Другой (джен)

Он с самого рождения был неправильным.

Ещё в младенчестве, в родительской норке, выстланной, кроме меха, пуха и сладких еловых веточек, блестящими тряпочками, яркими стёклышками и разноцветными камушками, он никогда не боролся с братьями и сёстрами за обладание ими. Напротив — он с лёгкостью менял свою часть тех сокровищ, которые родители каждый день заново делили между своими детёнышами, на их порцию сладкой осоки или тех самых еловых веток с нежными зелёными побегами, чьи иглы были пока ещё мягкими и восхитительно вкусными. А когда лето подошло к своей середине, и родители начали приносить своим малышам первые созревшие ягоды, он решил, что знает теперь, что такое настоящее блаженство и счастье.

Однако счастье это было очень недолговечным — и он отчаянно завидовал своим братьям и сёстрам, чьи сокровища не мялись, не гнили и не высыхали, и могли, похоже, храниться вечно. Но его не интересовало ни золото, ни драгоценные камни, ни хотя бы банальное серебро — нет, все эти восхитительные вещи оставляли его совершенно равнодушным. Кольца, цепочки, монеты — ничто не рождало в его душе того зуда и трепета, что вели за собою его сородичей, и обладание ими не наполняло его душу удовлетворением и теплом. Он чуял их — как ему и было положено — но никакой тяги это чутьё в нём не будило.

Родители учили его добывать их — и он послушно учился, и был хорошим учеником, с лёгкостью пробираясь в лавки и магазины, где люди хранили эти блестящие вещи, но обладание ими не приносило ему никакой радости: он просто не видел в нём смысла. Зачем? Их нельзя было съесть, и они были хотя и красивыми, но холодными и совершенно, на его взгляд, бесполезными — да ещё и люди почему-то ценили их ничуть не меньше, чем все его родственники, и ревностно оберегали, делая их добычу опасной и сложной. Но так было положено — он должен был любить эти блестяшки, и он честно пытался почувствовать к ним хоть что-то — но так и не преуспел в этом.

А вот сладости…

Он обожал сладости. Особенно шоколад — о, стоило ему учуять где-нибудь его запах, как он весь словно бы превращался в беспомощный кусочек металла, попавший в орбиту притяжения крупного мощного магнита, притягивавшего его к себе неотвратимо и точно. И не было для него наслаждения больше, чем первый положенный в рот кусок шоколада, медленно тающий там, обволакивая своей восхитительной сладостью его длинный язык и нёбо.

Впервые он увидел его в одном из тех больших магазинов, где люди хранили свои сокровища. В тот раз он, спрятавшись с вечера за одним из холодных по случаю лета радиаторов, выбрался к ночи из своего убежища, но вместо того, чтобы быстро наполнить свою сумку и убежать, отправился исследовать незнакомое место. Он никогда ещё не забирался в такие огромные помещения, и любопытство, столь свойственное их виду, перевесило осторожность: он решил, что не будет большой беды, если немного побродить тут — тем более что его чувствительный нос подсказывал ему, что никаких людей здесь сейчас нет… но есть что-то другое.

Это другое манило его к себе с неизвестной ему прежде силой — и он, шевеля своим кожистым носом, сперва осторожно и медленно, а затем всё быстрей и увереннее пошёл, а после и побежал на этот восхитительный запах, от которого по его телу побежали мурашки и тёмно-серая, почти чёрная шерсть встала дыбом, а в носу словно поселились крохотные щекочущие его изнутри искорки.

И, в очередной раз свернув за угол и поскользнувшись на гладком полу, он вдруг оказался в самом дивном месте на свете. И только сейчас понял свою родню — понял, что они чувствовали, видя и ощущая свои сокровища, понял, почему они готовы были на всё, чтобы спрятать их в свою сумку и унести в нору, и никогда и никого к ним не подпускали.

Заворожено глядя на высящиеся перед ним горы сокровищ, он ловко забрался на один из хранящих их прилавков, а затем очень осторожно взял одно из них и обнюхал. Оно было тёплым и бархатным, и покрывающая его тонкая коричневая пыль, похожая на пыльцу незнакомых ему цветов, испачкала край его носа и пальцы. Её запах буквально оглушил его — и он, затрепетав, высунул самый кончик своего розового языка, узкого и длинного, коснулся им найденного сокровища — и понял, что, наконец-то, нашёл своё истинное сокровище, и что ничего в мире его больше, на самом-то деле, и не интересует.

И теперь, в то время, когда его родня охотилась на холодные безвкусные блестяшки, он рыскал по городу в поисках сладостей.

Именно так он и попался.

Его поймали в закрытой на ночь кондитерской, которую он повадился навещать раз дня в три — и выражение лиц людей, увидевших ночного воришку, запутавшегося в упавшей на него сети, немного компенсировало ему, быстро дожёвывавшему большую плитку молочного шоколада с воздушным рисом, неожиданную утрату свободы.

Однако несвобода оказалась вовсе не так ужасна, как это ему описывали. Хозяева его баловали — и каждый день приносили в его уютную норку то пакет леденцов, то тянучки, то шоколадные конфеты в блестящих разноцветных бумажках, таких красивых, что их даже жалко было порой разворачивать. А иногда, во время еженедельной генеральной уборки, брали его с собой в кладовую, где позволяли всласть покопаться в банках и ящиках. Особенно любили его хозяйские внуки — две ещё совсем маленьких девочки, которым он даже позволял иногда наряжать себя в яркие платьица и катать в детской коляске, кормя из бутылочки восхитительно нежным ванильным или миндальным молоком, и мальчик постарше, с которым было так здорово носиться по дому. А ещё с ними можно было играть в прятки, или всем вместе следить за взрослыми, выпрыгивая неожиданно перед ними из-за угла и заставляя смешно дёргаться и кричать.

Впрочем, он отнюдь не был бесполезным нахлебником. Он лучше любого человека мог распознать самые качественные шоколадные бобы и стручки ванили, самые лучшие звёздочки аниса и свернувшуюся в трубочки кору коричного дерева, самые свежие орехи и фрукты, из которых получались самые нежные и восхитительные конфеты и ароматнейший мармелад, а уж в выборе молока для тянучек ему и вовсе не было равных. А со временем он настолько освоился и подружился с хозяевами кондитерской, что был допущен в святая святых — на саму кухню, где те постепенно начали привлекать его к созданию сладостей, давая ему пробовать заготовки и вполне серьёзно относясь к его мнению. И вскоре в меню их кафе появилось первое блюдо, созданное ими совместно, и это был, разумеется, самый шоколадный десерт, который только можно себе представить.

И всё-таки самым любимым его занятием было иное.

Каждый вечер, за несколько минут до закрытия, хозяева надевали на него ярко-красную шлейку с крохотным золотым колокольчиком, прикрепляли к ней прочный кожаный поводок и выносили на руках в зал, позволяя посетителям его гладить и угощать, и разрешая ему забирать с собою несъеденное. И когда они гладили его нежный серебристо-серый животик, шёрстка на котором была намного светлее и мягче остального меха, и ласково почёсывали подбородок и щёчки, и умилялись ему, рассказывая, какой же он замечательный, и прекрасный, и вообще лучше всех на свете, его сердце таяло от счастья и нежности, и ему уже не нужны были даже сладости.

Говорили, что этот маленький ритуал сделал их кафе, названное теперь в его честь «У Нюхлера», чуть ли не самым популярным в Британии, составив его владельцам целое состояние, но их питомца совершенно не интересовали эти подробности. Потому что когда ты нашёл, наконец-то, своё сокровище, какое тебе дело до всего остального?