Под знаменем Льва (гет)

Гермиона вскрикнула и отшатнулась назад.

Стул качнулся под ногами, отлетел в сторону, и в следующую секунду девушка рухнула на пол, пребольно ударившись локтем о край кровати и безнадёжно разрушая трагизм ситуации.

— Ай!..

Она судорожно отползла назад и спряталась за кроватью. Прислушалась. В спальне было тихо. Лишь ветер шумел за разбитым окном, да верёвка с петлёй продолжала печально раскачиваться над опрокинутым стулом.

— Кто здесь?!

Тишина.

Гермиона схватила палочку и выглянула из-за кровати, настороженно оглядывая комнату.

Никого.

Лишь плюшевый медведь, драматично оставленный на столе вместе с недописанной запиской, по-прежнему смотрел на неё глазами-бусинами.

— Нет, это было поистине великолепно, — в её голове возник тот же голос. — Сначала повеситься, потом убиться об кровать. Весьма продуманный план.

Гермиона побледнела.

Медведь смотрел прямо на неё, и в глубине глаз-бусинок медленно разгоралось алое свечение.

— Ты... — Гермиона пригнулась и снова спряталась за кроватью, выставив над матрасом лишь палочку. — Ты разговариваешь?

— Поразительная наблюдательность, — в голосе медведя появилось раздражение.

— Ты же игрушка!

— А ты сидишь на полу и споришь с игрушкой. Не уверен, кому из нас сейчас следует беспокоиться.

Гермиона осторожно выглянула из-за кровати. Медведь не двигался. Только красные огоньки в его глазах стали ярче.

— Я сошла с ума, — безнадёжно прошептала она.

— Вполне возможно, — на этот раз в голосе звучала ирония.

— Что?

— Я сказал: вполне возможно. Учитывая то, что я видел в последние несколько минут, эта версия выглядит вполне убедительно.

Целую минуту Гермиона ошеломлённо смотрела на него. Затем сильно зажмурилась и вновь открыла глаза. Медведь всё так же сидел на столе. Если это и было её галлюцинацией, то исчезать она никуда не собиралась.

— Кто ты? — наконец выдавила она из себя.

— Неважно, — последовал небрежный ответ.

— Для меня важно! — повысила голос Гермиона.

— Конечно. Сейчас для тебя всё что угодно будет важно. Кто я, почему медведь разговаривает, почему у меня красные глаза, а у тебя болит локоть... Можно ещё обсудить погоду. Что угодно, лишь бы не возвращаться к тому, чем ты занималась минуту назад.

Гермиона замерла, не смея поднять глаза на всё ещё раскачивающуюся верёвку.

— Это не твоё дело, — чуть слышно буркнула она.

— Уже моё, — возразил медведь. — Мне ведь пришлось наблюдать за этим представлением.

— Я не просила! — возмутилась Грейнджер.

— Ах да. Ты же решила больше никого ни о чём не просить. И выбрала весьма радикальный способ решения проблемы.

— Замолчи! — в отчаянии крикнула Гермиона.

Медведь презрительно посмотрел на неё со стола.

— Значит, вот как выглядит самая талантливая волшебница поколения?

Гермиона стиснула палочку и процедила сквозь зубы:

— Ты ничего не понимаешь.

— О, разумеется, — протянул медведь. — Никто ничего не понимает. Кроме двадцатилетней девчонки, которая рыдает в спальне, пишет прощальное письмо и готовится красиво умереть при лунном свете. Тут такая глубина переживаний, что простому смертному остаётся лишь почтительно отойти в сторону...

Гермиона задохнулась от возмущения.

— Я не пыталась сделать красиво!

— Нет? — удивился медведь. — А как же луна?

— Какая ещё луна?!

— Та самая, на которую ты только что посмотрела перед словами «прощайте все». Очень эффектно. Жаль, музыки не было.

— Я не…

— Хотя верёвка на месте люстры несколько портит композицию. С другой стороны, в этом есть определённый символизм. Девушка, погребённая под тяжестью собственных ошибок, буквально висит на остатках прежней роскоши. Душераздирающе. Жаль, я не умею плакать.

— Заткнись!

— И конечно же письмо! Обязательно должно быть недописанное письмо. Чтобы после твоей смерти Драко мог читать его и всю оставшуюся жизнь гадать, что именно ты хотела сказать ему вечером, перед тем как полезла в петлю.

Гермиона побледнела.

— Не смей говорить о Драко...

— Почему? Он не вписывается в трагический финал? Ничего, это легко исправить. Давай представим: он возвращается через час. Открывает дверь. Видит тебя. Потом, вероятно, снимает с верёвки. Это посиневшее лицо и прекрасные глаза навыкате. А запах... Очень романтично.

— Я не...

— А утром ему сообщат, сколько ещё человек погибло. Возможно, между похоронами Гойла и посещением Пэнси в госпитале у него найдётся время задуматься о символизме твоего ухода.

— Хватит! — закричала Гермиона. — Прекрати немедленно!

Медведь замолчал. Гермиона тяжело дышала, вцепившись пальцами в край кровати.

