↓
 ↑
Регистрация
Имя:

Пароль:

 
Войти при помощи

Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Ее сердце (гет)



Фандом:
Рейтинг:
R
Жанр:
Романтика, Ангст
Размер:
Миди | 161 Кб
Статус:
Закончен
Предупреждения:
AU, Нецензурная лексика
Серия:
Устала от реаловых ориджей, решила поразвлечься. Стырила все, что плохо лежало, склеила розовыми соплями. Что выросло, то выросло. Это не АУ. Это не ООС. Это полный ...дец. Что - канон? Где канон? Какой канон? Ах, канон... Фтопку канон! Внимание: тапки и помидоры ловлю на лету и запускаю обратно. Так что лучше попробуйте Авадой. Второе поколение. Черт-те что и сбоку Малфой.
Отключить рекламу
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓

↑ Свернуть ↑
  Следующая глава

* * *

Игра на гитаре – это, скажу я вам, не фунт изюму. Скорее, фунт мозолей и тридцать миль матюгов. Таких мучений я не испытывал с тех пор, как мои родители пытались заставить меня научиться играть на рояле. Ключевое слово – «заставить». Несмотря на исключительную мягкость и тактичность нанятого преподавателя, я проникся лютой ненавистью к музыке вообще и к нотной грамоте в частности. Про гигантский черно-белый гроб с музыкой я вообще молчу. Нет, кое-как бренчать меня научили, но я и помыслить не мог, что когда-нибудь добровольно приближусь к любому музыкальному инструменту ближе, чем на милю.

И вот, полюбуйтесь: Скорпиус Гиперион Малфой собственной персоной сидит на подоконнике в Восточной башне и терзает старую маггловскую гитару, высунув от усердия язык. Есть от чего спятить… Гитара сопротивляется неумелым рукам, струны обиженно бзямкают, ударяясь о лады, дека так и норовит сползти с колена, намозоленные пальцы болят нестерпимо, а Санни запрещает пользоваться заживляющими чарами: «Пальцы должны привыкнуть!» У нее самой подушечки пальцев на левой руке жесткие и чуть шершавые. Санни со смехом рассказывала, как в больнице у нее брали кровь из пальца (бррр, мерзость какая!) и не смогли проколоть кожу…

— Блин, да что ж ты ее так тискаешь! Нежнее, Скорпи, гитара – как женщина, грубого обращения не терпит…

— Женщина, говоришь? Ну тогда ты – лесбиянка.

— Вполне возможно, я не проверяла. – Санни, вопреки логике, совершенно не обиделась. – Но если ты так же обнимаешь Розу, у нее все ребра должны быть переломаны…

Вместо положенного аккорда Em гитара издала сдавленный писк, а я издал очередное ругательство.

— Да расслабь ты запястье, чего зажался?

Санни оторвала мою руку от грифа и слегка потрясла.

— Вооот… Запомнил ощущение? Давай заново…

Пальцы немедленно свело.

— Санни! – На площадку поднялся запыхавшийся Хью. – Ты идешь?

Я украдкой сжимал и разжимал пальцы.

Санни виновато улыбнулась:

— Ну, я пойду?

— Топай-топай.

Я улыбался, глядя, как Санни спрыгивает с подоконника и подает руку Хьюго. Классная они пара, как ни крути. Поймал себя на мысли, что, если бы кто другой вздумал увиваться за Санни, я порвал бы его на тоненькие шнурки. Но Хью не разобьет ей сердце.

Я легонько погладил стеклянный брелок, прицепленный к карману рубашки изнутри. Ее сердце.


* * *


Лето.

Мерлин, никогда меня так не расстраивало наступление лета. Занятия окончены, табели получены, и впереди – три месяца в поместье с родителями. Без Санни. Без Розы. Без оголтелых субботних дебошей. Без гитары. А у меня только-только начало что-то получаться…

В поезде Санни зачем-то затянула «Seawinds». Стало еще хуже. Хотя я знаю, зачем: моя названая сестренка могла не вернуться с каникул. Осознание этого душило безысходной тоской и страхом. Если вдруг… Как я без нее? Как мы все без нее?!

Поттеры отчаянно хохмили, пытаясь развеять тягостную обстановку в купе. Но их шутки только обостряли ощущение обреченности, и братья в конце концов заткнулись. Джеймсу тоже было фигово: вряд ли у него окажется возможность встречаться с Амандой на каникулах. Сестренки Забини укатили домой на «Ночном Рыцаре», и Джеймс лишился даже сомнительного счастья напоследок пообжиматься со своей девушкой где-нибудь в тамбуре. Хьюго снова рисовал, быстро черкая карандашом и временами поглядывая на Санни. А Роза тихо поглаживала мои пальцы, и в ее прикосновениях чувствовалась тревога…

Прощание вышло скомканным. Мы разошлись от вагона в разные стороны, не поднимая глаз. И только Санни обняла каждого перед тем, как вприпрыжку убежать к краю платформы. Кто ее там ждал, я не заметил. Но когда я уже усаживался в присланный за мной экипаж, Санни выскочила откуда ни возьмись и сунула мне в руки небольшой сверток, бросив непонятную фразу:

— Тут пять гигов…

Чмокнула в щеку и растворилась в толпе.

