I confess (джен)

В первое утро после суда отец Бернар спустился к завтраку, развернул «Le Soleil», и Майкл увидел на развороте свою фотографию — человек, который щурится от слишком яркой вспышки и прикрывает глаза рукой. Выглядел этот снимок так, как будто после вскрывшихся на процессе обстоятельств Майклу Логану нестерпимо было смотреть на людей или показывать им свое лицо. То, что в каких-то других обстоятельствах было бы просто крайне неудачным снимком, в этом деле очень сильно смахивало на злой умысел. Отец Логан был практически уверен, что заметка выдержана в соответствующем духе — подробный разбор версий о любовнице и шантаже, оправдание «за недостатком доказательств», финальное несогласие судьи — ну, словом, все, что могло привлечь к приговору максимальное внимание.

Бернар сложил газету и положил ее на соседний стул — как будто не хотел, чтобы она лежала на столе и мозолила глаза Логану.

— Вы слышали, что Святой Отец принимал Маритена в Риме? — спросил он у отца Бенуа. Тот растерянно заморгал, как школьник, которого оторвали от чтения книжки под партой каким-то вопросом. Когда сам по себе вопрос, может быть, и не представляет из себя ничего сложного, но вот мгновенно переключить мысли с Питера Брума, спасающего свою невесту, на более приземленные материи не так-то просто. Майкл запоем читал Хаггарда в начальной школе — потом, в семинарии, настало время более серьезных книг…

Отец Бенуа светские сочинения под столом не читал, но взгляд у него большую часть времени был именно таким — как у ребенка, которого оторвали от какой-то интересной книжки.

— Это, кажется, как-то связано со свитками, которые нашли у Мертвого моря? — неуверенно предположил он.

— Нет, не напрямую. Но во время этой встречи с Маритеном Папа в самом деле много говорил об исторических исследованиях. В Риме явно считают, что археология способна дать историкам церкви больше, чем предания.

— Это зависит от того, что их интересует, — вздохнув, сказал Логан. Ему казалось, что он всем телом — кожей, позвоночным мозгом, даже стенками желудка — ощущает и газету, спрятанную настоятелем на стуле с другой стороны стола, и натянутость этой внезапной и слишком глобальной для завтрака темы. Обычно такого рода разговоры Бенуа с Бернаром вели вечером, за чашкой чая — а за завтраком их пастор имел привычку читать местные газеты и обсуждать напечатанные в них банальности. Но сейчас Логан чувствовал потребность как-то поучаствовать в беседе — в конце концов, Бернар ведь старался исключительно ради него…

Келлер вошел, когда Логан, невольно увлекаясь разговором, развивал достаточно рискованную мысль о том, что исторические исследования или археологические раскопки могут породить — в духовном смысле — только более-менее увлекательную околохристианскую антропологию в духе Фрэзера. Тогда как реальный феномен ранней христианской церкви, в конце концов, сводится к тому, почему Евангелие обладало таким обаянием в глазах уставшего, начавшего тяготиться самим собой античного мира. У этого мира было все — немыслимый для следующих тысячелетий уровень комфорта, великая литература с философией, великое прошлое. И — подспудное, всеобщее ощущение, что это все — никуда не ведет, что мир и человек нуждаются в спасении.

Увидев Келлера, Логан осекся и быстро опустил взгляд, уставившись на блюдце с лежащим на нём бриошем.

— Я подогрел молоко, mon père, — сообщил Келлер, добавляя в чашку настоятеля горячее молоко из ковшика.

— Спасибо, — рассеянно сказал отец Бернар.

Майкл заставил себя на мгновение поднять глаза на Келлера. Они с утра еще не виделись, будет слишком заметно, если он начнет демонстративно игнорировать его присутствие.

— Bonjour, Otto, vous allez bien?.. — спросил он механически, как спрашивают у аптекаря или у булочника, входя в знакомую лавку.

Келлер ответил что-то подобающе банальное, но Майкл его толком не расслышал. Кровь прихлынула к голове, и уши у него как будто заложило. Наверное, ему просто так сильно не хотелось слышать голос Отто Келлера, что он действительно на несколько секунд почти оглох.

