Вода-камень-ветер (джен)

В Азкабане нет солнца.

Окна в камерах есть, но его не увидеть в них: стены толстые и прорублены под таким углом, чтобы даже случайный луч не заглянул внутрь. Иногда, правда, можно видеть его отблески от воды, но такие моменты случаются очень редко: море здесь беспокойное, а небо часто закрыто тучами.

Родольфус Лестрейндж всегда полагал себя совершенно равнодушным к погоде человеком. Его никогда не трогала ни поэтичная красота рассветов, ни мощь или нежность закатов; его никогда не интересовало, освещена комната солнцем, простым дневным светом, огнём ламп или Люмосом. Главное — чтобы было светло. Солнце же порой и вовсе его раздражало, слепя глаза при выходах в море и обжигая по весне побелевшую за зиму кожу.

Но теперь…

Прежде он посмеялся бы, скажи ему кто-нибудь, что он будет видеть солнце во сне. И посмеялся бы ещё громче, скажи ему кто-то, что он будет тосковать по нему до воя и до обломанных о стену ногтей — в безумной попытке взобраться по ней к окошку под потолком. Но он тосковал — и ловил жадным взглядом изредка появляющиеся слабые блики или фиолетово-розовые отсветы на тёмном потолке, отмечая дни их появления в том календаре, что вёл на камнях у кровати.

Он даже по теплу так не тосковал, как по этому треклятому солнцу!

Хотя здесь было холодно. По-настоящему холодно — так, что даже он, человек, всегда полагавший, что любит холод, и никогда не мёрзнувший даже на своих белых скалах на зимнем ветру, в первые же сутки пребывания в камере промёрз до костей. И дело было не только и даже, как подозревал Родольфус, не столько в толстых никогда не прогревавшихся стенах. И не в сырости, от которой расползалась по грубой кладке отвратительная склизкая плесень.

Дело было в дементорах.

Ему доводилось видеть их прежде — и даже довольно близко. Однако, как выяснилось, ничего общего между дементором, перед которым ты стоишь с палочкой, готовый в любой момент поджечь тварь Адским пламенем, и дементором, перед которым ты беззащитен, нет.

Потому что во втором случае они тебя не боятся.

А ты…

Нет, Родольфус не мог бы назвать это страхом. Это было что-то иное — незнакомое ему прежде чувство абсолютной обречённости и опустошения. Из него словно выпили… нет, не радость: чего-чего, а радости в Родольфусе Лестрейндже всегда было исчезающе мало. Нет, его лишили иного — и он долго не мог подобрать верного слова. На языке вертелось банально-пафосное «суть» — а больше ничего и не подходило. И никакое знание о том, что дементоры могут забрать только радость — и всё, что позволяет человеку её ощущать, все подходящие воспоминания, ощущения, чувства — не помогало Родольфусу докопаться до истины. Но ведь его сутью вовсе не были ни счастье, ни свет, ни хоть что-то похожее! Почему же…

Впрочем, их первый визит он почти не запомнил, быстро и почти скучно лишившись чувств и придя в себя уже в одиночестве. И его первой мыслью и первым осознанным ощущением была абсолютная уверенность в том, что вторую встречу он попросту не перенесёт.

Однако же он ошибся.

Он вполне перенёс и вторую, и третью — а потом однажды осознал, что привык. Они оказались неожиданно любопытными, эти твари. Подплывали вплотную, легко проникая в камеру сквозь решётку, обнюхивали своими лишёнными глаз и носов лицами — а потом трогали. Беззастенчиво изучали лицо, руки, щиколотки — все открытые части тела. Оголённая человечья кожа влекла их, словно огонь мотыльков, и они вились вокруг, словно жуткие обгорелые бабочки и жуки, покуда совершенно вымороженный ими Родольфус вновь не терял благословенно сознания.

Однако же чем дальше, тем реже случались с ним эти спасительные обмороки. И со временем Родольфус действительно привык к этим странным ощупываниям — а потом, отчасти от безысходности, отчасти от скуки, и сам принялся осторожно изучать этих тварей.

Ибо второй бедой Азкабана была скука. Вернее, невозможность занять себя чем-то полезным — и невозможность добывать откуда-нибудь новую информацию. Его мозг — мозг исследователя и аналитика — умирал от информационного голода, и никакие самые изматывающие физические упражнения, никакие арифмантические и даже математические расчёты не помогали. А изучать здесь, в камере, было нечего — только стены и плесень на них.

