Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

Джинни обдумала все, что узнала о Гермионе Грейнджер, и поняла, что бороться с этой девчонкой за своего грустного зеленоглазого принца надо не жалобами и не слезами.

Девчонка из Рейвенкло умная и любит книги? Вот и отлично. Ни в одной сказке благородный рыцарь или король фейри не влюблялся без памяти в прекрасную волшебницу только потому, что она получила «превосходно» за чары. Нет. У красавиц из сказок были золотые волосы, нарядные туфельки, солнечная улыбка и умение держаться так, что мальчики сами начинали смотреть им вслед.

Джинни нужно стать такой, чтобы Гарри Поттер наконец посмотрел на неё — и уже не смог отвести глаз.

В тот же вечер Джинни написала письмо матери. Она старалась, чтобы письмо выглядело обычным. Сначала рассказала про распределение, потом про близнецов, которые свистели громче всех, когда её отправили в Гриффиндор, про Рона, Перси и Макгонагалл. После этого Джинни долго грызла кончик пера и наконец вывела: Мама, а есть что-нибудь такое, чтобы мальчик сразу заметил девочку и она ему очень понравилась?

Наутро она отправила письмо со школьной совой.

Молли Уизли ответила не сразу — и Джинни поняла, что мама думает. Это было хорошо. Мама всегда знала, какие ленты идут к рыжим волосам, как сделать, чтобы платье сидело лучше, и чем подвести рыжие ресницы, чтобы они казались тёмными. Если кто и мог знать, как понравиться мальчику без всяких опасных зелий, так это мама.

Через два дня Джинни получила маленькую посылку. Внутри лежала тонкая цепочка с бледным камешком, похожим на розовый кварц, в котором, казалось, застыла капля утреннего света. Камешек был гладкий, тёплый и совсем неяркий: если смотреть прямо, он казался простым, но стоило повернуть его к окну, как в глубине проступал мягкий перламутровый блеск.

Вложенное письмо было коротким.

Дорогая Джинни,

Это ожерелье не заставит никого полюбить тебя, но кто бы на тебя ни посмотрел, сначала подумает: «какая она милая».

А дальше каждый увидит своё. Один решит, что ты загадочная, другой — что добрая, третий — что весёлая. Кто-то из девочек, может быть, подумает, что с тобой приятно дружить — в зависимости от того, что человеку самому нравится. Носи только днём и снимай перед сном. Целую, мама.

Джинни два раза перечитала письмо, особенно место про «милая», и только потом надела цепочку.

Ничего особенного не произошло: комната не засветилась, волосы Джинни не стали золотыми, веснушки не исчезли, глаза не сделались ярко-синими, как у девочек на открытках. В зеркале стояла всё та же Джинни Уизли — рыжая, маленькая, в школьной форме, к которой она ещё не привыкла.

Но потом Джинни чуть выпрямилась, и отражение едва заметно изменилось. Лицо стало яснее, волосы легли мягче, глаза казались ярче, а веснушки уже не выглядели россыпью наспех поставленных точек: под кожей словно зажёгся тёплый солнечный отсвет. Даже школьная мантия сидела лучше, хотя Джинни точно знала, что за ночь мантия не могла измениться.

Она вышла к завтраку. В Большом зале пахло поджаренным хлебом, кофе и воском от свечей, которые медленно таяли под зачарованным потолком. Один мальчик со второго курса Гриффиндора поднял глаза от тарелки и улыбнулся ей; другой, не переставая слушать чей-то рассказ про новый учебник по травологии, подвинул к ней корзину с булочками. За столом кто-то сказал, что у неё сегодня красивые волосы, а Мелинда Меррикот, девочка из её спальни, пригласила её сесть рядом, убрав с лавки сумку и стопку пергаментов.

Джинни села. Ей налили тыквенного сока, передали масло в фарфоровой маслёнке, подвинули блюдце с джемом. Кто-то спросил, какой у неё первый урок, кто-то засмеялся над её шуткой.

Цепочка мягко прикасалась к коже. Мама была права. Это не было приворотом: никто не смотрел на неё бездумно, никто не бледнел и не ронял вилку, как в историях про любовные зелья. Но теперь, когда на неё обращали внимание, первая мысль у всех, казалось, была одна и та же: "какая она милая". А потом каждый находил своё объяснение. Один мальчик считал её необычной, другой — доброй. Третий, из старших, задержал взгляд всего на секунду, но с таким выражением, словно думал, что она вырастет очень красивой. Одна девочка сказала, что с Джинни, наверное, никогда не бывает скучно; другая спросила, не хочет ли она вместе идти на трансфигурацию.

Это было удивительно приятно.

К обеду Джинни уже держалась свободнее. Она быстрее смеялась, смелее отвечала и перестала поправлять рукава. Если кто-то смотрел на неё, она не опускала глаза сразу, а улыбалась — не слишком широко, как учила мама, — и видела, что улыбка действует.

Цепочка работала.

К вечеру Джинни уже была уверена, что сможет победить Гермиону Грейнджер. Гермиона, может быть, и знала ответы на все вопросы профессоров, зато всякий, кто смотрел на Джинни, думал: «какая она милая».

Оставалось только сделать так, чтобы Гарри Поттер тоже на неё взглянул.