Гермиона и Дагворт-Грейнджеры (джен)

Драко злился. Уизли — рыжий, шумный, вечно неуклюжий — вдруг очень быстро нашёл свою анимагическую форму, стал гусем и уже летал так уверенно, будто всю жизнь только и ждал подходящего случая получить крылья. А Драко целых два года занимался анимагией с частным наставником, делал всё по правилам, пил отвратительные укрепляющие зелья, учился удерживать образ, слушал объяснения и делал упражнения на концентрацию — и всё равно продвинулся только до одного знания: он будет птицей. А какой птицей — неизвестно. Это раздражало ещё сильнее.

Он хотел бы быть орлом. Или, по крайней мере, соколом. Чем-нибудь достойным Малфоя: сильным, холодным, высоким, с острыми когтями и таким взглядом, от которого мелкие птицы сами прятались бы в листве. Тогда Уизли со своим гусем не посмел бы и близко к нему подлететь.

На летних каникулах, после очередной неудачной попытки, он постучался через камин к Северусу. Крестный явно варил что-то сложное: на его столе стояла узкая зелёная колба; над ней поднимался пар с запахом полыни и железа, в углу сушились пучки серебристых веточек луноцвета, а в маленькой тарелочке подскакивали семена пружинного прыгунка — но он сел и внимательно выслушал Драко.

— Уизли уже летает, — сказал Драко. — А я потратил два года и до сих пор не знаю даже своей формы.

Северус задумался.

— Через два года форма обычно уже отзывается. Пора бы, — сказал он. — Хорошо. Я сварю зелье, которое ускорит превращение.

Зелье нужно было готовить две недели, и для Драко это время тянулось невыносимо долго. Но наконец оно было готово. Оно оказалось тёмно-золотым, густым и пахло мёдом, дымом и горькой корой, и после него тело вдруг стало лёгким, словно кости внутри потеряли часть веса.

Драко понял, что это значит. Он сразу же вышел в сад Мэнора, встал среди белых дорожек, закрыл глаза и, как учил наставник, потянулся к своей форме. Мир вокруг него вдруг стал огромным, трава поднялась выше головы, розовые кусты превратились в зелёные стены. Воздух наполнился запахами сырой земли, цветов, камня и солнечной пыли на листьях. Драко взмахнул крыльями, взлетел на нижнюю ветку яблони и понял, что орла из него не получилось. На ветке сидела маленькая белая птица с тонкими лапками и лёгким телом.

В сад вышла Нарцисса. Она сразу узнала его, совсем не удивилась, и протянула руку ладонью вверх. Драко перелетел к ней на запястье.

— Соловей, — сказала она.

Драко возмущённо пискнул. Нарцисса улыбнулась одними глазами.

— Белый соловей. Это кровь Розье. Очень хорошая форма, дорогой.

Драко нахохлился. Ему очень хотелось не согласиться, но в птичьем теле несогласие выходило недостаточно внушительным.

Он никак не ожидал такой формы. Соловей был маленьким и совсем не грозным, гусь его бы точно не испугался. Единственным утешением было то, что благодаря зелью крёстного ему не пришлось учиться быть соловьём: тело уже само знало, как летать и как петь.

* * *

На следующий день, как было запланировано заранее, он отправился к Хёрствуду. Хёрствуд раньше работал на Первой драконьей ферме Малфоев, а теперь был лесничим в Хогвартсе и часто водил Драко смотреть на единорогов. Драко любил эти прогулки, хотя по совету лесничего всегда держался на расстоянии: единороги сами выбирали, кому можно подойти ближе. Они осторожно выходили на светлые поляны; гривы ложились на шеи серебряными волнами, копыта почти не мяли траву, а воздух рядом с ними становился чище и звонче. Но стоило подойти ближе, чем им нравилось, как единороги сразу уходили обратно в лес.