И дементоров.

Когда Родольфус немного освоился, он, к собственному вялому удивлению, очень быстро научился их различать. Они оказались очень разными — а ещё…

В первый раз Родольфус принял это за галлюцинацию. Однако потом это повторилось — и тогда он уже заставил себя смотреть.

Поначалу то, что он видел, казалось ему мороком, игрой измученного бездельем мозга — вроде той, когда в узорах ветвей и трещин начинаешь обнаруживать лица или целые ряды рун. С ним уже здесь случалось такое — когда он выводил закономерность укладки камней в ряду и вычислял объём каждого. Но он продолжал смотреть — и в какой-то момент решил поверить тому, что видел.

Лица.

Под сухой и прохладной — а вовсе не холодной, как полагал прежде Родольфус — кожей, обтягивающей похожие на вытянутые яйца головы дементоров, скрывались лица.

Лестрейндж даже себе не мог объяснить, откуда он это знает. Они никак не проступали на спрятанных под обтрёпанными капюшонами головах — то место, где у людей находятся глаза, щёки, лоб, было у дементоров вполне гладким.

И всё же он мог бы поклясться, что там, под этой пергаментно-сухой кожей, есть лица — и они разные.

Понять, прав ли он или поддаётся непонятной иллюзии, было бы очень легко — просто ощупав голову какой-нибудь твари. Родольфус понимал это, но заставить себя добровольно прикоснуться к ним не мог. Хотя те наверняка бы были не против: они так часто держали его за руки, поднося их к… будь они людьми, Родольфус сказал бы «к самому лицу». Будто обнюхивая и разглядывая почти что в упор — так близко, что Лестрейндж порой задавался вопросом, что будет, если один из них попытается его укусить. Вообще, кусаются ли дементоры? Едят ли что-то материальное?

Последняя мысль вызвала у него тень усмешки. Если и едят, то явно не то же, что узники. Потому что это… он так и не смог подобрать подходящего слова для обозначения выдаваемой им пищи — такое можно есть только от безысходности. Впрочем, и она не всегда помогала: он так и не научился глотать её, не задерживая дыхания. Странно; запах, идущий от неё, был совсем слабым и вовсе не тухлым, как можно было бы предположить. Потому что, шутил сам с собой Родольфус, тухнуть там было попросту нечему: это ведь свойство органики, а в том, что содержимое миски её содержало, он всерьёз сомневался. Какой-то мутный субстрат, больше всего напоминающий подкормку для растений, которой они пользовались на уроках гербологии в школе. Ни вкуса, ни плотности — по консистенции пища напоминала растаявшее желе из жидкого картофельного пюре — ни даже цвета: невнятная светло-серая масса. Такая же серая, как камни, как ткань робы, как свет… как всё здесь.

Кроме плесени, разумеется — та была чёрной или же тёмно-серой. Какое-никакое, а разнообразие… и Родольфус был уверен, что скорее согласится заменить ею то, что здесь называли едой, нежели добровольно коснётся дементора.

Однако же нет никого могущественнее времени — а его здесь было много.

Бесконечно много.

Болезнь началась с мелочи: с разбитого о камень большого пальца на правой ноге. Странно, но Родольфус не заметил, как это случилось, и лишь ложась вечером, обнаружил уже засохшую кровь. Боли не было — или же почти не было, и он махнул на ранку рукой.

Напрасно. Воспаление сперва его не тревожило — он совсем не привык обращать внимание на подобные вещи — а когда, проснувшись однажды утром и спустив ноги на пол, он взвыл от острой, пронзившей его насквозь, боли, было уже поздно: приглядевшись, Родольфус обнаружил, что кончик большого пальца характерно почернел и совсем потерял чувствительность.

Какая глупая смерть… глупая — и очень, он знал, болезненная. А впрочем… какая разница? Рано или поздно он всё равно умрёт здесь — так почему не сейчас?

Сколько, кстати, прошло времени? Сколько он здесь?