Ничего, — сказал себе Майкл. Завтра будет легче. Как и множество неприятных вещей, это просто вопрос привычки. Когда Логану впервые пришлось спать практически на голой земле, у него было такое ощущение, что выспаться в подобном положении немыслимо. Утром он встал усталым, недоспавшим, чувствуя, что стоять или двигаться — менее утомительно, чем «отдыхать» в таких условиях. Через неделю он перестал чувствовать, что кости у него болят и ноют от соприкосновения с жесткой землей, и начал засыпать так же крепко, как если бы лежал на матрасе. Завтра сказать «Bonjour» при встрече с Отто будет проще, чем сегодня, а через неделю он вообще перестанет уделять необходимости обмениваться с Келлером дежурными приветствиями какое-то особое внимание — это станет частью рутины.

Как было бы приятно — _Боже, я же просто человек_ — до конца жизни отворачиваться от Келлера при встрече. Проходить мимо него, словно мимо пустого места, и молчать. Даже мысли об этом приносили темное, болезненное удовлетворение. Он знал, что получил бы удовольствие, изо дня в день показывая Келлеру, что презирает его до глубины души. Майкл ощущал содрогание от таких мыслей. Ему было заповедано прощать своих врагов. Раньше он как-то не задумывался, что под «врагом» подразумевается не просто «человек, который причинил тебе какое-нибудь зло» (простить того, кто причинил тебе какое-нибудь зло, в большинстве случаев не так уж трудно), а «человек, которого ты ненавидишь». Христианская идея о прощении, в конце концов, основывается не на том, что другой человек его заслуживает, а на мысли, что ты сам ничуть не меньше нуждаешься в совершенно не заслуженном прощении. Et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris… Майкл Логан превосходно знал теорию. Практика оказалась несравнимо тяжелее…

Бернар полагал, что Логану необходимо отдохнуть — они с Бенуа вполне могли бы продолжать выполнять приходские обязанности без его участия, пока он не придет в себя. Его коллеги уже приспособились делить обычные обязанности на двоих, пока он был в тюрьме. Но Майкл отказался. Он сказал, что он хотел бы вернуться к обычным службам в церкви немедленно, и его начальник, вероятно, расценил это желание, как проявление излишней требовательности к себе, хотя на самом деле Логану покой и отдых сейчас был совсем не нужен — он просто не знал бы, что с ним делать. В его положении бездействовать и оставаться наедине с собственными мыслями было гораздо тяжелее, чем бежать от этих мыслей в выполнение успокоительных рутинных дел. Реакция Бернара на его «самоотверженность» перекликалась с тем, что Логан видел на суде — о чем бы ни шла речь, люди всегда видят в чужих поступках и словах совсем не то, что есть на самом деле. Что о Логане и о его поступках могли думать люди, приходившие на мессу, он не знал — несколько его бывших прихожан выразили радость по поводу его возвращения в приход, но эти поздравления звучали так неловко, как будто им было некомфортно обсуждать его освобождение. Может, они боялись задеть его чувства, напомнив ему о двусмысленном завершении процесса. А может быть, просто не знали, как теперь следует относиться к Майклу Логану — священнику, который может быть виновен в адюльтере и убийстве.

Кто-то из посетителей прихода Сант-Мари заботливо оставил на скамье выпуск «Le Canada», раскрытый на заметке «Священная неприкосновенность преступления». Автор упоминал скандал с растратой церковных денег в Труа-Ривьер, замятый епископатом, описывал случай с преступно-жестоким обращением с воспитанниками католической школы-интерната, где виновные в откровенно уголовных действиях были избавлены от разбирательства и потихоньку перемещены в другие школы и приходы, и продолжал этот ряд разбором дела Логана. Имя Логана в этой статье было помещено в ряду людей, которые были заведомо виновны. Гарнье, может быть, сказал бы, что Майкл имеет право обвинить газету в диффамации… Логан читал заметку, стоя в пустой церкви, и думал о том, что это тупик. Он не может обеспечить справедливость пострадавшим мальчикам из того католического интерната. Если люди способны сосуществовать с какой-нибудь несправедливостью и говорить себе, что нужно просто заниматься своим делом — то почему эта логика должна переставать работать, если пресловутая несправедливость касается не кого-нибудь другого, а их лично?..

