебя не заметит. Разве что попадётся слепой да ещё безмозглый.

— Какой стражник? — огрызнулся Катан и махнул рукой в сторону площади.

Она опустела задолго до заката. Их вообще поставили не на той стороне города: здесь, на восточном холме, вдали от храмов, ничего не происходило. Когда начнётся нападение, всё интересное будет за рекой.

— Сколько часов мы тут сидим? И кого видели? Одну облезлую кошку. Спорю, во всей этой половине города ни одного стражника нет.

Он сердито мотнул головой.

— Всё пропустим.

— Меня устраивает, — ответил Эмбрик, пожав плечами. — Если обойдётся без меча, только рад буду.

Катан стиснул зубы. Оставил сестру в Люсиэле, проделал такой путь, ночами учился владеть мечом — ради чего? Чтобы торчать в переулке, пока другие сражаются?

От досады хотелось сплюнуть.

Надо уходить. Пусть Эмбрик остаётся. Если потороплюсь, ещё успею к Пантеону, к Таварре и остальным…

Но едва он поднялся, как ночную тишину прорезал звук. Из храмов за рекой донёсся хор долгих низких нот: жрецы трубили в изогнутые драконьи рога.

Так по обычаю созывали верующих на службу в честь Хумы. И этот же звук был условленным сигналом, которого ждали разбойники по всему городу.

Катан выругался.

Опоздал. Нападение началось.

* * *

Беспорядки, однако, вспыхнули именно на восточном холме — всего в нескольких кварталах от Катана и Эмбрика.

Пока ещё звучали рога, разбойники топорами разнесли двери одной из крупнейших виноделен города, а затем принялись рубить огромные бочки. По земле потекло говиннское красное вино. Почти одновременно другая группа подожгла ткацкую мастерскую за рекой.

Вдоль ущелья люди с ножами перебегали от одной лебёдки к другой, перерезая канаты грузовых подъёмников. Корзины и деревянные площадки сыпались вниз, как яблоки по осени: одни с плеском уходили в Эдессу, другие разбивали лодки и причалы.

На севере трое разбойников, здоровенных как горы, обрушили тяжёлые молоты на одну из прекраснейших достопримечательностей Говинны — фонтан Падающих Звёзд. Не прошло и минуты, как он превратился в груду обломков.

Немногие настоящие паломники, ещё остававшиеся на улицах, в панике бежали по переулкам и звали на помощь.

Стража повела себя именно так, как рассчитывал Оссириан. Внезапные нападения в разных концах города привели её в полное замешательство. Люди разбегались кто куда, пытаясь поспеть повсюду сразу, и отряды дробились на всё более мелкие группы.

Но разбойники не собирались вступать с ними в открытый бой. Они отступали, заманивая преследователей в переулки, где уже ждали сообщники с мечами и арбалетами.

Большинство стражников сдавалось. Рыцари и даже Скатасы, возможно, продолжили бы бой против численно превосходящего противника. Но дозорные Говинны ценили жизнь куда выше чести. Застигнутые врасплох, они бросали оружие.

В Пантеоне всё произошло не менее быстро.

Едва прозвучал призыв к молитве, Оссириан, стоявший на коленях среди верующих, поднялся и поднёс к губам собственный рог — бараний. На его резкий зов вскочили больше пятидесяти человек. Плащи полетели на пол, блеснули мечи.

Большинство разбойников заранее устроилось рядом с храмовой охраной. Стражники не успели опомниться, как к их горлам приставили клинки. Кое-где завязались короткие схватки. Погибли двое охранников и один разбойник, но в целом крови пролилось мало.

Преимущество было на стороне Оссириана. Он, однако, понимал, что долго так не продлится. Стража растерялась, но вскоре уцелевшие соберутся и попытаются отбить храм.

Он повернулся к Таварре и другим предводителям:

— Запереть двери! Найти Дуринена! Пятьсот императорских соколов тому, кто приведёт ко мне Малого Императора!

Разбойники бросились выполнять приказ. Одни устремились к алтарной части храма и принялись заваливать двери скамьями, чашами для омовений и всем, что попадалось под руку. Остальные разбрелись по Пантеону.

Жрецы бежали от них, шлёпая сандалиями, или жались к стенам, моля о пощаде. Нападавшие обыскивали комнаты для облачения и приёмные, помещения писцов и залы для уединённых молитв. Запертые двери выламывали.

Оссириан сам повёл людей вверх по лестнице Башни Патриарха. Расталкивая жрецов, он искал глазами огромную бородатую фигуру Дуринена — такого ни с кем не спутаешь.