В экипаже, раскрыв сверток, я поперхнулся. Это был ее плеер.

Понятия не имею, на фига Санни притащила в Хог эту маггловскую штуковину – в школе неволшебные приспособления не работают. А она носилась с ним почти так же, как я – с красным стеклянным брелком… И теперь – отдает этот свой маленький фетиш мне?!

Как общаться с плеером, я представлял себе очень смутно. Методом «научного тыка» разбирался с ним два дня, все время вспоминая рассказанный Санни анекдот про волшебника в маггловской гостинице: «Телефон, я кушать хочу…»

Помню, как нажал «Play». Музыка обрушилась на меня, вышибла дух, отрезала от существующей реальности:

I want to live in fire

With all the taste I desire

It’s all good if you let me dive

With some sharks on the ground…

You lose your routine…

Cause I found my path!

Если мне когда-нибудь придется писать мемуары, я назову их «Как я сошел с ума». И начинаться они будут с того момента, как я впервые включил плеер Санни.

Я и правда спятил. Сошел с наезженных рельсов. Я засыпал с плеером, просыпался с ним же, я с трудом выносил часы обязательного общения с родителями, я даже перестал есть в столовой и просил эльфов подавать еду в мою комнату или в библиотеку. Я растворился в этой музыке, я окунулся в нее с головой, я дышал ею, пил ее… Ею бы и питался, но, увы, организму духовной пищи было явно недостаточно.

А однажды я услышал «Лунную сонату» и понял, что окончательно пропал. Ноги сами понесли меня в Музыкальную гостиную Малфой-мэнора, где обитал столь ненавидимый мной рояль.

С легким стуком откинулась крышка. Клавиши отозвались на неуверенные прикосновения нежными, медовыми голосами, полными тихой грусти и затаенной надежды. Как я раньше этого не слышал?!

Отвыкшие пальцы плохо слушались, «Старинная французская песенка» — единственное, что я вспомнил из уроков месье Дюбуа – вышла неуклюже и как-то косолапо. Но я уже закусил удила…

Я перевернул всю библиотеку в поисках нот. Мать проводила меня заинтересованным взглядом, когда я курсировал между библиотекой и Музыкальной гостиной, нагруженный стопками нотных сборников. Мысль о том, чтобы попросить об этом эльфов, почему-то не пришла мне в голову.

Родителей не насторожило мое внезапное музыкальное рвение. Лишь отец сдержанно поинтересовался, какой докси меня укусил (где-то я уже это слышал!). Я в ответ промямлил что-то про осознание необходимости всестороннего развития и фамильную честь («Малфои должны быть лучшими во всем!»), кажется, отца это устроило. Устроило настолько, что даже мое требование купить гитару – естественно, магическую, поди найди тут обыкновенную! — не навело его на подозрения. Вполне возможно, за это стоит сказать спасибо профессору Грейнджер.

Лето неслось, как запряженный взбесившимися лошадьми экипаж: с грохотом подпрыгивая на камнях и ухабах, вздымая клубы пыли, разбрызгивая встречные лужи… С утра гаммы, вечером аппликатуры. Днем болят плечи и сладко ноют лопатки от сидения за клавиатурой, ночью от струн саднят подушечки пальцев. Музыка. Столько музыки, что можно утонуть. И я тонул с наслаждением, восторгом, покорно, радостно.

Пожалуй, тогда я понял слова Санни о волшебстве. Пять линеечек, на них повисли черненькие хвостатые точки. Восемьдесят восемь черных и белых клавиш. Шесть металлических струн. Такие простые, бессмысленные предметы. Но стоит лишь глянуть на странные закорючки, стоит коснуться прохладной гладкости клавиши, потревожить покой струны – и простые бессмысленные предметы забирают власть над твоей душой, заставляя ее плакать или смеяться по своему усмотрению. Чистое, высшее колдовство, управляющее человеческими сердцами.

А еще были письма. Триста восемьдесят восемь писем к Санни. И столько же – к Розе. Именно Роза передавала Санни в маггловскую больницу мои письма, сову по понятным причинам я не мог туда послать. Я отправлял «моим дорогим девчонкам» сладости, экзотические цветы, какие-то забавные безделушки и откровенную ерунду вроде колдографий бабочек, – ну на кой хрен, спрашивается, им бабочкины колдографии? – а в ответ получал лавины анекдотов от Санни, ценные указания по укрощению гитары от нее же и взаимную фигню от Розы. Один раз филин припер в поместье букет обожаемых Санни одуванчиков. Облако маленьких солнышек обитало в моей комнате несколько недель – видимо, Роза наложила на них чары, чтоб не увядали…

Я все-таки подружился с роялем, и он даже выдавал теперь именно те звуки, которые я хотел, от еле различимого мурлыканья на piano до почти колокольного звона на fortissimo. С гитарой было труднее, но учебный год неумолимо приближался, а значит – и уроки Санни возобновятся. Я мечтал об этом с тем же упоением, с каким предвкушал отъезд из дома. Потому что все бы ничего, но мои музыкальные успехи дали побочный эффект: отныне я дважды в неделю должен был демонстрировать свое внезапно открывшееся мастерство подругам матери на их регулярных «шабашах». Отец был слишком занят своей личной жизнью, чтобы обращать внимание на жизнь семейную, и от него помощи ждать не приходилось.