Рене он увидел в пятницу, через три дня после суда — просто столкнулся с ним на улице после того, как посещал больного старика с ultime onction, испытывая абсурдное чувство облегчения от того, что этот его прихожанин в свои восемьдесят шесть существовал в каком-то параллельном, сумеречном мире, в котором не было ни газет, ни новостей, ни судебных процессов. Старик даже не сознавал, что он не видел Логана уже полгода — в его памяти дни и недели давно уже были слиты воедино, и отсутствие знакомого лица из-за судебного процесса ощущалось точно так же, как если бы Логан на пару недель уступил бы кому-нибудь свои обязанности из-за гриппа. Логан задумчиво шел по улице, ослабив шарф (солнце сегодня пригревало особенно жарко) и с чувством той легкой меланхолии, которую у людей вызывает глубокая старость, размышлял о том, доведется ли ему еще когда-нибудь посетить дом этого прихожанина — или же эти derniers sacrements действительно окажутся последними? Своего министранта он заметил первым, потому что Рене шел, не поднимая головы — был слишком занят тем, что пинал какой-то камешек, старательно следя за тем, чтобы тот прокатился какое-то строго определенное и известное только самому Рене количество каменных плит на мостовой. Логан почувствовал, как на его лице помимо воли появляется улыбка. В серьезности, с которой Рене занимался этой одиночной, не способной принести ни видимого результата, ни победы над соперником игрой, и в самом деле было что-то трогательное. Майклу мгновенно вспомнились десятки таких же недоступных пониманию взрослого человека игр, которые он придумывал, когда был в возрасте Рене.

— Bonjour, René! — сказал он вслух.

Тот поднял голову, взглянул на Логана — и быстро, смущенно отвел глаза.

Сердце у Майкла сжалось. До сих пор ему казалось, что за эти месяцы он испытал вполне достаточно, чтобы притерпеться к каким-то неприятным ощущениям. Он ошибался. И тюрьма, и транспаранты, виденные у суда — все это ни шло ни в какое сравнение с тем чувством холода и опускающихся внутренностей, которые он испытывал сейчас.

— Как дела в школе? — чуть-чуть тише спросил он.

— Нормально, — пробормотал Рене. — Я… Мне нужно идти. Я обещал отцу прийти пораньше, — неловко, как будто бы не зная, как отделаться от Логана, выпалил он. И, произнеся эту заведомую ложь (до встречи с ним он явно никуда не торопился) он быстро обогнул Майкла и ушел, забыв свой камешек посреди тротуара.

Логан еще несколько секунд стоял на том же самом месте. Он чувствовал себя оглушенным. Ему хотелось остановить своего бывшего помощника, сказать ему — постой, Рене; давай поговорим. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь себя растерянным. Ты, надо полагать, тоже читал эти газеты. Но я бы хотел понять, что ты на самом деле чувствуешь. Ты злишься, потому что думаешь, что я тебя обманывал? Говорил с тобой о героях вроде Сидни Картона, о честности, о Боге, а сам в это время имел отношения с замужней женщиной?..

Но сейчас попытка поговорить с Рене вполне способна была обернуться для него газетным заголовком «Оправданный священник преследует мальчика из прихода». Даже в глазах самого Рене ни одно его слово, жест или улыбка не будут иметь того же самого значения, что раньше — они все будут восприниматься в контексте той грязи, которая полилась на Майкла Логана после суда. Майкл помедлил, стиснул зубы — и размеренным, словно у автомата, шагом продолжил путь к церкви Сант-Мари.

Латрю был недоволен — судом, газетами, коллегами и прокурором, но прежде всего — самим собой.

Коллеги выражали ему поддержку и сочувствие и норовили утешительно похлопать по плечу.

— Ты сделал все, что было в твоих силах, Клод.

— Присяжные — бараны. От них всегда больше неприятностей, чем пользы.

— Ты действительно хотел добиться, чтобы священника осудили в городе, где каждый второй ходит к мессе? Плюнь и разотри. Это все с самого начала не имело никакого отношения к закону…

Дженкинс положил инспектору на стол свежий выпуск «Le Canada» с обведенным карандашом заголовком про «священную неприкосновенность преступления». И повадился таскать ему кофе, словно Латрю был слишком болен, чтобы дойти до буфета. В первый раз Латрю удивился, но без возражений проглотил версию подчиненного — я покупал кофе себе, и решил захватить заодно и стакан для вас. Такой порыв, в конце концов, можно понять. Неловко было бы сидеть и хлюпать кофе перед человеком, у которого своего кофе нет. На второй раз Латрю демонстративно поморщился. На третий — грубо сказал: «Прекратите, Дженкинс! Вы не моя секретарша, чтобы приносить мне кофе по утрам!».

Дженкинс не был подхалимом. Он просто старался выразить Латрю свое сочувствие. В стиле — вы молодец. Вы все сделали правильно. Правительство и церковь всегда будут покрывать своих, но я вами горжусь. Мы все вами гордимся.