Слуги Малого Императора забаррикадировали покои наверху башни, но деревянные двери недолго продержались под ударами топоров. На дорогие ковры посыпались щепки.

Оссириан с людьми ворвался внутрь. Оттеснив дрожащих послушников, разбойники обыскали кабинет патриарха, спальню, сокровенную молельню, где при свечах поблёскивал личный золотой алтарь.

Дуринена нигде не было.

— Проклятье! — взревел Оссириан.

Лицо под седой бородой побагровело. Он схватил Таварре за руку и притянул к себе.

— Где-то же он должен быть!

Барон покачал головой.

— Здесь его нет. Мы всё обыскали.

Оссириан грязно выругался и ударил мечом по алтарю. Во все стороны брызнул свечной воск.

Они упустили его.

Малый Император сбежал.

* * *

В тихом дворе неподалёку от западного берега Эдессы, среди кустов с жёлтыми цветами, стояла бронзовая статуя вздыбленного коня. Когда-то на нём восседал Теороллин, но по приказу церкви фигуру всадника давно сняли и переплавили.

Жители Говинны считали это место несчастливым и редко сюда заглядывали. Лишь изредка забегали дети, чтобы по очереди взобраться на коня лже-Короля-Жреца.

Поэтому в ту ночь никто не услышал тихого треска внутри статуи и не увидел, как воздух вокруг неё задрожал, словно в летний зной.

На миг поверхность постамента пошла рябью. Чары рассеялись, часть постамента дрогнула и исчезла, открыв тёмный проход.

Из него высунулась бритая голова. Человек огляделся, кивнул и выбрался наружу с мечом в руке. Начальник стражи ещё раз внимательно осмотрел двор, затем повернулся к статуе и негромко позвал спутника.

Дуринен вылез следом и нахмурился, услышав далёкий шум схваток.

Он был в ярости. На разбойников, посмевших напасть на Пантеон. На стражу, допустившую это. На самого себя — за то, что не разгадал замысел врага.

Утешало лишь одно: Оссириана с его головорезами удалось обвести вокруг пальца. Они и сейчас наверняка рыщут по храму. Напрасно.

Дуринен хищно улыбнулся.

Разбойники действовали слаженно, этого не отнять. Дуринен читал «Искусство войны» Руданио и умел распознать хорошую тактику. Но в одном враги просчитались: решили, что знают о Пантеоне всё.

Впрочем, их можно было понять. Возглавлявшие мятеж лорды провели в храме немало времени. Однако кое-какие тайны оставались скрыты даже от них.

Важнейшая из этих тайн скрывалась в погребе под трапезной и выглядела как старая винная бочка. Сама бочка, как и стенка постамента, была иллюзией. На самом деле там находился вход в подземный тоннель, проложенный под городскими улицами.

И пока Оссириан бранился в Башне Патриарха, Малый Император оглянулся на Пантеон и довольно усмехнулся.

— Нам бы за реку, Ваше Преосвященство, — предложил начальник стражи. — Там поспокойнее.

Дуринен подумал и кивнул. Если добраться до восточных ворот и выбраться из города, можно найти безопасное убежище и дождаться, пока стража вернёт Говинну под свой контроль.

— Тогда ведите.

Начальник стражи пошёл первым. Бритая голова поблёскивала в темноте. Он осторожно перебирался из переулка в переулок, всякий раз проверяя, свободен ли путь.

Наконец они вышли к узкому арочному мосту через Эдессу, вдоль которого росли грушевые деревья. На другом берегу восточный холм казался спокойнее западного, хотя кое-где над крышами ещё поднимался дым.

Поцеловав меч на удачу, начальник стражи пригнулся и быстро пересёк мост. Дуринен поспешил следом. При его росте и весе пригибаться было нелегко, но до противоположного берега они добрались вместе.

На миг укрылись в дверной нише. Убедившись, что их никто не заметил, начальник стражи снова вышел на улицу, и оба заторопились по восточным кварталам Говинны.

* * *

— Вроде стихает, — шепнул Эмбрик, глядя на запад. — Думаешь, получилось?

— Откуда мне знать? — огрызнулся Катан.

Пока над городом разносились крики и звон мечей, он мрачнел всё сильнее. Им по-прежнему не попадалось ни души.

— Да там хоть весь проклятый Пантеон сгореть может, а мы узнаем, только если ветер… Молот и копьё!

Эмбрик вскинул голову и замер.