Родольфус вдруг вспомнил брата. Когда они все оказались здесь, Родольфус запретил себе вспоминать что о нём, что о Беллатрикс — да и вообще обо всех людях, живых или мёртвых. Обо всех, кого ему было всё равно никогда не увидеть. Вспоминать их, вспоминать навсегда оставшуюся где-то там жизнь — только мучить себя. Зачем?

Но теперь, перед близким концом, он мог себе это позволить.

Он лежал, вспоминая — безо всякой системы, просто позволяя воспоминаниям, наконец, течь свободно. Вспоминалась, по большей части, всякая ерунда: детские игры на берегу, школьные драки Рабастана — собственные Родольфус почему-то не помнил, да и были ли они? Он вообще не помнил, чтобы когда-нибудь с кем-то дрался — до тех пор, пока не пришёл к Лорду. Разве что в дуэльном клубе… или было? Нет, он не мог вспомнить — а вот регулярные стычки Рабастана помнились почему-то отлично. Он тогда хорошо научился залечивать ссадины и синяки, вправлять переломы и вывихи: не идти же с такой ерундой к фельдшеру, засмеют — так, во всяком случае, говорил маленький Рабастан.

Рабастан, которого он, Родольфус, и привёл к Лорду… и не только к Лорду.

К Лонгботтомам тоже. Думать об этом было больно — и боль эта была куда сильнее той, что терзала его раздувшуюся гниющую ногу. Зачем, зачем он потащил туда с собой брата? Зачем вообще было всем вместе идти туда — да в принципе зачем было затевать всё это? Здесь, сейчас Родольфус видел множество куда более простых и безопасных способов выяснить нужное — но теперь это уже не имело значения.

Он вдруг понял, что совершенно не интересуется судьбой Беллатрикс. Странно, ведь когда-то Родольфус любил эту женщину… или ему так казалось? В любом случае, сейчас от этого чувства не осталось даже воспоминания — разве что лёгкая досада на бессмысленный и пустой брак. А ведь они прожили долго, и у них вполне мог бы остаться ребёнок… дети. Если бы они захотели. Но нет, им было не до того — его жене и вовсе, похоже, не нужны были никакие дети, а сам Родольфус хотя и думал, конечно, о необходимости продолжения рода, но полагал, что у них впереди ещё много времени. Дети же как таковые никогда не вызывали у него ничего, кроме некоторого раздражения.

И что теперь?

Мысль мелькнула — и сгинула. Какая разница? Всё равно ничего уже не переменить. История их рода закончена — по крайней мере, британской ветви. Осталась бретонская… как забавно. Побочная ветвь отсохла — и это, пожалуй, правильно.

И всё же…

Чем хуже ему становилось — тем отчётливее Родольфус понимал, что не хочет умирать. Не боится, нет — но не хочет. Не желает отправляться в небытие. Ему всего… сколько? Было тридцать пять, когда он попал сюда. Сколько же, всё-таки, лет минуло? Он ведь вёл календарь! Календарь — да, но не счёт. Он давным-давно перестал считать испещрившие почти всю стену вписанные в квадраты звёзды. Семь линий — семь дней: четыре палочки — квадрат, три — звёздочка. Всё вместе — неделя. Сколько их?

С трудом приподнявшись, Родольфус начал было считать, — голова кружилась от жара, а малейшее движение поднимало в теле волну густой и тяжёлой боли — но сбился на четвёртом десятке и, закрыв глаза, опустился на свою покрытую набитым соломой матрасом койку. Жар мучил его, туманя и зрение, и сознание, и Родольфус, придвинувшись к ледяной стене, прижался к ней лбом и подумал, что вот сейчас бы даже, пожалуй, обрадовался дементорам.

А кстати. Куда они подевались?

Он сообразил вдруг, что с начала болезни не видел их, и усмехнулся. В самом деле, что он мог сейчас им дать? Хотя странно. Значит, прежде давал что-то? Но ведь в нём давным-давно нет ни света, ни радости. Что тогда? Родольфус попытался заняться привычным ему анализом, но мысли плыли и путались, и он быстро сдался и лежал, стараясь занять себя чем-то попроще и заодно отвлечься от боли.

Он задремал незаметно — впрочем, в последнее время с ним это часто случалось — и увидел во сне дементоров.

И не просто увидел.

Они… говорили. Не ртом — слова просто рождались в голове у Родольфуса, и он удивился, почему такого не происходило прежде. Это ведь очень просто — почти как легиллименция. Почему они не говорили с ним раньше?

«Почему вы раньше молчали?» — спросил он у них.

И услышал ответ:

«Ты не был готов».

«А теперь?» — Родольфус вдруг испугался. Не был готов — потому что здоров и жив? А теперь готов — потому что…

«Ты готов», — прозвучало у него в голове — голос был разом и бесстрастным, и бесконечно усталым.

«К чему?» — зачем-то спросил Родольфус.

И услышал:

«Остаться».

И понял вдруг, что не спит.

Они стояли вокруг — семь узких высоких фигур в обтрёпанных балахонах.

И теперь у них были лица.

Родольфус медленно разглядывал их — четверых мужчин и трёх женщин. Измождённые, бледные — и при этом совершенно обычные. Таких вполне можно встретить на Диагон-элле… или где-нибудь в Лютном. Лица как лица…

Одна из женщин склонилась к Родольфусу и коснулась его разгорячённого лица кончиками своих длинных ледяных пальцев — и он вдруг отчётливо понял, что чёрные балахоны, укрывающие тела дементоров, не имеют никакого отношения к одежде.

Это просто ещё одна кожа.

Вернее, то, что осталось от той кожи, что когда-то закрывала их кости, сосуды и мышцы.

Человеческой кожи.

Мелькнула на удивление равнодушная мысль, что вот сейчас он должен бы испугаться — но страха не было, как не было и удивления или любопытства. Ничего не было — только мысль: «Значит, умирать не обязательно?»

«Нет», — прозвучал в его голове тот же голос.

«И стать одним из вас?» — спросил Родольфус, разглядывая край истлевшего кожистого балахона.

«Да», — отозвался голос бесстрастно.

Дементор или смерть.

Таков, значит, выбор?

И что же ты выберешь, Родольфус Лестрейндж? Труп или нежить? Умереть или раскрыть одну из тех тайн, что всегда привлекали тебя? Никто ведь не знает, как Экриздис создал этих тварей — но теперь он, Родольфус, сможет это узнать. И не только это — он узнает о них всё, что захочет. И, пожалуй, не только о них…

Да и что у него за выбор? Умереть? Нет, этого он не хотел.

* * *

Коменданту ни о чём сообщать не стали. На нижние этажи крепости, где находились камеры осуждённых здесь умереть, люди спускались редко — что им было здесь делать? Об очередной смерти комендант узнавал или от дементоров, или во время своих нечастых обходов — но на сей раз дело обстояло иначе, и они все это хорошо понимали.

Они вообще оказались чрезвычайно понимающими существами — дементоры. Или чувствующими… Родольфус уже не различал этого. Чувствовать, понимать — два названия одного и того же, два набора звуков, по какой-то лишь одним им ведомой причине различаемых людьми. Люди вообще представлялись ему странными и чрезвычайно суетными существами: неуклюжими, хрупкими — и тёплыми.

Восхитительно тёплыми.

Нельзя сказать, чтобы он действительно нуждался в тепле — вовсе нет. В сущности, он не испытывал в нём нужды — но это лишь до тех пор, покуда его не… знал. Они многое обозначали так — «знать»: всё, что люди называли «видеть», «слышать», «ощущать», «чувствовать», «понимать» и ещё парой десятков звуковых сочетаний, означало лишь существующее здесь и сейчас знание. Но люди вообще любили придумывать разные названия для одних и тех же понятий. Странные существа…

Другое же знание — то, что было в данный момент далеко — они называли памятью. Свою память Родольфус берёг — и всё равно она словно таяла, истиралась так же, как и его старая кожа, свисавшая теперь с его истончившейся и выросшей фигуры потемневшими тонкими клочьями. Оставались обрывки, куски — полустёртые образы, картинки морского берега, чужого, незнакомого ему-нынешнему, залитого отвратительно ярким солнцем, отражающимся в слепяще-белых скалах и пронзительно-голубой воде. Его тянуло туда, и он часами мог висеть у воды, держась за здешние шершавые стены — Азкабан придавал сил, и когда его рука касалась его камней, никакой ветер не мог сдвинуть Родольфуса с места.

Хотя… кто это, Родольфус? Почему он связывает эту последовательность звуков с собой? Ро-доль-фус… Странное слово. Словно кто-то бросает в воду камни — а вокруг свистит ветер. Вода-камни-ветер … да, пожалуй, это действительно про него. Когда-то он, кажется, имел к ним какое-то отношение… не к этим камням, нет — к другим… нет — он не помнил. Память таяла — потому что нуждалась в том, чего у него не было.

Тепла.

Оно было у людей — и у них его было много. Так много, что они изливали избытки наружу: их тела были тёплыми, почти что горячими, и их знание тоже время от времени становилось таким… но горячее всего была их душа.

Человеческие души светились ярким золотым светом — так ярко, что он видел их даже сквозь камни, и их свет был до того ярок, что резал глаза даже сквозь прикрывшую их новую кожу. Они были жаркими и притягивали к себе просто невыносимо — и он непременно забрал бы хотя бы одну… если б смог.

Он, собственно, почти сделал это — но когда человек остыл у него в руках и когда он, вода-камень-ветер, почти ощутил жар его золотой души у себя внутри, его рот закрылся, руки разжались, а уже впитанное тепло выплеснулось наружу.

Так он познакомился с законом. И узнал, что тот запрещает забирать души у ещё тёплых людей — только у тех, что почти остыл. Правда, как ему сообщили остальные, подобное случалось нечасто — и, как правило, души тратились именно на таких, как он.

На тех, кто совсем недавно присоединился к ним.

Вот теперь он, вода-камень-ветер, знал, почему он не совсем такой, как они — почему ему тяжелее даётся длительное скольжение и почему он до сих пор порой нуждается в отдыхе. И почему его мучает то, что они называют памятью — но ему казалось, что, помимо неё, в нём есть ещё что-то другое. То, что тянуло его к какому-то неизвестному берегу и ещё куда-то… или не куда-то, а… Он не мог определить то, что имел в виду, он даже не помнил, что это такое — просто знал, что это было не место, а… нет — он не помнил. Возможно, он вспомнит, когда получит чью-нибудь душу — но лучше бы эта странность просто исчезла. Она мешала ему — а то, что мешает, должно быть убрано.

Оставалось ждать. И он ждал — скользил с остальными по коридорам, забирая у людей излишки тепла, реял над морем, ощущая словно бы проходящие сквозь него ветер и холодные брызги, слушал серые камни и уплывал от невыносимо яркого солнца, если оно вдруг прорывалось сквозь обычно плотные тучи.

Ему был правильно здесь. Спокойно.

И однажды камень-вода-ветер дождался.

Его привели в одну из тех комнат, где хранились люди, под утро — в самый тёмный и холодный час. В стены билось разбушевавшееся с вечера море — а человек в комнате остывал. Вода-камень-ветер прежде не знал такого — и теперь согласился с тем, что подобное ни с чем нельзя перепутать. Он знал, что человека специально для него подготовили, день за днём отбирая у него немного больше тепла, чем тот готов был отдать. Забирать за один раз слишком много мешал закон, но брать чуть-чуть больше было возможно — и тогда человек начинал остывать. Небысто — но наверняка. Сам вода-камень-ветер не умел делать так, потому человека для него приготовили остальные. А потом привели его — и оставили одного.

Потому что слишком тяжело просто смотреть, как другой забирает себе это золото.

Человек был слаб и почти совершенно остыл — тело было белым и почти сливалось для воды-камня-ветра с поверхностью, на которой лежало. Но душа сияла — кажется, даже ярче обычного. И была такой горячей — и такой…

…знакомой.

Это было… неправильно. Души были одинаковыми — их нельзя было знать. Просто сгусток тепла, остающийся у тебя надолго, возрождающий твою память и сохраняющий её — так он знал от других — долго. А его она должна была, наконец, окончательно сделать одним из них. Он хотел этого. Ждал. Может быть, в первый раз это правильно?

Он приблизил свой рот ко рту человека и вдохнул. Золото внутри человека дрогнуло и поплыло к нему — ближе, ближе… и когда первое облачко, золотистый пар, пока ещё даже не оболочка души, а только лишь её тень, коснулась него, он вдруг вспомнил.

И вспомнил лицо остывающего человека.

И узнал брата.

Родольфус шарахнулся в сторону и, зажимая себе рот руками, закричал от ужаса и отвращения к самому себе. Стало больно, а потом и невыносимо: кожа будто полыхнула огнём, а потом начала сжиматься, врастая обратно в мясо, кости сжимались и уплотнялись, так же, как и суставы, и сосуды, и нервы, и вообще всё его тело — боль была такой, что Круцио показалось бы рядом с ней ожогом от случайно выплеснутого на палец кипятка. Он кричал и кричал, срывая голос на хрип, и бился на полу, сдирая нарастающую кожу о камни — а потом всё внезапно закончилось. Боль словно бы выключили — так резко, что он даже не сразу понял, что это случилось, и ещё несколько секунд продолжал кричать по инерции.

А когда всё же понял — кинулся, вернее, нет, пополз к брату. Тот выглядел совсем мёртвым — но Родольфус точно знал, что это пока не так. А ещё он точно знал, как может помочь — и, подхватив брата на руки, прижал к себе, словно ребёнка, и, накрыв одной ладонью то место на груди, откуда расходятся рёбра, положил вторую на лоб и позвал, хрипло и очень настойчиво:

— Басти! Басти, это Руди. Посмотри на меня. Открой глаза, Рабастан. Басти…

Он шептал и шептал его имя и, как мог, старался отогреть кажущееся ледяным тело — как, откуда в нём самом взялось вдруг тепло? Он не думал об этом сейчас — ни о чём не думал, уложив в какой-то момент брата на узкую койку и теперь с силой растирая его тело и отчаянно жалея о том, что никаким способом не может сейчас добыть горячей воды. И продолжал звать, повторяя и повторяя его имя — и тот, наконец-то, услышал. Веки дрогнули, Рабастан задрожал — и, ещё не открыв глаз, еле слышно пробормотал:

— Руди?

— Здравствуй, — Родольфус наклонился так низко, что почувствовал неровное пока что дыхание брата на своей щеке. Это вызвало ассоциацию с тем… той тварью, которой он только что был и кем едва не стал навсегда. Родольфуса передёрнуло, и он, прикусив нижнюю губу, с трудом вынудил себя улыбнуться как раз в тот момент, когда Рабастан открыл, наконец, глаза.

— Руди, — повторил он. Его взгляд, медленно сфокусировавшись на брате, стал сперва радостным, а потом изумлённым, и Рабастан теперь уже сознательно, но весьма недоверчиво произнёс в третий раз: — Руди?

— Да, — Родольфус улыбнулся ещё раз, теперь уже и естественнее, и легче, и опять коснулся ладонью лба брата. — Здравствуй.

— Но… как? — глаза Рабастана округлились, и он даже слегка приподнялся, вглядываясь в лицо Родольфуса. Потом быстро огляделся, словно ожидая увидеть вокруг что-то другое, и вновь перевёл взгляд на брата. — Ты — здесь? Как? — его голос завибрировал и сорвался.

— Долго объяснять, — отозвался Родольфус, продолжая гладить брата по голове. — Я тебе расскажу… потом. Позже. Потому что, — он издал короткий смешок, — выйти из твоей камеры тем же способом я наверняка не смогу.

Он понятия не имел, выдадут ли его дементоры — впрочем, даже если и да, что ему могли сделать, кроме того, чтобы просто вернуть в его камеру?

Но они не выдали почему-то. Родольфус больше не понимал их — однако кое-что, всё же, помнил. Достаточно для того, чтобы научиться от них закрываться — и начать учить этому брата. Он спешил — понимая, что однажды его исчезновение будет, всё же, обнаружено комендантом, и тогда его здесь найдут и вернут обратно — ну, или ещё куда-нибудь: вдруг здесь есть камеры ещё хуже? И он должен успеть научить Рабастана защищаться. Зачем — он не думал. Успеется… У него ещё будет много времени.

Может быть, лет пятьдесят.

Или сто. Он теперь знал, что иногда в Азкабане живут очень долго…

Однако же Родольфус Лестрейндж ошибся.

У него не было ни ста лет, ни пятидесяти, ни даже одного года.

Через восемь дней после его появления в камере Рабастана Лестрейнджа они все обрели свободу — или, по крайней мере, покинули Азкабан. И единственное, о чём Родольфус думал, летя, наконец, на метле над морем — это о том, как он будет объяснять вызволившему их Лорду отсутствие на своей руке Тёмной метки.