Идиотство.

Вильнев позвонил ему на следующее утро после судебного заседания. Голос у прокурора был бодрым, чуть-чуть вальяжным — голос человека, который встал на час или все полтора позже Латрю, не торопясь побрился и теперь спокойно наслаждается утренней чашкой кофе.

— Я хочу, чтобы вы знали, Клод — я высоко ценю вашу работу в этом деле, — сказал он тоном человека, который настолько сросся с важностью собственной должности, что искренне считает, что Латрю бы завтрак в горло не полез без его одобрения. — Материалов, которые вы собрали, было более чем достаточно для обвинительного заключения. Но вы же знаете — присяжные тоже люди… У них есть свои предубеждения, страхи, симпатии. Вердикт суда присяжных — всегда лотерея. У вас нет причин считать, что вы кого-то подвели.

Вильнев сказал «кого-то», но под этим подразумевалось — вы не подвели _меня_.

А это было совершенно не одно и то же…

— Спасибо, месье Вильнев, — мрачно сказал Латрю, раскуривая первую за утро сигарету.

— Заявление судьи говорит само за себя, — продолжал прокурор. — Вы знаете — мы с Барти не друзья. Но он определенно — человек с огромным опытом, и его мнение чего-то стоит. Поймите меня правильно — я не поддерживаю нарушения судебной процедуры. Если сегодня кто-то по личному побуждению начнет давать газетчикам и любителям надписей на картонках повод думать, что они могут влиять на суд, завтра _нам всем_ придется танцевать для них чечетку. Но все же, положа руку на сердце — Барти сказал именно то, что думали все разумные люди в зале…

Латрю невнятно промычал нечто, что могло сойти за выражение согласия и благодарности.

Все разумные люди в зале!.. Мнение Латрю о человеческой разумности в принципе было исключительно циничным. Но та железобетонная уверенность в своей разумности и здравомыслии, которую люди обычно проявляли в моменты особенно драматической глупости — это все же была особая статья.

На самого Латрю суд произвел на редкость тягостное впечатление. С его точки зрения — это было что угодно, только не свидетельство их «добросовестной работы», о котором говорил Вильнев!

Единственной частью его версии, в которую Клод верил до сих пор, была история любовной связи между миссис Барфилд и священником. Но остальное — остальное просто не выдерживало никакой критики…

Взять хотя бы историю со взломом, к которой вполне законно прицепился на суде защитник Логана. Или сутану в сундуке. Или то мученическое выражение лица, с которым Логан на первом допросе сказал свое «не могу»…

Латрю положил трубку и почти с ненавистью посмотрел на блестевший черным лаком телефонный аппарат. Того и гляди, еще кто-нибудь решит позвонить, чтобы выразить ему свою солидарность и поддержку. Или же газетчики решат, что самым лучшим дополнением для какой-нибудь новой статьи о вчерашнем приговоре могло бы стать интервью с инспектором, который на протяжении всей подготовки этого процесса отбивался от попыток Церкви помешать его работе.

Латрю потер глаза, в которые как будто бы насыпали песка. Спал он сегодня из рук вон плохо. Сейчас его внимания требовала куча дел — никакой полицейский, а тем более инспектор, не может позволить себе роскошь полностью сосредоточиться на одном преступлении, а уж тем более — подолгу «застревать» на деле, которое в глазах большинства людей (в отличие от самого Латрю) было уже завершено. Но дело Логана — это было такое жирное пятно на его взгляде на себя, как профессионала, что просто переключиться на что-то другое было почти невозможно. Латрю чувствовал себя хирургом, который только что по ошибке ампутировал кому-нибудь здоровую конечность. И теперь — сразу же после этого — должен снова взять инструменты, встать к столу, и резать человеческое тело с полной убежденностью, что он приносит людям пользу, а не вред.

С тех пор, как появились паззлы, реконструкцию картины преступления традиционно сравнивали с собиранием картинки из деталек. Но это было неверно. Реконструкция картины преступления больше напоминала ситуацию со старым паззлом, в котором большая часть деталек потерялась, а оставшиеся могут быть соединены в разных комбинациях. А потом из этих возможных комбинаций следовало выбрать какую-нибудь одну — по сути, абсолютно наобум. Поскольку для того, чтобы понять, какая из них была правильной, нужно было иметь недостающие детали, которые нельзя ни отыскать, ни заменить.