На противоположной стороне площади из переулка вышли двое. Они остановились у каменного водоёма, переводя дух. Один — бритоголовый воин в добротных чешуйчатых доспехах. Но Катан с Эмбриком едва удостоили его взглядом.

Они смотрели на второго.

Изумрудной диадемы на нём не было, но ошибиться было невозможно. Ещё в Абрери Оссириан подробно описал этого человека: огромный, медвежьего сложения, с длинной бородой, заплетённой в косицы.

— Яйца Бранчалы… — выдохнул Катан.

Эмбрик молча кивнул.

Малый Император склонился над водой, зачерпнул пригоршню и поднёс ко рту. Воин оглядывал площадь.

Катан отступил глубже в тень и вновь взялся за меч. На этот раз рукоять не отпустил.

— Справимся с ними?

Эмбрик пожал плечами и потянулся к оружию.

— Придётся попробовать. Оссириан велел его взять.

— Тогда давай.

Они выждали ещё мгновение и выскочили из укрытия. Мечи со звоном вышли из ножен.

Услышав звон клинков, Дуринен вздрогнул и отшатнулся от водоёма. Завертел головой, ища путь к отступлению. Бритоголовый воин поднял меч и заслонил патриарха собой, встав на пути Катана и Эмбрика.

Их было двое против одного. Но стоило украшенному самоцветами клинку отбить первый размашистый удар Эмбрика, как Катан понял: этот противник им не по силам.

Начальник стражи был опытным бойцом. Даже Таварре пришлось бы с ним нелегко. С двумя почти необученными разбойниками он справлялся без особых усилий.

Воин легко пригнулся под вторым взмахом Эмбрика, шагнул в сторону, развернулся и резким движением отвёл клинок Катана. Звон стали отразился от стен площади. На миг рука юноши онемела.

Продолжая разворот, начальник стражи ударил его ногой в живот. Катан отшатнулся.

Оставшись один, Эмбрик отчаянно защищался и пятился. Воин наступал, плотно сжав губы. Меч сверкал снова и снова.

Эмбрику каким-то чудом удавалось отбивать удары, но с каждым разом всё медленнее. Клинок полоснул по лицу, оставив красную черту. Выступила кровь и потекла по щеке.

Начальник стражи чуть отступил, выжидая удобный миг. Эмбрик стёр кровь тыльной стороной ладони и затравленно оглянулся.

— Катан! Помоги!

Но Катан стоял на одном колене, никак не в силах вдохнуть. Он мог лишь смотреть, как противник возобновляет атаку.

На губах бритоголового появилась хищная улыбка. Он сделал выпад, целясь Эмбрику в пах. Тот торопливо опустил меч, чтобы отбить удар, — и выругался.

Выпад был ложным.

Клинок противника изменил направление, взлетел выше, прорезал одежду и вошёл в плоть.

Всё случилось так быстро, что Катан не сразу понял, что произошло. Лишь когда начальник стражи выдернул окровавленный меч, а Эмбрик осел на колени, стало видно тёмное пятно под его правой рукой.

Эмбрик попытался встать, уже понимая, что ему не спастись.

Меч снова мелькнул. Одним точным движением воин перерезал ему горло.

Из груди Катана вырвался нечленораздельный крик. Друг рухнул, заливая кровью мостовую.

В голове словно вспыхнула звезда ярости.

Забыв о Малом Императоре, Катан бросился на убийцу, бешено размахивая мечом. Под градом ударов бритоголовый отступил на шаг. Но всё же успевал отбиваться, уходил в сторону, кружил…

И вдруг поскользнулся в крови Эмбрика.

Глаза начальника стражи расширились. Он покачнулся и раскинул руки, пытаясь удержать равновесие. Хищная улыбка исчезла.

Обезумевший от горя Катан с криком обрушил меч на противника.

Даже в ярости он помнил уроки. Удар пришёлся самым концом клинка — последними десятью сантиметрами. Сталь врубилась в бритую голову и с тошнотворным хрустом рассекла череп.

Воин моргнул. Глаза закатились. Он рухнул, вырвав меч из руки Катана.

Юноша попятился. Руки тряслись. Каждый короткий вдох отзывался острой болью.

Если не считать Танкреда, Катан ещё никогда не убивал человека. Но тогда он хотел лишь избавить его от мучений.

Катан долго смотрел на два тела, распластавшихся на камнях. Потом отвернулся, и его вырвало.

Всхлипывая и вытирая рот рукавом, он вдруг вспомнил о Малом Императоре.

Резко обернулся, уверенный, что Дуринен давно сбежал.