Лето пронеслось, пролетело, прогрохотало, и впрямь как дилижанс дальнего следования: вроде едешь-едешь, и конца-края нет этой однообразной унылой дороге, а стоит только задремать — и здрасте, приехали. Вот вам Кингс-Кросс, вот вам 9 ¾, вот вам ваши чемоданы, прощальная сцена и шоколадная лягушка на дорогу.

Кстати, о лягушках. Благодаря неусыпной материнской «заботе» у меня их оказались полные карманы, и вспомнить, которая из них является трансфигурированной пачкой сигарет – натуральная проблема.

Выслушав чопорные наставления отца, изъявлявшего надежду на мое возвращение в квиддичную команду (читай – прямой приказ) и слезливые охи матери (это у нее обязательная программа – поохать на вокзале, провожая меня в школу), я распрощался с родителями и двинулся по перрону вдоль вагонов Хогвартс-экспресса. Ну, досточтимые предки, держитесь зубами за воздух, если вы увидите то, что сейчас произойдет.

К сожалению (или к счастью?), когда я подошел к сводной команде Поттеров-Уизли, родителей на вокзале уже не было. Зато лицо Самого-старшего-Поттера, когда я жал руки его отпрыскам, здорово напоминало ацтекскую маску. Роза, отчаянно стесняясь матери, быстро клюнула меня в щеку, но руку мне подала уверенно – так же, как тогда в Восточной башне.

До отправления поезда осталось три минуты.

— Ее нет, Малфой, — тоскливо прошептал Хьюго.

И мне снова стало страшно.

В купе второго вагона я одной рукой поглаживал пальцы Розы, а в другой руке сжимал подарок Санни. Ее сердце.


* * *


Санни опоздала почти на месяц.

К отчаянной тоске по ней примешивалась тревога, но мы запрещали себе даже думать о самом худшем. Не знаю, как у других, а у меня получалось плохо. Хьюго совсем спал с лица, да и Поттеры приуныли.

Я коротал вечера в Восточной башне с гитарой и Розой. Частенько приходил Хью, и тогда мы молчали втроем: Роза зубрила зелья или нумерологию, Хью рисовал, а я разыгрывал бесконечные монотонные гаммы.

Мы снова окунулись в тягостное ожидание, которое, казалось, накрыло весь замок. Но в один из вечеров Хьюго вдруг отложил планшет, сунул руку в карман мантии и еле слышно уронил:

— Санни приехала…

Она и правда приехала. Стояла посреди восторженно гомонящей толпы, а ее улыбка сияла ярче тысячи Люмосов. И это было все, что от нее осталось.

Я наблюдал за охватившей всех безудержной радостью и не мог понять: неужели никто не замечает, как похудела, как осунулась Санни? Какой болезненно-угловатой стала и без того нелепая фигурка? Какие тени легли на щеках и вокруг ввалившихся глаз? Как отчаянно трепещет синяя жилка на тоненькой, как у воробышка, шейке, обозначая ритм ее умирающего сердца?

— Скорпи…— И даже ее приветственное объятие показалось мне усталым и слабым…

Я перехватил стонущий взгляд Хьюго и понял – он тоже это увидел. Значит, мне не показалось.

Но в тот вечер в Барсучьей гостиной снова было шумно и весело, снова были песни под гитару и бесконечное пиво, снова Толстый монах возмущался, что студенты «нарушают беспорядки», и я почти убедил себя: все нормально, просто Санни утомилась в дороге или не выспалась… Тогда мы с Санни в первый раз спели дуэтом под две гитары, и она радовалась, как маленький ребенок радуется первой волшебной палочке.

А когда пьянка-гулянка достигла апогея, – то есть часам к двум ночи – Санни вдруг подскочила и заорала:

— Блин, я ж забыла совсем! Мне такой танец показали! Всей толпой плясать можно! Так, становитесь в ряд, руки на плечи… да не себе, а друг другу…

И мы до утра, загибаясь от хохота, учились танцевать хасапико…

На следующий день во всех коридорах Хогвартса можно было наблюдать группки учеников: взявшись за руки, они сосредоточенно шагали и подпрыгивали в ритме старинного греческого танца. Хасапико стал общешкольным увлечением. Его разучивали даже в Слизеринской гостиной.

С приездом Санни мы как с цепи сорвались – сказалось проведенное по отдельности лето и месяц тоскливого страха за жизнь главной школьной заводилы. Подлили в корм миссис Норрис валерьянки. Как этот корм попал к директрисе, можно было только догадываться, но МакГонагалл несколько часов лунатиком бродила по школьным коридорам и глупо хихикала. Мы всем кагалом неделю чистили совятню, пока я неосторожно брошенным окурком чуть ее не спалил.