Ну например: подбросить в сундук отца Логана сутану мог бы только человек, который был одновременно в курсе интереса следствия к Майклу Логану, и имел физический доступ в его комнату.

Версия первая — _Рут Барфилд_. Имея с ней дело на допросах, Латрю убедился в том, что миссис Барфилд принадлежала к категории женщин, способных на неожиданные, выходящие за рамки заурядной логики поступки. Выражаясь грубым языком, Рут Барфилд была невротичкой — женщиной, которая не чувствует себя счастливой, которая явно (это читалось во всех деталях, от ее одежды с макияжем до манеры поднимать глаза на собеседника, садиться или закуривать сигарету) ищет мужского внимания, которая могла нуждаться в острых ощущениях. Женщина, которая среди всех возможных кандидатов выбирает в любовники католического священника. Делает от него аборт, страдает от кровотечений и депрессии — но, едва почувствовав угрозу со стороны своей горничной, делает две вещи — сначала встает и красится, а потом увольняет женщину, которая проработала на нее два года и которая, в конце концов, просто хотела проявить сочувствие — но заставила миссис Барфилд почувствовать себя уязвимой. И вот — женщина вроде Рут Барфилд становится жертвой шантажа. Ее любовник к силовым решениям не склонен — он, в конце концов, священник, а не гангстер, хотя с точки зрения пикантности Рут Барфилд вполне могла выбрать хоть священника, хоть гангстера — оба варианта в равной степени запретны, эпатажны и приятно экзотичны.

В такой ситуации Рут Барфилд вполне могла бы взять дело в свои руки.

Сутана, надетая ради визита к шантажисту — это был бы действительно странный поступок для Майкла Логана, зато очень логичный для его любовницы. Во-первых, женщине сутана позволяет быстро, прямо на ходу изменить облик, чтобы сбить свидетелей со следа. Если надеть сверху легкое осеннее пальто — все увидят женщину в темном платье. Если его снять — люди запомнят, что видели на улице молодого католического священника. Присматриваться к лицу никто не будет — во-первых, уже темно, а во-вторых — люди не пялятся в лицо священникам, это невежливо.

Рут Барфилд не станет звонить в дверь Вийета — она пришла его убивать; она рассчитывает, что он уже спит; она хочет застать его врасплох. Рут Барфилд не станет пытаться взламывать замок собственноручно. Женщины отлично знают, что их женственность дает им шанс использовать любого подвернувшегося под руку мужчину, чтобы он сделал вместо них всю черную работу. Дверь Вийета, если верить заключениям экспертов, была вскрыта либо грубой металлической отмычкой, либо вообще гвоздем. Рут Барфилд находит человека, обладающего соответствующими навыками — токаря, слесаря, заводского работягу, — звонит ему в дверь и хлопает накрашенными ресницами: муж в отъезде, горничная уже ушла домой, а я, как дура, вышла без ключей… Тут близко, на соседней улице. Пожалуйста, месье! Я заплачу!

Представить, что такая наглость — спокойно идти с ним по улице, болтать всякую чушь и извиняться за доставленное беспокойство — может быть прелюдией к убийству или ограблению, токарь не может. Да и не вяжется мысль о преступлении с помадой, тушью и всем обликом Рут Барфилд. Мужчины вообще склонны считать подобных женщин совершенно безобидными…

То, что пресловутый токарь ее видел и попытается худо-бедно описать, авантюристку и неврастеничку вроде Рут не беспокоит. С ее точки зрения, полиции ничего не известно о шантаже — так что в самом худшем случае детективы будут искать просто «какую-то женщину». Никакой связи между миссис Барфилд и Вийетом, с точки зрения преступницы, не существует, следовательно, ее никто не заподозрит. Но еще вернее — узнав об убийстве, помогавший ей взламывать дверь мужчина просто не пойдет в полицию. Ведь он, в конечном счете — соучастник преступления.

Это бы объясняло первую из странностей этого дела — взломанный замок обычно говорит об ограблении, и большинство людей, которые умеют взламывать замки (будь это воры или просто работяги) вряд ли устояли бы перед бумажником в кармане адвоката. Так что вполне можно допустить, что пресловутый взломщик в дом даже не заходил.