— Ты… ты чудовище.

— Возможно, — спокойно согласился он. — Но это не я только что решил, что лучший способ искупить вину перед живыми — заставить их хоронить ещё одного человека.

Она вздрогнула.

— Я хотела, чтобы всё прекратилось.

— Для тебя, — поправил медведь. — И не «всё», а только твоё участие. Остальные должны были остаться и разгребать оставленное тобой дерьмо сами.

— Я не так это представляла, — пробормотала Гермиона, краснея.

— В этом-то и проблема. Ты вообще ничего не представляла дальше собственной смерти. Очень удобно устроено: занавес падает — и спектакль окончен. Правда, исключительно для главной героини. Остальным почему-то приходится оставаться на сцене и убирать за ней декорации.

— Из-за меня погибли люди!

— Да.

Гермиона осеклась. Она явно ожидала другого ответа.

— Что?..

— Я сказал: да. Из-за твоих действий действительно погибли люди.

Гермиона медленно опустила палочку.

— Тогда... тогда ты должен понимать.

— Что именно? — удивился медведь.

— Почему я не могу... — Она посмотрела на раскачивающуюся верёвку.

— Продолжать?

— Жить! — С последним словом она снова сорвалась на крик.

Медведь некоторое время молчал.

— Извини, не вижу связи.

— Как не видишь! Я же помогала Перси! Я делала для него всё! Я искала людей, я писала листовки, я убеждала остальных ему верить. Я была там с самого начала. Если бы не я...

— Я, я, я... Ты действительно высокого о себе мнения, — хмыкнул медведь.

Гермиона растерянно замолчала.

— Что?

— Ну, переворот, война, сотни волшебников, сражающихся под стенами Мэнора, Уизли, Министерство — и всё это крутится исключительно вокруг Гермионы Грейнджер. Поразительная скромность.

— Я не это имела в виду!

— Почти дословно.

— Но они пришли сюда из-за меня!

— Разумеется, это даёт тебе полное право оставить остальных разбираться с последствиями?

— Я никого не оставляю!

— Неужели? — Рубиновые глаза медведя словно вспыхнули ещё ярче. — А что же это тогда?

Опрокинутый стул. Верёвка. Петля... Несколько секунд Гермиона смотрела на них, потом поспешно отвела глаза.

— Я только всем мешаю, — всхлипнула она.

— Разумеется. Ещё одна чрезвычайно удобная мысль. Сначала ты решила, что всё произошло из-за тебя, теперь — что всем станет лучше без тебя. Ты удивительно последовательно назначаешь себя центром чужой жизни.

Гермиона тихо заплакала, закрыв лицо руками.

— Я бы тоже заплакал, но извини, — с сарказмом произнёс голос. — Ты ошибалась. Помогала не тем людям. Сделала вещи, о которых теперь жалеешь. Некоторые из них уже нельзя исправить. И вот перед тобой возник крайне неприятный вопрос: что делать дальше?

Гермиона угрюмо молчала, глотая слёзы и глядя в пол.

— И ты нашла ответ, — продолжил медведь. — Ничего.

— Я хотела всё прекратить...

— Нет. Ты лишь хотела прекратить своё участие.

Гермиона вскинула голову.

— Я заслуживаю смерти!

— Возможно, — словно бы пожал плечами медведь. — Почти наверняка. И что?

— Возможно? — Она снова замерла. — Ты только что говорил...

— А что ты хотела услышать? Что ты ни в чём не виновата? Или, наоборот, — да, иди убейся? Боюсь, для этого тебе подарили не того медведя.

Губы Гермионы снова задрожали.

— Тогда чего ты от меня хочешь?

— О, пока ничего. Мне просто стало любопытно, почему ты решила, что смерть освобождает тебя от ответственности.

— Не освобождает!

— Ещё как. Причём чрезвычайно эффективно. Несколько неприятных секунд — и больше никаких погибших, никаких раненых, никаких разговоров с Драко, никаких объяснений. Даже чувство вины исчезнет. Вместе с тобой.

— Хватит...

— А разгребать всё это будут живые. Драко, например.

— Не смей...

— Почему? Он ведь уже начал. Пока ты сидела здесь и жалела себя, он сражался и хоронил друзей. И да, среди прочего — по твоей вине.

Гермиона судорожно втянула воздух.

— Я не знаю, что мне делать... — прошептала она. — Понимаешь? Я не знаю. Я не могу вернуть погибших. Не могу отменить то, что сделала. Не могу сделать вид, будто ничего не произошло...

— Наконец-то, — в голосе медведя послышалось удовлетворение.

— Что? — подняла голову Гермиона.

— Это была первая разумная фраза за сегодняшний вечер.

Гермиона вытерла слёзы ладонью.

— Я лишь сказала, что не знаю, что делать.

— Совершенно верно.

— И что же в этом разумного?

— То, что теперь перед тобой проблема, которую можно решать, — рубиновые огоньки в глазах медведя сузились до двух крошечных точек. — В отличие от смерти.

— Ты действительно думаешь, у меня получится? — с недоверием спросила девушка.