Месяц ушел на починку совиного обиталища. Конечно, это можно было сделать быстрее, но впятером, да без магии, да будучи абсолютно неприученными к столярно-строительному делу… Короче, было весело. Только сов жалко. Птичек на время ремонта переселили в избушку Хагрида, и бедный наш лесничий при всей своей любви к различной живности не находил в себе сил не материться в пять этажей на безвинных пернатых, ежедневно выгребая кучи совиного помета. А если учесть, что совы – птицы вредные и очень меткие… В общем, Хагриду завидовать не приходилось.

Традиционные субботники становились все отвязнее. Первокурсники, наслышанные о Хаффлпаффских субботах, провожали завистливыми взглядами компании старших, направляющихся к портрету Толстого монаха. Без сомнения, каждый из них мечтал о том дне, когда кто-нибудь из посетителей Барсучьей гостиной подойдет и произнесет заветные слова: «Приходи к нам в субботу!»

В ноябре Роз откопала где-то книгу по Чарам Замещения. Решив попрактиковаться, мы всего-навсего собирались во время ужина заменить кувшины с тыквенным соком на бутылки с вином. И все бы у нас получилось, если бы Санни не вздумала тоже помахать палочкой. В результате на столах вместо жареных кур появились живые совы. Многострадальные птицы были в высшей степени возмущены столь непочтительным обращением, и в знак протеста обосрали все горизонтальные и не очень горизонтальные поверхности. Естественно, ни о каком ужине больше не могло быть и речи, поскольку еда, посыпанная перьями и приправленная птичьим дерьмом, энтузиазма ни у кого не вызвала.

Мы с Розой сконфуженно переглянулись через столы – идея практиковаться в Чарах Замещения на продуктах питания принадлежала нам. По этим переглядкам нас и вычислили. За громогласным разоблачением последовал двухчасовой разнос в директорском кабинете, и, ей-Мерлин, я предпочел бы отдраить зубной щеткой Большой зал, чем выслушать эти нотации еще раз. Впрочем, отчищать Большой зал от следов совиной жизнедеятельности нам тоже пришлось. И понурое настроение Розы не смогла исправить даже Санни, явившаяся с гитарой поддержать наш боевой дух. Оно и понятно: мне грозил лишь очередной родительский вопиллер, а вот Розу ждал содержательный разговор с матерью. При такой перспективе на месте Розы я бы предпочел повеситься на Дракучей Иве… Хотя мне и на моем месте неплохо доставалось.

Словом, жизнь шла своим чередом и была бы прекрасна и удивительна, если бы не одно «но».

Санни.

Она веселилась так отчаянно, так самозабвенно, что от этого веяло обреченностью. Она как будто пыталась выбрать за считанные дни всю радость, отпущенную человеку на нормальную жизнь. Очертя голову кидалась в любую авантюру, разучивала десятки новых песен…

Но чем сильнее она торопилась жить, веселиться, петь, тем лучше я понимал: Санни умирает.

Она угасала на глазах. Участились приступы, и не было недели, чтобы я или Хью не доставляли ее в Больничное крыло. Санни принимала огромное количество лекарств, от которых ее ужасно тошнило – из-за этого она почти перестала есть. Она слабела с каждым днем, тем страшнее выглядели ее жалкие попытки продемонстрировать всем, что все в порядке. По субботам Санни перестала засиживаться с нами до утра, отправляясь спать часа в два-три ночи и оставляя меня развлекать народ. Как это было на нее не похоже… Наверное, не было таких богов, которым бы я не молился за Санни. Все, что мне оставалось – это наблюдать, как она умирает, и молиться.

… Мы с Санни договорились встретиться в Восточной башне после ужина – поиграть и поболтать. Поднимаясь по лестнице, я встретил Хьюго. Он мчался вниз, не разбирая дороги, и на мой оклик лишь наградил меня совершенно не свойственным ему злобным взглядом.

Санни сидела на подоконнике и мяла пальцами сигарету.

— Что ты с ним сделала? Укусила за нос?

Не поворачиваясь, Санни покачала головой.

— Эй, сестренка…

Санни опустила голову еще ниже. Отложив сигарету, она достала из кармана мантии блистер и принялась дрожащими пальцами вышелушивать из него таблетку.

— Санни, колись. Вы поссорились? Он что, обидел тебя?

Санни снова мотнула головой:

— Нет. Это я его обидела. Так было надо.

— Не понял…

Морщась, Санни проглотила таблетку и немедленно позеленела от дурноты.

— А тебе не надо ничего понимать, Скорпи. Давай лучше поиграем, у меня настроение.

— Нет уж, сначала ты мне расскажи, что у вас стряслось, а потом поиграем.

— Ничего не стряслось… — Санни скривилась, сглотнула и потянулась к забытой сигарете. – Хью сказал, что любит меня…

— Ну, это не новость…

— Я ему отказала.

Вот это номер! Мне казалось, Санни отвечает на нежное обожание Хью полной взаимностью.

— Ты не любишь его?

— Это неважно.

— Здрасте вам через окно! Да как это может быть неважно?!

— Может, Скорпи, может. Я полное дерьмо, братишка. Когда-то я поклялась себе, что буду проживать каждый день, как последний. И совершила страшную ошибку. Я не подумала о том, что каждый день может быть последним только для меня, и привязала к себе слишком много людей. Я умру, Скорпи…

— Санни!