Что Рут намеревалась сделать, найдя шантажиста в его спальне — это Латрю было неизвестно. Перерезанное бритвой горло, пистолет, шприц с ядом? Несомненно, что-нибудь такое, что не оставляет жертве шансов на борьбу — психологически женщина вроде Рут вполне способна убивать, но физически — шансов у нее гораздо меньше, чем у крепкого мужчины. Однако жертва не спит. Столкнувшись с ним в его гостиной, миссис Барфилд в панике хватается за пресс-папье — и вуаля. Адвокат мертв. Девочки видят миссис Барфил со спины на улице, и говорят о «католическом священнике среднего роста». Следствие ищет мужчину — исключительно мужчину. Чего миссис Барфилд, судя по всему, и добивалась.

Был еще один момент, который за все время следствия упорно ускользал от их внимания. Удары, прикончившие Вийета, были нанесены не со спины.

Вийет видел убийцу.

Вийет видел человека, проникшего к нему в дом, хотя он его туда не впускал — но он не попытался убежать и не позвал на помощь. Никто из соседей не слышал никакого подозрительного шума или криков.

Вийет _просто не считал, что он в опасности_. Если бы в десять вечера в его дом проник мужчина — Вийет бы позвал на помощь или попытался спастись бегством. Женщину — он бы не посчитал угрозой для себя.

Или другая странность этого процесса, которую высмеял сам подсудимый — хотя Логану в эту минуту было, надо думать, не до смеха… — спрятанная в сундуке сутана. Поступок истеричный, мстительный, как нельзя лучше подходящий к версии о брошенной любовнице. Скажем, Рут Барфилд в ночь после убийства намекает Логану на то, что им больше не следует бояться шантажиста. Странное поведение преподобного отца при встрече с Отто Келлером — реакция на то, что его обнаружили, когда он возвращался после встречи со своей любовницей. Он признает факт встречи, потому что его обличили. Он напуган главным образом интерпретацией — неправда, я не был ни выбит из колеи, ни потрясен… Утром отец Логан слышит, как при нем упоминают имя Вийета — и что-то у него в голове встает на свое место. Он бросается к дому Вийета, видит оцепление и труп — и вот _тогда_ земля действительно уходит у Логана из-под ног, потому что он понимает, что произошло. Он разрывает связь с Рут Барфилд. С ее точки зрения — это предательство. Я ради тебя (такая женщина сказала бы — «ради нашей любви») перенесла аборт, а после этого решилась на убийство. А ты решил показать свое презрение ко мне и отказался от меня? Так вот тебе!..

Логан, конечно, был дурным священником. Но его ведь судили не за то, что Логан был плохим католиком, или погряз во лжи и вел двойную жизнь, или связался не с той женщиной. Его судили за убийство. А убийства Логан, судя по всему, не совершал…

Но, как и в случае с его первоначальной версией (Логан — убийца), количество потерявшихся деталей паззла превращала комбинацию улик и фактов в одну версию среди возможных.

Кроме Рут, был еще Отто Келлер. Технически — Келлер мог взломать замок. Ему бы не потребовалась чья-то помощь — на суде он сам сказал, что Марта попросила его осмотреть этот замок, когда тот начал заедать. Келлеру, как и Рут, было известно, что Латрю подозревает Логана. Келлер имел доступ в комнату Логана — он жил с ним в одном доме. Версия о Келлере выглядела более слабой, чем версия с миссис Барфилд — если Келлер взламывал входную дверь, чтобы ограбить адвоката, то почему он не взял даже тех денег, которые находились прямо на убитом? Зачем публично рассказал о том, как он чинил этот замок (а значит, мог его взломать)? Для блефа — это слишком нагло. К тому же, такая версия никак не объясняла, почему Логан с утра помчался к дому жертвы и, столкнувшись там с полицией, понес неубедительную околесицу о якобы назначенной ему Вийетом встрече. Кроме того, оставался принцип, который Латрю всегда старался вдалбливать в головы своим подчиненным — не плодить лишних сущностей без надобности. Есть шантаж (возможный мотив для убийства). Есть — убийство без признаков ограбления. Считать, что убийство Вийета просто по случайности совпало с шантажом — это было бы дополнительным и абсолютно произвольным допущением.