— Разумеется, нет, — отрезал медведь и уточнил: — Сейчас нет. Тебе это не по силам.

— Почему? — Гермиона перестала всхлипывать, и в её голосе на миг промелькнуло фирменное упрямство.

— Потому что ты совершенно не видишь и не понимаешь людей.

— Но я понимаю людей! — воскликнула девушка, словно уличив медведя во лжи.

— Нет, — мягко возразил медведь. — Ты видишь их такими, какими они должны быть в твоём представлении.

Гермиона нахмурилась, не улавливая его мысль.

— И, судя по всему, до сих пор не замечаешь разницы, — раздался смешок.

— Я замечаю... — Гермиона набрала воздух, чтобы ответить медведю.

— Правда? — прервал её голос. — Тогда вспомни последние месяцы. Ты верила в Перси, потому что его слова казались тебе правильными. Убеждала других, потому что была уверена: если идея справедлива, порядочный человек обязан её поддержать. Тех, кто сомневался, ты считала трусами, эгоистами или просто недостаточно понимающими происходящее. А когда люди поступали не так, как должны были согласно твоим представлениям, ты удивлялась.

Гермиона хотела возразить, но медведь снова не дал ей заговорить.

— Ты умна, Гермиона. Очень умна. Это твоя главная сила и, боюсь, одна из самых серьёзных твоих слабостей.

Наверное, впервые за весь разговор в его голосе не звучало скрытой издёвки.

— Но ты слишком привыкла находить правильные ответы. И действительно, в школе это прекрасно работает. Есть задача, есть условия, есть решение. Иногда сложное, иногда очень сложное, но правильный ответ всегда существует. А потом ты решила, что люди устроены так же.

Гермиона опустила глаза.

— Я не...

— Именно так, — продолжал журчать голос Реддла. — Ты пытаешься убедить человека, когда нужно понять, чего он хочет. Доказываешь, когда нужно слушать. Веришь словам, если они совпадают с твоими убеждениями. А самое опасное — решив, что права, ты перестаёшь проверять собственные выводы.

Красные огоньки в глазах медведя чуть дрогнули, голос его стал тише.

— Поэтому тобой воспользовались.

Гермиона вздрогнула и сжала кулаки.

На этот раз в словах медведя не было ни насмешки, ни злости. Лишь горечь. Но от этого они почему-то ранили ещё сильнее.

— И ты думаешь, я уже никогда...

— Я этого не говорил, — голос внезапно налился силой, и Гермиона удивлённо подняла голову. — Ты сказала, что хочешь исправить сделанное. Это прекрасное желание. Весьма похвальное. Но если завтра ты бросишься спасать мир с тем же характером, теми же привычками и той же восхитительной уверенностью в собственной правоте, то через полгода нам понадобится ещё одна революция, чтобы исправлять теперь уже твои исправления!

— Я не настолько ужасна, — Гермиона сердито поджала губы.

— Вот видишь, — в голосе медведя впервые появилось нечто похожее на теплоту. — Уже лучше.

— Что лучше? — удивилась Гермиона.

— Ты злишься.

— На тебя!

— Какая разница? — раздался лёгкий смешок. — Несколько минут назад ты собиралась умереть. Теперь пытаешься доказать плюшевому медведю, что он неправильно оценил твой характер. Я бы назвал это... впечатляющим улучшением.

Гермиона недовольно покосилась на петлю и одним движением палочки вернула ей форму люстры.

— И что мне делать? — снова обратилась она к медведю.

Медведь не ответил сразу. Рубиновые огоньки в его глазах медленно погасли, оставив лишь едва заметные алые точки.

— Для начала? Учиться. Учиться понимать людей.

— Это как? — Гермиона непонимающе нахмурилась.

— Ты десять лет изучала книги, заклинания, историю и законы. Ты знаешь сотни вещей, которых не знают окружающие тебя люди. Но самих окружающих ты почти не изучала. А потом решила заниматься политикой.

В его голос вернулась жёсткость.

— Результаты, как видишь, несколько неоднозначные.

— И кто меня этому научит? — потупилась Гермиона.

Медведь снова замолчал. На этот раз Гермионе показалось, что красные глаза смотрят на неё уже совсем иначе. Не презрительно, но оценивающе.

— Ну, — наконец произнёс он снисходительно, — поскольку на ближайший год у меня не запланировано ничего интереснее тебя...

Гермиона подозрительно прищурилась.

— Ты, что ли?

— О, не нужно такого восторга. Я всё ещё могу передумать.

— Но я даже не знаю, кто ты...

— А вот это, девочка, — мягко произнёс медведь, — и будет твоим первым уроком.

Гермиона насторожилась, холодея.

— Никогда не начинай с того, кем человек себя называет, — мягко произнёс медведь. — Люди охотно рассказывают, кто они, во что верят и чего хотят. Иногда даже не лгут. Но если хочешь действительно понять человека, смотри не на то, что он говорит о себе, а на то, чего он добивается и что готов ради этого сделать...

— А чего хочешь ты? — настороженно спросила Гермиона после минутного размышления.

— Вот видишь, — довольно заметил медведь. — Уже учишься.