— Не надо, Скорпи. Я знаю, что умру совсем скоро. Чувствую… Но остальные будут жить – ты, Роза, Джим, Ал… И Хью тоже. Не думаю, что вам будет очень приятно меня оплакивать. А я поступила, как эгоистка, как законченная дрянь. Не хочу, чтоб кому-то было плохо из-за меня! Особенно Хью!

Последние слова Санни почти выкрикнула, с надеждой глядя мне в глаза, словно умоляя: «Пойми! Ты ведь не можешь не понять!» Я понимал… и не понимал. Но, насколько я знал Санни, слезливые утешения – это совсем не то, что может привести ее в чувство.

— Я тебя люблю, сестренка, но ты дура.

Санни озадаченно мигнула.

— Не хочет она делать больно, видите ли… А сейчас ему не больно? Да если б мне Роза такое сказанула, я б уже давно в «Дырявом котле» стаканы ел!

Санни против воли улыбнулась.

— Ты в самом деле ведешь себя, как законченная эгоистка! Носишься со своей болезнью, как Вольдеморт с пророчеством. Можно подумать, только ты тут одна вся такая смертная, а мы вокруг боги Олимпийские!

Я на миг испугался, что сказал лишнего и чересчур резко, но Санни продолжала едва заметно улыбаться, и даже вроде чуть порозовела.

— Никто не вечен, сестренка. Сама же мне это говорила. Все умрем, кто-то раньше, кто-то позже. Может, мне завтра бладжер в голову влетит – Роза, смею надеяться, тоже не обрадуется. Что ж нам теперь, экстренно расстаться?

— Не влетит…

— Чего?

— Бладжер не влетит, говорю, — пояснила Санни. – Ты уже почти год в квиддич не играешь.

— Я на гитаре играю! – Отрезал я, расчехляя инструмент. – А музыка – дама ревнивая. Поехали, а с Хью я поговорю завтра, идет?

— Едет! – Вот, и улыбка у нее стала почти прежняя.

Санни потренькала, подстраиваясь…

— There's a flame, flame in my heart

And there's no rain, can put it out

And there's a flame, it's burning in my heart

And there's no rain, ooh can put it out

So just hold me, hold me, hold me!

Санни любила эту песню, а меня она немного пугала – казалось, песня написана точно про нас и про стеклянный брелок ее сердца, хранящийся в нагрудном кармане моей рубашки.

— Take away the pain, inside my soul

And I'm afraid, so all alone

Take away the pain, that's burning in my soul

Cause I'm afraid that I'll be all alone

So just hold me, hold me, hold me!

Солнышко мое, свет мой, радость моя, сестренка, чего бы не отдал за то, чтобы забрать хоть каплю боли из твоего пылающего сердца! Но все, что я могу – лишь разделить с тобой аккорд и подпеть в терцию:

— Hold on to my heart, to my heart, to me

And oh no, don't let me go cause all I am

You hold in your hands, and hold me

And I'll make it through the night

And I'll be alright, hold on, hold on to my heart…


* * *


Тот декабрь был холодным и темным. Промерзлая земля отчаянно ждала снега, и околевшие деревья в немой мольбе тянули к небу застывшие руки-ветви: «Снега! Снега!» Но зима напоминала о себе лишь стылыми ветрами, гулявшими по коридорам замка. Казалось, даже низкие серые тучи закоченели над озером и не двигались с места.

Замок отапливали вовсю, но по утрам все равно мерзли руки и губы, и на завтраке горячий чай стал гораздо популярнее, чем тыквенный сок. В подземельях стоял натуральный колотун, и даже в гостиной Хаффлпаффа было прохладно. Мы с Санни кутали гитары в теплые свитера и сетовали на то, что согревающие чары могут попортить древесину и звук.

Как ни странно, с наступлением морозов Санни почувствовала себя намного лучше. Может быть, это случилось из-за того, что она помирилась с Хью (правда, для этого Розе пришлось основательно промыть братцу мозги). Как бы то ни было, за весь декабрь Санни угодила в Больничное крыло лишь дважды, и то потому, что забыла принять укрепляющее зелье. На «субботниках» пиво по понятным причинам заменил грог, что, впрочем, на градус веселья нисколько не повлияло. Более того, небольшая доза грога с утра помогала неплохо переносить школьную холодину, а некоторые выдающиеся личности (не буду тыкать пальцем, но это Роза Уизли) даже носили НЗ драгоценного напитка с собой в термосе для поднятия бодрости духа ограниченной группы студентов (догадайтесь, кто в нее входил!) в течение нелегкого учебного процесса. Почему-то появление участников означенной группы на занятиях в состоянии легкого подшофе мало кого удивляло… Возможно, потому, что большинство преподавателей тоже «грелись» отнюдь не чаем. Мне даже стало казаться, что все вернулось на круги своя…

… На одном из предрождественских уроков ЗОТИ трезвый (!) и, как следствие, замерзший и злой профессор Поттер решил устроить опрос по всему предыдущему курсу и лютовал страшно – баллы летели, как осенние листья на ветру, с Гриффиндора и Слизерина без разбору. В припадке отчаяния Джеймс даже перекинул Розе записку, в которой предложил выделить озверевшему отцу порцию НЗ для сугреву и подобрения. Роза не прониклась: во-первых, запасы рома стремительно уменьшались, и расходовать их на благотворительность совершенно не хотелось, а во-вторых и в-главных, Поттер вряд ли бы оценил всю глубину нашего благородства, предложи мы ему испить кружечку грога из термоса его племянницы.