Третья возможность, наиболее бесперспективная в смысле возможностей ее расследовать — это идея, что Вийет с его стремлением использовать чужие тайны для борьбы с людьми, которые ему чем-то мешали — как мешал Логан с его письмом в газету — мог в итоге встать поперек горла кому-то еще помимо Логана. Манера реагирования людей на внешние проблемы редко сводится к каким-то одиночным, изолированным от их прочих ценностей и принципов поступкам. Это то, что называется «паттерном поведения». Серийные убийцы каждый раз воспроизводят один и тот же сценарий нападения на своих жертв. Человек, который однажды выразил готовность шантажировать того, кто его раздражал, скорее всего, готов будет шантажировать кого угодно. Логан — не единственный священник, чье благополучие полностью строится на том, что людям неизвестно о какой-то части его жизни. Католическая церковь — это прачечная, в которой хранятся груды грязного белья. Логан вполне мог все это время защищать и выгораживать кого-то из своих коллег, случайно оказавшегося в том же положении, что и он сам. В таких вещах вопросы личной дружбы, профессиональной солидарности и круговой поруки сливаются до полной неразличимости.

Но, о какой бы из трех версий ни шла речь, Латрю видел перед собой глухую стену. Чтобы дать какой-то ход сложившимся у него подозрениям и снова запустить машину правосудия, нужно было сотрудничество отца Логана.

Логан сотрудничать не будет — он доказал это с устрашающей наглядностью. Желание Латрю исправить совершенную ошибку для Логана ничего не значит — ему терять уже нечего. К тому же, Логан вправе смотреть на Латрю, как на врага. Латрю в этой истории и в самом деле вел себя не так, как ему полагалось — не как следователь, который стремится установить истину, а как человек, который хочет доказать виновность Логана. Сейчас, наедине с самим собой, Латрю вынужден был признать, что он в этой истории дошел до нарушения базовых принципов своей работы. Когда он давил на Логана, чтобы заставить его ощутить, как следствие все ближе подбирается к нему — ему хотелось, чтобы у Майкла Логана, которого Латрю тогда считал убийцей, сдали нервы, и он пустился в бега. Инспектор думал о присяжных. В тот момент Латрю не мог рассчитывать на то, что они обнаружат в сундуке подозреваемого сутану с пятнами крови. Ему нужно было что-то, что заставит других людей увидеть виновность Логана так же ясно, как видел ее он сам. Ему хотелось, чтобы Логан не выдержал и побежал, поскольку Латрю знал, какое сногсшибательное впечатление бегство подозреваемого производит на присяжных. Сам Латрю понимал, что эта логика была порочной — невиновный точно так же может испугаться виселицы, как убийца. Но он знал так же и то, что в сознании большинства людей крепко сидит уверенность, что невиновный человек бежать не станет. Каждый думает — если бы кто-нибудь сказал, что я убийца, я бы никуда не побежал! Я бы стоял, прямой и гордый, и отрицал эти обвинения перед всем миром.

И Логан стоял.

Логан стоял гораздо тверже, чем кто-нибудь из людей, когда-либо встречавшихся Латрю за его жизнь.

Глядя на то, как тот держится на процессе, Латрю мрачно думал, что, имея дело с Логаном, он ошибался с самого начала. Он не психопат — он мазохист. (Et, d’ailleurs, какой еще мужчина, кроме мазохиста, мог выбрать в любовницы Рут Барфилд?..).

С точки зрения формальностей — дело все еще оставалось нераскрытым. На деле — после звонка Вильнева было совершенно ясно, что в глазах его коллег (как и в глазах общественности, репортеров и «всех здравомыслящих людей») это убийство было должным образом расследовано, а его виновник установлен — даже если и не осужден.

Дверь, ведущая к истине, закрылась. Латрю навсегда остался с этой стороны.

На второй день после суда к воротам церкви приклеили карикатуру из «La Tribune ouvrière» — Логан с пресс-папье над мертвым телом с лужей крови, над ним — толпа присяжных в виде пухлых херувимов, держащих растяжку «Не виновен», а над ними — дергающий их за ниточки толстый священник в епископском облачении. Карикатуру прилепили к полированному дереву комком жвачки. Надо думать, какой-то рабочий на рассвете шел мимо прихода к ранней смене на заводе, вытащил из-за щеки жвачку, прилепил карикатуру, рассчитывая на пришедших к ранней мессе прихожан, и пошел дальше, радуясь тому, что он хоть что-то сделал для восстановления справедливости. Зря радовался — Отто не спалось, так что оставленную на воротах вырезку с карикатурой он увидел раньше прихожан из Сант-Мари. Он отлепил картинку, скомкал мягкую газетную бумагу и сунул бумажный катышек в карман, прежде чем кто-нибудь еще увидел это «красноречивое» послание. Однако неприятное чувство угрозы и агрессии осталось. На следующий день он целенаправленно вышел с утра пораньше, чтобы осмотреть ворота и внешнюю стену церкви на предмет других посланий. Ничего не обнаружив, он несколько успокоился — и очень зря.

На следующий день раннюю мессу служил не Логан, а Бенуа. Явившись к завтраку, он выглядел одновременно выбитым из колеи и зажатым, как будто не знал, как заговорить о беспокоивших его вещах. Избегая смотреть на Логана с Бернаром, он неловко обратился к Отто — «Месье Келлер, вы не могли бы посмотреть на стену нашей церкви? Ее испачкал какой-то хулиган». Отто похолодел и вышел из столовой, бросив тост, который он в этот момент намазывал вареньем для отца Бернара («нет, mon père, давайте уж лучше я сам»; недоставало только, чтобы Альме пришлось стирать скатерть после того, как Бернар в очередной раз заляпает ее клубничным джемом).

Стену церкви украшала большая, кривая надпись ASSASIN — с орфографической ошибкой, без второго S в конце. Отто почувствовал, что сердце у него колотится, словно у человека, ожидающего нападения. Эта надпись — «убийца» — относилась вовсе не к нему. Бывший здесь ночью человек, скорее всего, даже не знал о его существовании. Но Отто все равно чувствовал себя так, как будто его ударили кулаком в лицо. На витрине магазина, принадлежавшего отцу Отто, тоже как-то ночью появилась надпись — только не углем, а белой краской. «Saujude» — «еврейская свинья».

Келлер до хруста стиснул зубы и направился к чуланчику, в котором он держал ведро и тряпку. «Им что, делать больше нечего?!» — думал он с яростью.

Логан с Бернаром появились в тот момент, когда Келлер тер тряпкой нарисованные углем буквы, приходя в отчаяние от того, что надпись не смывалась, а только размазывалась, оставляя грязный и, что еще хуже, вполне читаемый след.

— Это неслыханно, — сказал Бернар глухим от гнева голосом, нисколько не похожим на его обычное кудахтанье. — Я позвоню в полицию. Пускай займутся этими вандалами.

— Не стоит, — мертвым голосом ответил Логан. — Формально надпись углем — это не вандализм.

— На стене церкви!!

— На любой стене. Потом — посмотрите на эти буквы… Может быть, эти вандалы — просто дети, которых за эту глупость исключат из школы или исколотят дома…

— И правильно сделают, — сказал отец Бернар сердито. — Если бы мой сын шатался по ночам и писал гадости на стене церкви — я бы его выдрал. Для его же пользы.

Логан грустно усмехнулся.

— Вспоминаете Притчи Соломона, mon père?.. Боюсь, что все как раз наоборот — если бы детей меньше били дома, они бы не чувствовали побуждения шататься по ночам и писать гадости на стене церкви.

Настоятель раздраженно фыркнул.

— Да с чего вы вообще решили, что это писали дети! Если кто-то пишет криво и с ошибками — то это просто значит, что он пишет редко. И вообще вы не правы — полиция _должна_ знать, что происходит. Сегодня кто-то пишет углем — завтра он возьмет краску и выбьет нам окна. А потом подожжет дом.

Отто не особенно любил отца Бернара — но на этот раз он был всецело с ним согласен. Тем более, что он, в отличие от настоятеля, знал про налепленную на жвачку вырезку из «Tribune ouvrière». Нетрудно было не заметить явной эскалации: в тот раз — карикатура на воротах, в этот раз — надпись углем прямо на стене церкви.

Отто по опыту знал, насколько далеко это может зайти.

Отец Бернар сердито развернулся и ушел звонить в полицию. Логану тоже лучше было бы уйти — вернуться к остывающему кофе с тостами и не стоять у него над душой. Но Логан не уходил. Возивший тряпкой по угольным пятнам Отто спиной ощущал его присутствие. Казалось, Логан любовался этой фантасмагорической картиной — Отто оттирает со стены последствия своего преступления. Если со стороны эта картина выглядела хотя бы наполовину так же унизительно, как она ощущалась изнутри — то Логан имел все причины чувствовать себя хотя бы частично отмщенным.

— Может, мне принести мыло?.. — нерешительно предложил Логан через долгие, мучительные полминуты тишины.

Отто подумал, что от этой экстремальной ситуации он, в самом деле, совершенно отупел — мыльный раствор должен был справиться с въевшейся в неровности стены угольной пылью куда лучше, чем вода. Он бросил тряпку и направился в сторону кухни, избегая лишний раз смотреть на Логана.