Но жрец по-прежнему стоял у стены и смотрел на мёртвого начальника стражи, разинув рот. Поднял глаза, встретился взглядом с Катаном — и бросился бежать.

Напрасно.

Ноги у него были длинные, но сам он был тяжёл и неповоротлив. Катан же был молод и быстр. Любой житель пограничья, видевший, как горная кошка одолевает медведя, узнал бы знакомую картину: юноша налетел на могучего патриарха и повалил его на землю.

Катан оказался сверху. Не дав Дуринену опомниться, он ударил его кулаком в бородатое лицо.

Раз. Ещё раз. И ещё.

Под костяшками хрустнул нос, раскрошились зубы, брызнула кровь. Дуринен закричал и попытался подняться, но четвёртый удар пришёлся в щёку. Голова стукнулась о мостовую.

Патриарх сразу затих и обмяк.

Катан долго оставался рядом на коленях, не двигаясь. Наконец наклонился. Лицо у него было серым.

Он перевернул Дуринена на живот, оторвал от дорогого серебристого одеяния длинную полосу ткани и связал запястья так туго, что полоса врезалась в кожу. Затем стянул ноги и поднялся.

Возле убитого начальника стражи задержался лишь затем, чтобы выдернуть свой меч. Бросил на Эмбрика последний мучительный взгляд и побежал к реке искать помощь.

* * *

Лорд Оссириан перевёл взгляд с Катана на Таварре.

— Из твоих?

Барон с гордостью кивнул.

— Да, милорд.

Они стояли в личной приёмной патриарха рядом с главным залом Пантеона. Комната была простой: каменные стены, небольшой серебряный алтарь в углу, тканые полотнища с золотыми нитями и латунные фонари в настенных держателях.

Дуринен сидел на полу в углу. Распухшее лицо было залито кровью. По обе стороны от него стояли разбойники с мечами. Патриарх глядел исподлобья, но двигаться, похоже, пока не собирался.

Оссириан поскрёб затылок. Казалось, он и сам не знал, радоваться тому, что Малого Императора поймали, или досадовать, что сделал это какой-то мальчишка, а не он сам.

Наконец лорд улыбнулся и хлопнул Катана по плечу.

— Благодарю тебя, МарСеврин. Я обещал награду за эту добычу. Ты её получишь.

Катан сглотнул, не отрывая взгляда от сапог. На них была кровь.

Чья?

— Милорд, — пробормотал он, — можно вместо награды попросить об одолжении?

Оссириан поднял брови и посмотрел на Таварре. Тот пожал плечами.

— Что ж, проси. Посмотрим, насколько я готов расщедриться.

— Вообще-то… о двух, милорд.

Катан поспешил продолжить, пока Оссириан не возразил:

— Сегодня погиб мой… мой друг. Я хотел бы, чтобы его похоронили как положено.

— Об этом и просить не нужно. Мы позаботимся, не тревожься. А второе?

Катан глубоко вдохнул и задержал дыхание, собираясь с духом. Он давно готовился произнести эти слова, но от этого легче не стало.

Подняв на Оссириана блестевшие от слёз глаза, он сказал:

— Я хочу домой. У моей сестры Лонгосай. Я думал, что здесь смогу за неё отомстить. Но ошибся. Мне нужно быть рядом с ней.

Оссириан не ответил. Прищурившись, он молча смотрел на Дуринена.

— Катан, — вмешался Таварре, — ты не понимаешь, о чём просишь. Чтобы удержать город, нам нужен каждый человек. Нельзя просто…

— Нет.

Оссириан поднял руку.

— Мальчик может идти. Мне нужны люди на южной дороге — на случай, если регент пошлёт Скатасов. После этой ночи вполне может. Один отряд я выделю. Твой. Это должны быть люди, которым я доверяю.

Таварре нахмурился, встретив его взгляд. Потом кивнул.

— Как скажете.

Оссириан велел увести Дуринена и обратился к остальным лордам. Теперь, когда Малый Император был у них, предстояло решить, как удержать Говинну.

О Катане забыли.

Он вышел из приёмной в главный зал — длинный, сводчатый, с тёмными углами и высокими окнами, сиявшими в лунном свете розовым и лазурным.

До первой каменной скамьи он ещё дошёл. Затем ноги подкосились, и юноша со стоном опустился на сиденье.

Над алтарём на стене высился огромный платиновый треугольник.

Катан смотрел на него и думал о Венте. Об Эмбрике. О человеке, которого сегодня убил.

Потом склонил голову и заплакал.