Поттер злился еще и потому, что профессор Лонгботтом экстренно усвистал на какую-то травологическую конференцию, и в качестве бонуса к Гриффиндору и Слизерину на занятия по ЗОТИ свалился Хаффлпафф. Видимо, злился наш профессор очень сильно. Ни одному преподавателю в здравом уме не придет в голову задавать контрольные вопросы Санни Уинкль. Но Поттер в здравом уме не был, поэтому тоном «и почему же вы все до сих пор не сдохли?!» велел Санни рассказать о боггартах.

Санни послушно поднялась, шмыгнула носом и без запинки выдала:

— Середина 20 века. Студенты-третьекурсники на ЗОТИ проходят боггартов. После урока к учителю подходит Том Реддл и спрашивает: «Профессор, а почему у всех вампиры, пауки и змеи, а у меня лохматая хрень в круглых очках?»

На миг в классе словно все умерли. Глядя, как у «лохматой хрени» глаза вылезают из-под круглых очков на лоб, а по лбу в это время медленно ползут вверх брови, я задался вопросом, почему Санни решила покончить с собой столь экстравагантным способом. Лавры Вольдеморта покоя не дают?..

Гробовую тишину прорезал звук, напоминающий хрюканье. И снова. Звук повторился трижды, пока до меня не дошло: это профессор Поттер изо всех сил пытается не смеяться. Сил явно не хватило, потому что еще через миг он согнулся пополам и громогласно расхохотался. В следующую секунду ржали уже все три факультета, а Санни лишь тихонько улыбалась.

— Десять баллов… Хаффлпаффу… — Спустя добрых три минуты простонал Поттер, утирая слезы. – Ох… сто лет так не смеялся…

— Вам идет смеяться, профессор, — буднично произнесла Санни. – Приходите к нам в субботу!


* * *


— Санни, ты спятила! – Постановил Джеймс сразу после урока ЗОТИ. – Ты б еще МакГонагалл пригласила!

— Это предложение? – Лукаво улыбнулась Санни.

— Боггарта тебе в шкаф!

— Вот и я думаю, не надо. Ладно, ребят, у меня прорицания сейчас. До вечера?

— До вечера… — Кисло отозвались мы и поплелись на нумерологию.

Полпути до класса прошло в молчании, потом Роза выдавила:

— Звиздец полный… Джим, без обид.

— Какие уж тут обиды… — Вздохнул Поттер. – Звиздец, он звиздец и есть. Малфой?

— Я за него. Это не звиздец, Поттер, это кое-что похуже, не при дамах будь сказано. Что делать-то будем?

Вопрос был отнюдь не праздный. Вряд ли преподаватели полагали, что на наших субботниках мы пьем тыквенный сок и играем в шахматы. До сей поры я только тихо удивлялся, почему директор до сих пор не разогнала этот бедлам. Ну вот, похоже, и конец спектаклю, занавес, аплодисменты.

— Что делать, что делать… — Пробурчала Роза. – Снимать штаны и бегать. На четвереньках. По потолку.

— Конструктивно, — съязвил я. – Но проблемы не решает.

— Не идти к Санни? – Неуверенно предложил Поттер.

Мы с Розой наградили его такими взглядами, что василиск бы от зависти удавился.

— Джим, а ты чего так переживаешь? Твой отец никогда не был особо строгим…

— Блин, Роза! – Так и взвился Джеймс, но тут же сник. – Панибратством он тоже не страдает, знаешь ли. К тому же, он не только мой отец, но еще и всехний профессор. Где только у Санни голова?..

А вот этот вопрос был риторическим, и ответом на него стал наш с Розой совместный тяжкий вздох. Предстоящие субботние посиделки не обещали всегдашнего отрыва, игнорировать их – значило обидеть Санни, но присутствие профессора Поттера вряд ли поспособствует разрядке атмосферы.

На нумерологии мы уселись вместе, чтобы продолжить обсуждение предстоящей субботы. Профессор Вектор окинула нас удивленным взглядом и пробормотала: «Поттер, Уизли и Малфой. Куда катится мир…» Да, зрелище, действительно, не для слабонервных. Я ухмыльнулся, закрывшись учебником: это она еще не видела, что творится у Санни.

— Цвет изменить, брюхо оставить, — прошипела Роза из-за своего учебника.

Мы с Джеймсом воззрились на нее непонимающе.

Роза раздраженно вздохнула:

— Грог отменяем, пиво оставляем.

— Околеем же! – Недовольно прошипел в ответ Джеймс.

Мы помолчали, ожидая, пока Вектор прошествует мимо, вещая о правилах построения вероятностных кривых.

— А что, согревающие чары запретили?

Я энергично замотал головой:

— Гитары. Нельзя.

— Значит, теплые вещи у всех валлийская моль пожрала?