Он давно рассказал Хёрствуду о том, что будет птицей, и они часто сравнивали преимущества разных птиц. У Хёрствуда тоже была анимагическая форма птицы — сова — и он считал, что птичья форма очень помогает и летать на метле, и играть в квиддич. Соловей, конечно, был мал и вряд ли умел выделывать в воздухе финты, как стриж, или парить, как орёл, но Драко не собирался показывать, что стесняется своей формы. В конце концов, это была форма одного из благороднейших Родов Британии.

— Я стал соловьём, — сказал он Хёрствуду, стараясь произнести эти слова с гордостью, но они прозвучали тихо и осторожно.

Хёрствуд посмотрел на него, потом на лес.

— Соловьем? Тогда стоит пойти к единорогам. Орла или сову они бы к себе не подпустили, зато соловья послушают охотно.

Они дошли до дальней поляны. Солнце стояло низко, между деревьями лежал золотой свет, и на траве блестели капли после недавнего дождя. Единороги уже были на поляне: две кобылицы, молодой жеребец и маленький жеребёнок с коротким рогом. Они подняли головы, когда услышали шаги, посмотрели прямо на Драко, и он почувствовал что-то чистое, сильное, почти болезненное, будто вся лучшая часть его души встала и потянулась к свету. Он не успел решить, что делать — магия решила быстрее. Его тело стало лёгким, пальцы исчезли в крыльях, земля отступила вниз, и белый соловей взлетел на ветку над поляной.

Он посмотрел на прекрасных животных и запел. Песня вышла сама — чистая и ясная, как вода в лесном ручье. Драко не мог бы рассказать словами, о чём она, но единороги подняли головы и стали слушать. Молодой жеребец сделал шаг вперёд, а одна из кобылиц подошла к дереву и опустила шею. Драко понял приглашение не сразу, и Хёрствуд тихо подсказал ему:

— Лети.

Белый соловей спустился с ветки и сел кобылице на гриву. Он почти ничего не весил, и кобылица только повела ухом, будто на неё сел листок или солнечный луч. Драко сел среди серебряных прядей, почувствовал живое тепло единорога — и песня снова захлестнула его.

Жеребёнок подошёл ближе, фыркнул и осторожно коснулся его носом. Драко понял: тот просил перелететь к нему на гриву. Он вспорхнул, устроился между тёплыми серебристыми прядями и запел. По гриве жеребёнка прошёл свет, отозвался в остальных единорогах, и вся поляна наполнилась ярким серебряным сиянием.

Хёрствуд стоял у края поляны и улыбался.

* * *

Когда Драко снова стал мальчиком, трава доходила ему до колен, а сердце билось так, будто он долго летел против ветра.

Красавица кобылица подошла к нему, её рог мягко светился в вечернем воздухе. Она наклонила голову, коснулась его плеча губами и потом спокойно повернулась боком. Хёрствуд очень тихо сказал:

— Она благодарна и приглашает тебя выпить молока.

Драко замер. Это уже не имело отношения ни к Уизли, ни к орлу, которого он себе придумал. Перед ним стояла кобылица и предлагала то, чего нельзя было потребовать, купить, получить по праву крови или добиться наставлениями — добровольно отданное молоко единорога.

Хёрствуд трансфигурировал из пуговицы маленькую серебряную чашу и поставил её на траву. Кобылица подошла ближе. На дне чаши появилась белая капля, потом ещё одна. Серебро тихо звякнуло, и через несколько мгновений чаша наполнилась тёплым молоком. Драко принял её обеими руками и выпил. Молоко было тёплым, сладким и немного пахло свежей травой, и по телу сразу прошла тихая сила — не резкая, не боевая, а чистая и ровная, как свет над поляной.

Обратно к Мэнору Драко шёл молча, и наконец сказал:

— Орла они бы не слушали. И молоком бы не поили.

Хёрствуд не улыбнулся. Он был достаточно умён для этого.

— Нет, мистер Малфой.

Драко кивнул.

— У соловья есть свои серьезные преимущества.

Он произнёс это так, будто всегда знал, что его анимагическая форма окажется удачной. А если кто угодно, хоть весь мир, думал иначе, это была проблема мира.