Вектор, привлеченная нашими шепотками, как бы невзначай остановилась за моей спиной.

«Под теплыми вещами мне твою грудь не видно!» — Написал я на полях конспекта и подвинул тетрадку Розе.

Роза показала мне средний палец.

— Высокие отношения! – Хихикнул Джеймс, чем лишил свой факультет трех баллов за болтовню на уроке.

Вектор, видимо, тоже не досталось сегодня «согревающего».


* * *


Субботним вечером гостиная Хаффлпаффа напоминала стойбище оленеводов Крайнего Севера. Не то чтобы я точно знал, как выглядят оленеводы Крайнего Севера. Но мы, закутавшиеся в свитера, мантии, пледы, одеяла, покрывала, даже оконные шторы, и сползшиеся тесной толпой к камину, должны были очень походить на эскимосов в их меховых одеяниях (От автора: «А чукча в чуме ждет рассветаааа!» Жаль, что в Хоге не могут знать эту песенку, к месту бы пришлась))). Из каждого «кокона» виднелись только нос и рука, держащая бутылку пива. Вопрос, пить ли пиво или не пить вообще, был разрешен вполне предсказуемо. Исключение из правила составил Хью – он держал здоровенную кружку с кофе, и мы с Санни – из наших одеял гордо торчали гитарные грифы.

Над замерзшими носами витала мысль о варке хотя бы глинтвейна, раз уж грог временно под запретом, но вина не было. «Не заказывали!» — Огрызнулся я, когда замерзающая общественность в лице Ала Поттера попеняла нам с Хью за отсутствие красного полусладкого. Натырить на кухне столько вина, чтоб хватило на всю честную компанию, представлялось весьма сомнительным.

Отсутствие горячительного и планирующееся присутствие профессора Поттера повергало «высокое собрание» в несвойственное ему уныние. Танцы не танцевались (а помогло бы согреться!), песни не пелись, даже пиво пилось вяло. Санни, похоже, оставила попытки расшевелить народ и теперь тихонько переговаривалась с Хью, периодически отбирая у него горячую кружку, чтобы погреть руки. Роза клевала носом в своем кресле – у нее по субботам была тьма-тьмущая факультативов, да и не выспались мы сегодня оба...

В конце концов мне это надоело. Я выпутался из пледа, раскутал гитару, кивнул Санни: присоединяйся, мол.

— Hold on little girl

Show me what he's done to you

Stand up little girl

A broken heart can't be that bad

When it's through, it's through

Fate will twist the both of you

So come on baby come on over

Let me be the one to show you…

Роза очень любила эту песню.

— I'm the one who wants to be with you

Deep inside I hope you feel it too

Waited on a line of greens and blues

Just to be the next to be with you! – Подхватила Санни первым голосом.

Песня, что называется, «пошла», и нас с Санни понесло. Мы никак не могли остановиться, раз за разом повторяя припев и коду, составляя различные каноны и меняя тональности, пока не забрались так высоко, что оба дружно пустили «петухов». Когда и как небыстрая, в общем-то, песенка трансформировалась в зажигательную «Tutti-Frutti», я и сам не понял. Но дело было сделано: народ оттаял, крышки пивных бутылок зачпокали веселее, кое-кто даже побросал пледы и начал танцевать…

О грядущем пришествии Поттера все забыли напрочь. Мы с Санни безостановочно горланили рок-н-роллы позабористее, чтобы общественность снова не замерзла и не впала в анабиоз.

После пятого «Rock Around the Clock» на бис я вымотался так, словно сам танцевал пять рок-н-роллов подряд. Охрипшее горло срочно требовалось чем-нибудь смочить, я заозирался в поисках бесхозного пива… Не обращая внимания на воцарившуюся в гостиной тишину – надо же и помолчать когда-нибудь для разнообразия! – я нацелился на величественно проплывающую мимо бутылку, но опоздал. Чья-то не в меру наглая и сверх всякой меры ловкая рука сграбастала облюбованную мной бутылку прямо перед самым моим носом.

Я уже открыл рот и издал первый возмущенный звук типа «Э!», когда осознал, что на меня в упор смотрят зеленые глаза из-за захватанных стекол очков.

— Однажды ловец – всегда ловец! – Ухмыльнулся профессор, открывая пиво.

Повинуясь тихому: «Акцио!», бутылка радостно выпрыгнула из рук Поттера и помчалась ко мне.

— А Малфой – он и в Азкабане Малфой.

Я с наслаждением сделал несколько глотков. Мозги мои, где вы?! Хамить Гарри Поттеру, Герою войны, профессору, пусть даже в Барсучьей гостиной, где все позволено… Вон и Роза на меня квадратными глазами смотрит, пальцем у виска крутит…

Ухмылка профессора превратилась в печальную улыбку:

— Туше, мистер Малфой. Но не шутите с такими вещами, на это надо иметь право.

— Здесь – можно, профессор!

Всегда было интересно, как Санни умудряется чувствовать надвигающуюся неловкость и расправляться с нею одной дерзкой в своей невинности фразой или лучистой улыбкой.

— Да? – Поттер картинно приподнял брови и запустил руку под мантию. – Ну, раз так…

На стол с остатками бутербродов жизнеутверждающе опустилась бутылка Огденского. Не хотел бы я сейчас лицезреть себя со стороны… Поттер привел Малфоя в ступор – спешите видеть, единственный показ!

А Герой войны обвел взглядом остолбеневших учеников и пожал плечами:

— Ну не с пустыми же руками в гости…

— Скорпи, не щелкай клювом! – Театрально прошипела Санни, протягивая профессору свой стакан. – Нам с тобой на эстакаде до утра!

Санни имела в виду матерные частушки про Вольдеморта, которые мы сдуру начали сочинять в один из особо скучных вечеров в Восточной башне. Частушки произвели фурор, и теперь каждый посетитель Барсучьей гостиной считал своим долгом внести посильную лепту в их сочинение и добавить пару четверостиший. Опус разросся до невероятных размеров и насчитывал теперь около сотни куплетов самого скабрезного содержания. Исполнение этот шедевра Хогвартского фольклора занимало около часа, и еще столько же требовалось, чтобы вспомнить его целиком…

Орать матерные частушки про Вольдеморта при Гарри Поттере?! Может, Авада все-таки гуманнее?.. Так подумал я, хлопнул полстакана огневиски и заголосил вслед за Санни:

— В Хогвартсе, в Хогвартсе,

В злое**чем Хогвартсе,

Спичка тоже «Чистомет»,

Только маленький еще!

Огневиски и забористый мат сделали свое гнусное дело: куплета после двадцатого «высокое собрание» перестало прятать глаза от профессора, а после тридцать пятого даже начало подпевать. Однако апофигей вечеринки пришелся на куплет после шестидесятого припева.

Мы с Санни переглянулись, вспоминая, как мы еще не обзывали Того-кого-когда-то-нельзя-было-даже-называть, когда паузу нарушил невозмутимый голос:

— По реке плывет крестраж,

А всего плывет их семь,

Если их не уе*ать,

То-то будет распи*дец!

С почином вас, профессор Поттер!

Определенно, эту субботу я запомню надолго!

Зато теперь можно смело распевать наши частушки хоть на Празднике Победы, и нам за это ничего не будет, потому что Гарри Поттер тоже это сочинял. Благодаря Герою войны Сага о Вольдеморте пополнилась двумя куплетами. Точнее, одним с половиной. Когда кто-то из Райвенкло решил оставить свой след в общешкольной нетленке и выдал: «Риддл напрочь ох*ел, Проклял должность по ЗОТИ!», профессор без малейшего замешательства продолжил:

— Ой, боюсь, боюсь, боюсь!

Обосраться и не жить!

…Бред, бред, горячечный бред больного на всю голову Малфоя! Санни, родная, ущипни меня, мне дурно! У меня путаются мысли: огневиски… профессор… Гарри Поттер…

Начать с того, что пару часов назад мы с Санни и означенным профессором дружно дымили в лаборантской кабинета ЗОТИ – до него было куда ближе, чем до Восточной башни. У Поттера там и пепельница есть, оказывается. Нормальная такая маггловская пепельница…

А на обратном пути мы захватили еще бутылку Огденского из профессорских запасов. Пойло, к слову сказать, было качественным. Злорадное хихиканье своей стремительно отчалившей в отпуск крыши я слышал очень отчетливо.

Что было дальше, помню плохо.

Помню, профессор Поттер пьяным совсем не выглядел – конечно, у него стаж побольше моего будет раз в –дцать.

Помню, Роза просила мне больше не наливать, а Джеймс отвечал, что больше и нету.

Как сидели у камина и с открытыми ртами слушали Гарри Поттера, помню. И помню, что в его рассказах о Второй войне с Вольдемортом и обучении в Хогвартсе Гриффиндорское трио учиняло веселые шалости, гоняло снитч, постоянно «приключалось», временами училось и изредка вспоминало о Том-кого-нельзя-называть. Но почему-то в затуманенном алкоголем мозгу отложилось совершенно четко: им было страшно, страшно, страшно и обидно за потерянное детство, и снова страшно.

Помню обрывки фраз профессора:

«Гермиона в бою страшнее взбесившейся мантикоры, ее Ступефай ребра ломает. Но задействовать ее как боевого аврора – все равно что волшебной палочкой суп мешать…»

«А я стою, как дурак, и даже палочку поднять не могу…»

«Рон, кажется, мог бы стратегически просчитать даже утреннее приготовление кофе…»

«И с кошачьей мордой, вы представьте себе…»

Кажется, я что-то вещал о том, что времена нынче совсем не героические, ни тебе войны, ни опасности, что мы опоздали родиться…

Единственное, что помню очень хорошо – настороженно-горький взгляд профессора Поттера и его уверенные слова:

— Не гони метлу. На твой век хватит.

Вроде бы сразу после этого Санни запела «Seawinds»…

Глава опубликована: 25.12.2009


Показать комментарии (будут показаны последние 10 из 280 комментариев)
Добавить комментарий
Чтобы добавлять комментарии, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь
Предыдущая главаСледующая глава
↓ Содержание ↓

↑ Свернуть ↑

Отключить рекламу
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх