Старый друг (джен)

Начнём с человека, идущего по лесу мне навстречу. Он боится. У него бледное лицо, а руки чуть дрожат, когда он проводит ладонью по шероховатой коре дерева. Он спотыкается, ломая ветви и шишки под ногами.

Лес окутан тьмой, но позади него тлеет замок. Угли и пепел взмывают к миру разбросанных звёзд. Человеку предстоит долгий путь, и его голова полна шума собственной крови и бешено колотящегося сердца. Вот где он сейчас, и здесь, возможно, закончится его история. Истории большинства людей завершаются, когда они встречают меня, хотя и не всех.

Но его история началась раньше: с блеска медного чайника, смеха друзей и свиста ветра в ушах, когда он взмывал в синее небо. Раньше замка с его потрескивающими каминами, великолепными рождественскими ёлками и кроватями с балдахином. Даже раньше совершенно обычного дома, чулана под лестницей и обшарпанной начальной школы с бетонной игровой площадкой и клеем, который он сдирал с ладоней. Раньше зелени и ужаса. Раньше того, как он стоял, вцепившись в прутья своей детской кроватки. Возможно, его история началась в тот миг, когда дождь застучал в окна, гром расколол небо, а кровь окрасила простыни, и он с криком появился на свет, а мать прижала его к груди и шептала о своей сильной и мгновенной любви. А может, ещё раньше — когда нити других жизней сплелись в алую кровь, что течёт теперь в его венах.

Вот он идёт: мой старый друг. Я жду его с распростёртыми объятиями, как и всех прочих, что придут со временем. Эти осколки я собрала из руин для вас, чтобы вы могли понять и узнать моих друзей.

* * *

Представьте себе ребёнка, идущего вдоль речной набережной. Его руки раскинуты, словно крылья птицы в полёте, хотя ему это и не нужно для равновесия. С одной стороны от него бурлит река, протекающая сквозь деревню Годрикова лощина, что уже осталась позади. С другой — старик, его дед. Именно через этого старика он впервые встречает меня.

Его худые колени перепачканы грязью и покрыты старыми ссадинами, а слова срываются с уст, как россыпь фейерверков:

— А ещё у него был очень длинный меч, длиннее меня, и махать им можно было только двумя руками! И тогда, в старые времена, у всех были такие мечи, но его был самый большой, и он рубил им головы!

— Это нехорошо, — замечает дедушка. — Уверен, он так не делал.

— Делал! Так делали все рыцари. С теми, кто этого заслуживал.

— Не думаю, что кто-то заслуживает этого, Джим.

Его дедушка стар. Его рука, покрытая пигментными пятнами, сжимает изогнутый набалдашник простой деревянной трости; другая рука небрежно спрятана в кармане. Морщинистое лицо выглядит обветренным, как у человека, прожившего большую часть жизнь под открытым небом, что впрочем так и есть. Он знает поля, ручьи и леса вокруг Годриковой лощины лучше многих и любит каждый уголок этой местности. Сегодня он ведёт внука по одному из любимых троп — вниз к поймам, где у него есть выкупленное право на рыбную ловлю. Они надеются вытащить кумжу, и он с нетерпением ждёт возможности показать Джиму её пятнистую спинку и золотисто-жёлтое брюшко.

— Но они заслужили, — настаивает Джим. — Они были злодеями.

— Кто тебе это сказал?

— Книга.

Джим останавливается и спрыгивает со стены, стремительно пробегая по пыльной дорожке к опушке леса. Там он находит палку, которая в его воображении сразу превращается в длинный меч из только что рассказанной истории. Дедушка продолжает идти, но Джим быстро его догоняет, вырывается вперёд и снова взбирается на каменную кладку. С другой стороны всего несколько футов до быстрого течения, но Джим знает, что делает. Он размахивает рукой, ведёт палкой-мечом перед собой и, шагая, наносит воображаемые удары. Солнечный свет падает на его тонкую хлопковую футболку и шорты, но в мыслях он облачён в тяжёлые доспехи и величие.

— Думаешь, у магглов тоже были рыцари, дедушка?

— Конечно, были, — отвечает тот.

— А зачем?

— Думаю, по тем же причинам, что и у нас.

— О.

Джим смотрит на реку, слегка щурясь на солнце. Он пока не знает, что ему нужны очки, как и его отцу. Деревья на другом берегу слишком размыты и лишены деталей, их зелёные очертания сливаются с водой. Это меловой ручей, поэтому вода удивительно прозрачная, и можно увидеть, как под поверхностью танцуют зелёные кувшинки, но Джим не различает их по отдельности. Ему кажется, что свисающие ветви ив ныряют в воду и растут вдоль русла реки, протягивая свои пальцы сквозь камни. Он видит только тени рыб, на которых показывает ему дедушка.

— А потом они создали солдат вместо рыцарей, да, дедушка? Для своих войн. Я имею в виду, с магглами. А у нас появились авроры.

— Да, совершенно верно.

— Ты ведь был на войне, дедушка?

Джим не замечает долгой паузы. Дед только издаёт хриплый звук согласия.

— Как аврор или как солдат?

Дедушка молчит.

— Ты кого-нибудь убивал?

Для старика он двигается очень быстро: резко поворачивается, хватает Джима за рубашку и стаскивает со стены на грунтовую дорожку. Затем он сильно бьёт его по лицу.

Сначала Джим не плачет. От шока он замирает, щека горит огнём, пока дед грубо трясёт его.

— Что ты творишь? — спрашивает он. — Как смеешь задавать такие вопросы?

Только потом приходит жгучая боль, смятение, боль и крик, когда Джим начинает плакать. Дедушка отпускает его, разворачивается и идёт дальше.

— Идём! — раздражённо бросает он через плечо.

Дедушка не обращает внимания на его сдавленные рыдания, а Джим плетется следом, одной рукой осторожно касаясь горящей щеки, а другой всё так же крепко сжимая палку.

* * *

В ту ночь Джим сидит на лестнице, обхватив руками перила и просунув лицо в щель, и прислушивается как можно внимательнее. Никогда ещё он не слышал, чтобы его отец был так зол.

На кухне по одну сторону фермерского стола сидит его дед, а отец — по другую. Монти Поттер кипит от ярости: его лицо такое же красное, как пощёчина сына, а осколки фарфора от разбитой тарелки всё ещё лежат на каменном полу. Его жена стоит у плиты, прикрывая рот рукой, её взгляд мечется между двумя мужчинами.

— Он не должен был задавать такой вопрос, — говорит Генри Поттер, небрежно пожимая плечами и пренебрежительно махнув рукой. Но я-то знаю… знаю, насколько глубоко гложет его чувство стыда. — Он ведь не знает...

— Конечно, не знает! Разве не в этом, чёрт возьми, и был смысл? Чтобы он никогда не узнал?

— У него должно хватить здравого смысла, чтобы не совать нос в такие дела...

— Он же маленький мальчик! — кричит Монти, вскидывая руку к потолку. — С чего ты взял, что… как ты мог… ты не имеешь права трогать моего сына…

— Это всего лишь пощёчина, она его не убьет...

— Он этого не понимает...

— Он даже не вспомнит...

— Ещё как вспомнит!

— Ты ведь сам не помнишь и половины случаев, когда...

— Я помню! — кричит Монти с такой яростью, что Джим на лестнице вздрагивает. — Я помню!

Повисает долгая и гнетущая тишина, что после каждого удара часов становится ещё более тягостной и неловкой. Джиму хочется увидеть, что происходит, и он ещё сильнее прижимается лицом к деревянным перилам, пытаясь разглядеть что-то за дверью на кухню. Старая лестница скрипит под его маленьким, худым телом.

— Не говори того, чего не думаешь, — слышит он слова деда ровно в тот момент, когда мать выбегает из кухни. Она услышала его. — Вы слишком... слишком современные... вы оба...

— Пойдём, — говорит она очень отрывисто. — Идём спать.

— О чём они спорят? — спрашивает Джим, хотя знает, что спор идёт о нём.

— Ни о чём. Идём.

Она берёт его за руку и ведёт наверх. Он уже в пижаме, поэтому ей не требуется много времени, чтобы уложить его обратно в постель и накрыть пуховым одеялом.

— Ты в порядке? — спрашивает она совершенно небрежно, будто мимоходом, но перед сном этот вопрос звучит странно.

— Да, — отвечает он. — Дедушка всё ещё сердится на меня?

— Нет, — говорит она.

Снизу всё ещё доносятся крики, но он больше не слышит, о чём они говорят. Мама садится на край кровати, и Джиму приходится слегка подвинуть ногу, освобождая для неё место. Она берёт его плюшевого мишку и чуть поглаживает его по голове.

— Он сердится на себя, — произносит она наконец.

— Но нельзя сердиться на себя, — возражает Джим. — Ты ведь не можешь быть сердитым или глупым по отношению к себе. Так как же тогда можно сердится? Это же нелогично.

— Иногда взрослые могут, — отвечает она и гладит его по волосам, а потом мягко касается пальцами его щеки. — Он очень сожалеет, что ударил тебя. Такого больше не повторится.

— Мне всё равно, — лжёт Джим. — Это неважно.

Джим знает, что он необычный ребёнок, ведь его не дёргают за уши и не шлёпают, как это делают с другими. Он слышал, как над его родителями смеялись из-за этого. Иногда, не до конца понимая, что именно значит такая «нормальность», он даже мечтал, чтобы у него были «обычные» родители, и намеренно вёл себя непослушно, просто чтобы спровоцировать их. Но мама всегда находила способ заставить его чувствовать себя очень виноватым, и каким-то образом она делает это и сейчас, хотя и говорит, что он не сделал ничего плохого.

— Это важно, Джим, и он не должен был так делать. И он знает, что нам это не нравится.

Она пристально смотрит на него. Его мама — очень эффектная женщина, её тёмные волосы ниспадают по обе стороны лица, словно завеса.

— Ты ведь не понимаешь, почему он так расстроился, да?

— Нет, — отвечает он тихим, извиняющимся голосом.

— И мы все очень рады, что ты не понимаешь.

— Он убивал людей? — вырывается у Джима и сразу же он понимает, что не следовало задавать этот вопрос, хотя и не может сказать почему.

— Думаю... наверное, да.

— Но ты не знаешь точно?

— Нет. И папа не знает. Никто не знает. И невежливо задавать людям такие вопросы.

— Почему? — Внезапно его озаряет ужасная мысль. — Он ведь не думает, что я считаю его злодеем, правда?

— Нет, — говорит она, поглаживая его по ноге, — конечно, нет. Но люди не любят говорить о таких вещах. Это может их очень расстроить, ведь они могли видеть что-то ужасное и не хотят, чтобы им напоминали об этом.

— Например что?

— Например, как умирали люди.

— Но если они были злодеями, это ведь хорошо.

Мама, кажется, долго думает, едва заметно кивая. Когда-то она была ослепительно красива и смогла состариться с достоинством, но сейчас её широкое лицо напряжено, и морщины врезались в него особенно глубоко.

— Да, — говорит она наконец. — И он был награждён медалями за свою храбрость. Но ему всё ещё очень больно, и я думаю, он предпочёл бы говорить о чём-то другом.

— Потом мы поймали рыбу, — рассказывает Джим. — У неё были коричневые пятнышки, и она плавала вот так... — он открывает и закрывает рот, изображая форель, беспомощно извивавшуюся на крючке.

Дедушка позволил ему подержать её, сфотографировал, а потом они отпустили добычу обратно в прозрачную воду и смотрели, как она ускользает в заросли водяных лилий. Дедушка сказал, что она слишком мала для ужина. «Пусть возвращается к миссис Форель», — добавил он. Джим пересказывает это матери и задумывается о том, что мистер Форель, наверное, теперь рассказывает жене о своём приключении.

Мама улыбается.

— Это чудесно. Спокойной ночи, дорогой.

Она целует его в лоб, поправляет одеяло, и хотя внизу спор всё ещё продолжается, теперь он звучит лишь глухим шипением и бормотанием. Джеймс Поттер больше ничего из этого не слышит.

Джим не знает, сколько прошло времени; в детстве всегда трудно сказать наверняка. Лето кажется восхитительно бесконечным, а зима предвещает Рождество и пролетает незаметно. Могу сказать, что в следующий раз мы увидели его спустя чуть больше двух лет. Ему уже шесть, почти семь. Рыцари остались в прошлом, и теперь его мир наполнен пиратами и квиддичем. Воспоминание о пощёчине почти стёрлось, хотя саму ссору он прекрасно помнит.

Именно о ней он сейчас думает, стоя с перепуганным видом на верхней площадке лестницы. Вокруг темно. Свечи освещают скрипучий коридор дрожащим, тусклым светом, а отблеск отцовской трубки высвечивает его усталые, покрасневшие глаза.

— Пойдем, Джеймс, — говорит отец, протягивая руку. — Не бойся.

Джим не двигается; он прирос к скрипучим половицам от страха — страха передо мной. Я прячусь в спальне в конце коридора. Дом наполнен тяжестью моего присутствия, как будто я могу заставить кровать проломить эти скрипящие половицы. Пламя свечей колышется в моём хриплом дыхании, вырывающемся изо рта Генри.

Джим думает, не рассердится ли дедушка снова. С тех пор, как произошёл тот случай, он об этом не задумывался, но теперь, охваченный страхом, вспоминает, что дедушке не нравятся разговоры о смерти. Он знает, что это очень сильно злит дедушку, особенно признание одного лишь моего присутствия.

— Это совершенно естественно, — говорит отец, и голос его звучит глухо, будто пропущенный сквозь глиняную трубку. — Всё в порядке.

Джим шаркающей походкой подходит ближе и жмётся к отцу. Джим слишком маленький для своего возраста, поэтому Монти Поттеру приходится низко наклониться, чтобы осторожно обнять его за худые плечи и провести через дверь ко мне.

Я здесь, чтобы приветствовать старого друга Генри Поттера, который хорошо меня знает. Вся семья собралась вокруг, а Джим устроился на коленях у Монти. В комнате горит мягкий свет. Когда-то это был кабинет: высокие полки с книгами поднимаются от пола до потолка, а письменный стол отодвинут к окну, чтобы освободить место для кровати в центре.

Эффи сидит рядом, а на её коленях стоит белая эмалевая миска с синей каймой. Она смачивает губку и осторожно протирает потрескавшиеся губы истощенного старика.

— Он здесь, папа, — говорит Монти, и Джим снова пугается, когда дедушка медленно поворачивает к ним измождённое лицо с безвольно приоткрытым ртом.

Я скоро смогу поприветствовать его. Его сердце уже очень сильно устало.

— Привет, мальчик, — бормочет Генри. Теперь ему приходится прилагать большие усилий, чтобы говорить, но ради внука он это сделает.

Монти сидит, и Джим ёрзает у него на коленях, прижимаясь к груди. На мгновение кажется, что он хочет спрятать лицо, отвернуться от умирающего перед собой, но вместо этого он мужественно не отрывает взгляда от Генри.

— Ты боишься, дедушка? — спрашивает Джим, а затем начинает беспокоиться, что этот вопрос, возможно, не следовало задавать.

— Нет. А ты?

— Да, — признаётся тот без колебаний.

— Иди сюда, — просит Генри, протягивая дрожащую руку. Джим чувствует, как отец слегка подталкивает его, и, наклоняясь берёт руку деда. — Чего ты боишься?

— Мама и папа говорят, что ты умрёшь.

Эффи неловко вскидывает голову, издавая короткий, сдавленный вздох. Она бросает на Генри виноватый взгляд и бормочет:

— Прости, Гарри...

Но он, кажется, не слышит её — всё его внимание сосредоточено на мальчике.

— Да, — говорит Генри.

— Это будет больно?

— Не думаю.

Джим, похоже, принимает такой ответ, немного успокаивается и тут же задаёт следующий, не менее важный вопрос:

— Ты вернёшься и навестишь меня?

— Я же объяснил, — мягко напоминает Монти. — Ты помнишь?

— Я ухожу туда, куда ты не сможешь за мной пойти и откуда я не смогу вернуться, — добавляет Генри. — Далеко.

— Но я могу ходить очень далеко.

— Знаю. — Джеймс чувствует, как хрупкие пальцы сжимают его руку. — Но не в этот раз.

Джеймс уже не настолько мал, чтобы не понимать меня. Он знает меня достаточно хорошо: по забракованным рыбам, извивающимся на крючке; по старой маминой сове, совершившей свой последний полёт прошлой зимой; по стурушке-маггле, жившей по соседству, что попала в больницу из-за какого-то пустяка, но так и не вернулась домой. Он знает меня по своим книгам о храбрых героях, побеждающих ужасных монстров и злых людей, и по рядам могил на кладбище за церковью, куда его водят по воскресеньям.

Но больше всего, пусть и в своей смущённой манере, он хочет, чтобы ему сказали, что всё это время он просто неправильно всё понимал. Что всё можно исправить — так же, как мама поправляет его произношение, когда он читает вслух, как отец объясняет, как определить время, или как дедушка терпеливо рассказывает о паукообразных и о том, что они не насекомые, а беспозвоночные.

Он хочет, чтобы его успокоили и утешили в этой тёмной комнате, где моё присутствие висит тяжёлой тенью. Он хочет, чтобы ему сказали, что всё на самом деле в порядке, что это пустяки, что вскоре всё вернётся на круги своя. Масштабность перемен выбивает его из колеи, и он ещё слишком мал, чтобы выразить это словами.

Они сидят вместе — маленькая семья. Их тихие голоса едва слышны, но полны нежности. В каждом взгляде огромная любовь. Если бы они могли видеть комнату моими глазами, они бы увидели её красоту, почувствовали тепло, доброту и достоинство. Это мой любимый способ забирать людей. Это самое ценное.

Генри тоже это понимает, и через некоторое время, заметив, как Джим шмыгает носом и вытирает слёзы, он снова заговаривает.

— Это, — говорит ему Генри, — хорошая смерть. Так и должно быть, мальчик. Я рад, что вы все здесь со мной.

— Конечно, папа, — отвечает Монти, и все, рыдая, обнимают его. Где-то за тёмным окном поёт соловей.

— Прекрасно, — шепчет Генри, и это правда.

«Иди ко мне, Гарри. Пойдём вместе, ты и я. Ты устал, но любим, и именно так я предпочитаю встречать друзей. Пойдём вместе».

«Я готов», — говорит он мне.

Мы с Генри уходим, а семья Поттеров плачет.

* * *

В последующие годы Джеймс Поттер (решительно избавившись от своего уменьшительного детского имени) будет думать обо мне как о чем-то хорошем, и одновременно плохом.

Сейчас ему пятнадцать, и больше всего его интересуют квиддич, картография и социальное положение, как своё, так и друзей в школе чародейства и волшебства Хогвартс. Он также очень политически активен и крайне остро воспринимает рост насилия, о котором читает в газетах, и ужасные смерти, к которым оно в итоге приводит.

Он рассуждает о том, что хорошая смерть — это то, что и положено тем, кто её заслуживает. Хорошие люди достойны хорошей смерти, а те, кто лишает других хорошей смерти, становятся плохими. Лучшая смерть — та, что была у его деда: в собственной постели, в кругу семьи, с достаточным временем, чтобы попрощаться с любимыми людьми.

Хорошая смерть подразумевает сохранение семейного наследия, а ещё возможность оставить после себя какие-то значимые вещи, как, например, та мантия, доставшаяся ему от отца и передававшаяся из поколения в поколение и, хотя он этого не осознаёт, связанная со мной теснее, чем он пока может представить. Ещё одна хорошая смерть — это умереть ради высшей цели, совершив героический поступок. Именно так он рисует себе свою смерть, потому что дети и подростки редко представляют себя стариками.

Плохая смерть, по его мнению, — это смерть внезапная, насильственная или от рук того, кто действовал бесчестно. Он решает, что честь — это самое главное.

Иногда он достаёт потускневшие медали, которые когда-то получил его дед. Ни он, ни Монти толком не знают, за что именно они были вручены, но он рассуждает о том, что дед не мог бы их заслужить, не проявив великой чести и героизма. Если другие погибали дурной смертью от рук его деда — что ж, вероятно, они её заслужили, и это делало их смерть совсем не плохой.

Можно подумать, что эта логика в лучшем случае ошибочна, и вы будете правы. Одна и та же смерть могла казаться ему героической сегодня и ужасной завтра.

Но взгляните на разложенную на гриффиндорском столе газету, которую он сейчас читает. Над ним зачарованный потолок, окрашенный в пепельно-серые облака с красноватым сиянием рассвета по краям. Крошки тоста с тихим стуком падают на заголовки и плотные чёрные буквы типографской краски.

Фотография над статьёй вызывает у него глубокую тревогу не только потому, что фигура на ней остаётся совершенно неподвижной, но и потому, что это тело маггловского ребёнка, накрытое белой простынёй. По складкам ткани угадываются очертания тела, а у самого края лежит плюшевый мишка, которого ребёнок, вероятно, держал в руках.

Когда я приветствовала этого ребёнка, это не было той смертью, которую Джеймс Поттер назвал бы хорошей, да и кто-либо другой, если уж на то пошло.

«Резня магглов в Мейдстоуне» — кричит заголовок, а затем в статье описывается, что произошло. Как я присоединилась к группе, называющей себя Пожирателями смерти, как я приняла в свои объятия мать, отца и четверых детей, как я не сделала этого быстро. Эта семья боялась присоединиться ко мне. Не так я люблю приветствовать друзей, но иногда приходится. Это не совсем моя вина.

Эта история глубоко потрясла Джеймса Поттера не только своей кровавостью и небольшими фотографиями улыбающейся семьи, когда они ещё были счастливы и живы, но и подробностями того, что произошло потом. Люди, называющие себя Пожирателями смерти, смеялись и отпускали шутки, а потом наколдовали в небе зловещий знак. Позже вечером в пабе слышали, как они хвастались этим, и именно эта самоуверенность привела к нескольким арестам. Дело не в компетентности Министерства, а в откровенном высокомерии и гордыне преступников.

Джеймс Поттер думает о своём деде, который, вероятно, убивал людей, заслуживавших этого, который был героем, что подтверждают его медали. Он думает о том, насколько же это преследовало его, что однажды в тот давний жаркий летний день он даже ударил Джеймса. Он не восхищался мной и не относился легкомысленно, и в этом, по мнению Джеймса, и заключалась решающая разница.

Теперь Джеймс Поттер присматривает за детьми Пожирателей смерти или теми, кого подозревает в симпатиях к ним. И если они не проявляют должного стыда, он преподаёт им тот же урок, что когда-то преподал ему дед. Он пускает в ход острое проклятие.

Минуло всего несколько драгоценных лет. Для Джеймса — целая жизнь, для меня же — лишь одно мгновение.

Он идёт по залитым водой лугам своего детства. Поздний майский день ослепительно прекрасен: кристально чистая вода сияет так ярко, что кажется, будто её и вовсе нет, жаркое солнце блестит на весёлых лютиках, рассыпанных по траве. Время от времени он смотрит в мерцающую воду и замечает форель, плывущую против течения. Она слегка покачивается в обманчиво быстром потоке.

Лицо у него несчастное.

Он отводит взгляд от пятнистой рыбы и смотрит вниз на пыльную тропинку. Его жена идёт медленнее, чем он. Она говорит, что устала.

— Нам всё равно придётся подумать, — продолжает он с привычной прагматичностью, когда она догоняет его, — о том, какие похороны мы хотим... о могилах и обо всём таком.

Она молчит какое-то время.

— Ну, вместе, конечно, — говорит она, рассеянно поглаживая рукой живот.

Джеймс ещё не чувствует движений ребёнка, но она — да. Словно тяжёлые пузырьки лопаются и перекатываются внутри неё.

— Да, конечно. Но помимо этого...

— Только не кремация, — перебивает она. — Мне никогда не нравилась эта мысль.

— Мне тоже.

Джеймсу кремация кажется жестоким концом, а он и так подозревает, что его смерть будет достаточно жестокой. Лили же думает, что кремация означает, что её прах развеют, а ей не нравится мысль быть унесённой ветром без упокоения. Они оба предпочли бы уйти в землю, покоиться на месте, рассыпаться прахом, чтобы стать частью этого ослепительно зелёного мира вокруг.

— А что насчёт надгро...

— Нам обязательно обсуждать это сейчас? — резко обрывает она. — Неужели нельзя просто....

— Когда-то придётся, Лили. Мы не можем просто предоставить бедному Сириусу самому во всем разбираться.

Она шмыгает носом и останавливается, глядя вниз в воду. Там среди бликов она замечает угря — тот извивается, будто завязавшись в узел, сопротивляясь течению. Они оба какое-то время наблюдают за ним. Удивительное зрелище; обычно угри ведут ночной образ жизни, но мне удалось выманить этого, чтобы узнать его судьбу.

Джеймс тоже наблюдает за ним, на мгновение заворожённый борьбой существа. Гладкая кожа угря блестит под ярким светом, и это заставляет его вспомнить о подарке, который много лет назад сделал ему отец.

— К чёрту всё это, — вдруг говорит он, а Лили вздрагивает и смотрит на него с удивлением. — Ты права, нам не обязательно обсуждать это прямо сейчас. Нам вообще не обязательно об этом говорить.

От неожиданной ярости, прозвучавшей в его голосе, у неё приподнимаются брови, а глаза расширяются. Он всегда был очень практичным и прагматичным человеком; и такой внезапный всплеск решимости совсем на него не похож.

— Мы не умрём, — твёрдо говорит он. — И наш сын тем более не умрёт.

— Или дочь, — добавляет она почти шепотом.

— Конечно, или дочь. Но я не… мы не… почему мы должны просто сдаться и начинать планировать собственные похороны?

— Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь долго продержался, если он уже принял решение…

— А как же Дамблдор? Он уже много лет у него в немилости, и ничего, как-то справляется.

Лили смеётся — впервые с тех пор, как всего несколько дней назад им открылась эта ужасная тайна.

— Дамблдор? Боже мой, Джеймс, мы же не Дамблдор…

— С таким настроем — точно нет, — бросает он небрежно, но её греет его упрямство. Он крепко хватает её за руки и смотрит прямо в зелёные глаза. — Мы ведь не из тех, кто просто сдаётся и ждёт смерти, правда?

— Нет, — отвечает она всё ещё тихо, но уже увереннее, и, что удивительно, слегка улыбается. — Нет, конечно, мы не такие. Но Джеймс…

— Никаких «но». Давай лучше обсудим, как сбежать. Давай вспомним про мантию моего отца. Давай обсудим меры безопасности Дамблдора. То заклинание, о котором он говорил, ты что-нибудь слышала о таком?

— Нет…

— Ну что ж. Давай договоримся: нас похоронят вместе, но это вовсе не значит, что мы вообще должны умирать, особенно в ближайшее время.

— Просто всё кажется таким безнадёжным… — признаётся она.

Он обнимает её и целует тёмно-рыжие волосы, согретые солнцем.

— Ничего подобного. С нами всё будет в порядке. Мы никогда не сдавались без боя, и сейчас не время начинать. Мы должны это сделать, правда? Ради ребёнка. Мы обязаны ему. Или ей.

Лили кивает. Угорь, преодолев течение, медленно уплывает вверх по реке.

* * *

Менее чем через два года я зову Джеймса к себе. Он гордо и дерзко бежит в мои объятия.

Он моргает и оказывается в белой темноте. Туман обретает очертания, и Джеймс щурится, всматриваясь в него, когда всё вокруг наконец становится яснее. Бурное течение белой воды и высокая трава, которая должна бы щекотать икры, но остаётся мягкой и шелковистой. Ивы, приятно шелестящие на несуществующем ветру, погружают свои длинные, тонкие ветви в переплетения водяных лютиков.

Он смотрит на это мгновение, и внутри всё сжимается от боли, когда приходит осознание. Умиротворение ужасно, чудовищно; он ненавидит то, что больше не боится. Он падает на колени и кричит. Слова не имеют смысла, но я… я всё понимаю. Понимаю эту первозданную боль. Это глубоко древний язык. Он хочет разорвать себя на части. Он хочет вырвать собственное сердце и заставить его снова биться. Всегда тяжело, когда люди приходят ко мне раньше, чем рассчитывали.

Отец подходит к нему и опускается на колени в мягкую траву.

— Всё хорошо, — шепчет он, обнимая сына, — всё хорошо, сынок…

— Нет, — говорит Джеймс. — Нет, совсем не так.

Он разрывается между радостью от встречи с любимым отцом, от тепла родительских объятий и невыносимой мукой от осознания произошедшего. Он сразу понимает. Всё встаёт на свои места: предательство, то, что произошло, и то, что, несомненно, происходит прямо сейчас, насилие и ужас, охватившие его маленькую семью, словно их всех смело под мою мантию.

— Лили скоро будет здесь, — успокаивающе произносит отец. — Ты — храбрый мальчик, такой храбрый — я так тобой горжусь.

— И Гарри… — рыдает Джеймс.

Ужас его смерти, как и смерти его жены и сына, — это просто пытка.

— Нет, — мягко отвечает Монти. — Не Гарри.

Монти обнимает Джеймса и слегка укачивает, пока объясняет. В конце концов, спокойствие смерти настигает его. Он берёт себя в руки, как это обычно и бывает с людьми в этот промежуточный момент. Им нужна ясная голова для принятия решения.

Лодка с вёслами мирно покачивается на реке вверх по течению. Джеймс стоит на берегу, а я даю ему немного информации о том, что происходит. Как он видит жёлтые и белые лютики на воде, и тени форели, танцующей в ручье, так же ясно он видит и своего сына. Тогда он понимает, что его смерть, в конце концов, была не так уж плоха. Героическая, как назовут её некоторые.

Я уверяю его, что и его сын назовёт её именно такой. В будущем.

Джеймс смотрит на лодку, на воду, мягко плещущуюся о борт. Они с отцом стоят рядом и разговаривают. Джеймс признаётся, как сильно скучал по нему. Монти отвечает, что последние минуты, проведённые с сыном, были самым настоящим даром, и что они с Эффи всегда гордились им.

— Мы знали, что хорошо тебя воспитали, — говорит он, — но даже не осознавали, насколько хорошо.

— Я вообще не смогу воспитать Гарри, — произносит Джеймс.

— Ты сделаешь это по-своему. Ты наставил его на верный путь, — заверяет Монти. — И ты тоже будешь смотреть на него с гордостью.

Джеймс судорожно вздыхает.

— Всё было бы не зря, — хрипло говорит он, — если он выживет. Таков был план с самого начала. Но, Боже мой, почему именно сейчас? И почему ещё и Лили?

Вы можете подумать, что я скажу ему сейчас, что у каждого своё время, что всё предначертано судьбой или что-то в этом духе, но я не лгу. Вместо этого я признаюсь, что это несправедливо и что не было никакого замысла, кроме моего знания о небольшом изъяне в крови, из-за которого стенки его сердца слабы, несмотря на безграничную способность любить. Но поступки другого человека отвели его от этой участи к гораздо более ранней.

А Лили… что ж, это был её выбор, и сейчас она обсуждает его со своей матерью.

Джеймс Поттер тихо извиняется перед сыном, который его не слышит и не услышит ещё много лет. Монти объясняет, что можно вернуться к жизни призраком, тенью себя. Джеймс Поттер, всегда полный жизни, считает, что это и есть настоящий ад. Они говорят о его чудесной жизни, о тайных, добрых поступках, о захватывающих приключениях и о случившемся страшном предательстве.

— Почему? — тихо спрашивает Джеймс, глядя на ветви ив, колышущиеся в воде. — Почему Питер сделал это? Я что, сам довёл его до этого?

Он не злится. Не здесь. Я склонна вызывать такое принятие.

— Вот в чём вопрос, не так ли? — отвечает Монти. — Думаю, иногда ты мог бы быть добрее. Но давай не будем притворяться. Несмотря ни на что, это был его выбор, каким бы неудачным он ни оказался. Со временем он за него ответит.

Кстати о времени: здесь оно течёт странно, а иногда вовсе стоит на месте. Я согреваю это место своими объятиями, помогаю людям принять и понять. Я изливаю на них это понимание, словно лёгкий ручеёк. Большинству к этому моменту уже надоели волны, разбивающихся о них. Это — пауза перед тем, как идти дальше. Каждый может прожить её в своём темпе. Но решение в конце концов должно быть принято.

«Пора идти».

И вот с отцом за спиной и рядом со мной Джеймс садится в лодку. В кристально чистой воде плывут рыбы.

— Мамa будет там? — спрашивает он у отца. — А дедушка? И ты говоришь, Лили тоже к нам присоединится?

Сидящий напротив Монти Поттер улыбается. Вода расступается, когда лодка скользит вперёд; белые цветы то погружаются, то снова появляются в тумане. Тишина ослепляет. Джеймс смотрит прямо в сердце света.

И, наконец, он всё понимает и ощущает покой.

Присоединяйтесь ко мне и посмотрите на двенадцатилетнего мальчика во дворе школы чародейства и волшебства Хогвартс. Он невысок для своих лет, хотя всё ещё довольно нескладен — с костлявыми коленями и круглыми очками в черепаховой оправе, сидящими на длинном носу. На голове непослушная копна чёрных волос. В сумке лежит серебристая мантия, тесно связанная со мной, хотя он и считает её лишь впечатляющей семейной реликвией, подаренной отцом несколько месяцев назад. Он точно не собирается ею пользоваться, хотя моё имя уже у него на устах.

— Я убью тебя, чёрт возьми! — кричит он Эмброузу Аррингтону, который только что взъерошил ему волосы и обозвал уличным мальчишкой. — Я убью тебя на хер и скормлю твой труп шишуге!

Разумеется, он этого не сделает — Эмброуз Аррингтон прожил достаточно долгую жизнь, и только спустя много лет пришёл ко мне во время эпидемии драконьей оспы. Однако Монти становится настоящим мастером в дуэлях, что неизбежно, ведь если тебя зовут Флимонт и ты проклят непокорной шевелюрой и очками во времена, когда подобные вещи не в моде.

— Его зовут Флимонт, потому что в его волосах полно блох ⁽¹⁾, — насмешливо бросает один жестокий ребёнок.

— А тебя зовут дерьмовой башкой ⁽²⁾, — отвечает Монти, — но ты слишком туп, чтобы понять почему.

И тут же насылает на мальчишку проклятие, убегая, пока староста не успел его поймать. Он довольно талантлив в дуэлях, но лучше избегать неприятностей, просто ударив первым и удрав прочь.

Всё это к тому, что Монти пришлось нелегко, но он справился. Его первые школьные годы, пожалуй, состояли из споров, драк, отработок и оскорблений, но обо мне он вспомнил гораздо позже.

Впервые задумался он обо мне не за крепкими каменными стенами Хогвартса и уж точно не в уютных креслах башни Гриффиндора. Он думает обо мне дома, и речь идёт об отце.

Это случилось спустя несколько лет в канун Рождества. Маленькая гостиная была наполнена запахом горящего угля, хвои, имбиря и мускатного ореха. Мама только что напомнила ему поставить обувь для Пер Ноэля ⁽³⁾, и хотя он слишком взрослый, чтобы верить в подобные вещи, он подыгрывает и ставит ботинки на камин.

Это должен быть тихий, светлый момент. В такие минуты следовало бы слушать доносящиеся из радио нежные, завораживающие рождественские песни.

«Приди, приди, Эммануил» ⁽⁴⁾.

Вместо этого он слышит голос отца — безутешный, бессвязный, лишённый всякого достоинства. Сквозь рыдания звучит тихий, умоляющий шёпот матери:

— Tu n'es plus là-bas, mon amour. Tu es ici avec moi. C'est fini. Ils sont partis. C'est fini ⁽⁵⁾.

«И избавь пленённый народ Израиля… что стонет в изгнании…»

— Там, там, прямо там, — бормочет отец. Монти знает, что он лежит на кухонном полу, обхватив голову руками и прижавшись лицом к холодному плитке. — Прямо над ними… прямо рядом со мной… Господи! Ложись, ложись!

— Non, non… ‘Arry, tu n’es plus là-bas ⁽⁶⁾, ты уже не там…

— Надо найти его. — Слышит Монти всхлипывания отца. — Надо найти его… моя мантия… моя мантия, принеси мою мантию…

«В ожидании прихода сына божьего…»

Монти разрывается между врождённым сочувствием и эгоистичной безучастностью, что свойственна его возрасту; жалость и обида опутывают его, словно колючая проволока. Он задаётся вопросом, не его ли вина, что отец снова сорвался, — и тут же испытывает раздражение. Разве какие-то пары испорченного зелья могут выбить из равновесия взрослого мужчину? Странно, как быстро у юношей вспыхивает гнев и возникает защитная реакция.

Конечно, он не знает, как я когда-то ползла клубами мутно-жёлтого дыма, душила в грязных окопах, просачивалась в воронки. От меня пахло чесноком, как от рождественской еды в духовке.

Отец уронил тарелку, которая разлетелась с пронзительным звоном, и начал орать на Монти:

— Идиот! Что ты творишь, чёрт возьми? Что ты вообще пытаешься сварить? Разве ты не знаешь, что этим дерьмом можно заниматься только в школе?

Но где-то посреди яростного выговора он сбился и начал нести бессвязный бред, кричать сыну, что тот убьёт себя, что выдаст всех, что ему вообще не следовало здесь быть.

— О чём ты вообще говоришь? — выкрикнул Монти.

И в тот же миг Генри Поттер рухнул на пол, обхватив голову руками, а мать Монти поспешно отправила сына прочь с каким-то совершенно детским поручением.

Сочувствие Монти и понимание того, что отец, должно быть, повидал слишком много ужасного, удерживают его от того, чтобы вернуться и наорать в ответ. Невежество, порождённое юностью и страхом перед тем, что он может узнать, если будет слишком долго думать обо мне, побуждают его включить радио.

«Возрадуйся, возрадуйся, Эммануил явится к тебе, народ Израиля!»

Я не стану подробно останавливаться на детстве Монти, ведь это, по сути, история Генри Поттера. Но скажу, что мой призрак витал вокруг мальчика всё его детство, словно нечто таинственное и тайное, какое-то смутное знание, что зудит под кожей. Он мог лишь собирать воедино обрывки, делать короткие мысленные заметки, которые могли бы стать тревожными воспоминаниями, а также рассматривать выцветшие фотографии людей, похожих на отца, но безымянных, потому что о них никто никогда не говорил.

* * *

Взгляните на него снова — теперь он молодой мужчина. Профессиональный зельевар, пока ещё работающий на других, но уже вынашивающий собственные замыслы и формулы. Юношеская неуклюжесть ушла, уступив место уверенности и острому уму. Он искренне сочувствует магглам, переживающим войну, что полыхает по всей стране, но обладает достаточным благоразумием, чтобы не мучить родителей, которым пришлось бы смотреть на то, как он записывается добровольцем на фронт.

Среди руин и обломков, под вой сирен, в полумраке блокадных ночей и отключений электричества, среди нехватки еды, переполненных станций метро и грохота падающих бомб, Флимонт Поттер находит любовь. Её зовут Юфимия Лонгботтом. Она — ослепительная, весёлая и утончённая с нежнейшим голосом словно у певчей птички и сердцем таким добрым, что Флимонт даже вообразить себе такое не мог. Они женятся почти сразу — так же стремительно быстро, как и влюбились.

Она помогает ему строить бизнес; именно она придумывает культовые названия и запоминающиеся слоганы, именно она позирует для «Ведьмополитена», её тёмно-каштановые волосы блестят и сияют на страницах журнала. Именно она использует семейные связи «Священных Двадцати Восьми», чтобы открывать нужные двери и овладеть этим выдающимся маркетингом ходом — сарафанным радио.

Бизнес пока ещё небольшой, и порой кажется, что придётся сдаться, но они справляются, благодаря её выступлениям на свадьбах, доходы от которых помогают им жить комфортно и счастливо. Жизнь полна радости, и они совершенно не думают обо мне, переезжая в дом в родной деревне Флимонта — Годриковой Лощине. Он хочет быть ближе к родителям. Она хочет жить подальше от своих, живущих в Аппер-Фледжли.

Как я уже сказала, обо мне они вообще не думают. Не думают долгие годы.

Стоит прекрасное зимнее утро. Мягкий голубоватый свет пробивается сквозь туман, окутывающий холмы за их длинным садом. На низкой каменной ограде прыгает малиновка, её ярко-красная грудка выделяется на фоне серебристого инея.

На кухне Монти и Эффи сидят в уютной тишине за круглым столом для завтраков, и лишь радиоприёмник вполголоса бормочет утренние новости.

— У меня ужасно болит живот, — говорит она с тяжелым вздохом.

— Ты совсем бледная, — бормочет он, глядя на неё поверх газеты.

Она неопределённо кивает и с лёгким стуком ставит чашку с чаем на стол.

— Пойду приму ванну, посмотрим, поможет ли.

Она уходит, а Монти возвращается к завтраку и газете. Там есть статья о правах магглорожденных, и он уверен, что его отец на другом конце деревни уже готовит ответное письмо. Он слышит громкий шум воды и лязг старых труб наверху, скрип половиц под ногами жены.

— Монти! Монти!

Он слышит её крик (или, скорее, вопль) и сразу понимает: случилось что-то ужасное.

Он без колебаний взбегает по лестнице, распахивает дверь в ванную и застывает на пороге. Эффи растерянно смотрит на него; её бледное лицо искажено болью.

Я могу создавать очень яркие образы. Люди помнят их годами, иногда всю оставшуюся жизнь. Для Монти я как тот образ в ванной. Тёплая красная кровь на холодной белой керамике. Резкая и ужасная.

— Я даже не знала… — рыдает Эффи, уткнувшись ему в плечо несколько часов спустя. — Я даже… может быть, я сделала что-то не так…

— Ну-ну, — хрипло отвечает Монти. — Это просто… просто такое случается. Ты слышала целителя.

— Наверное… мне нужно было… нужно было больше отдыхать или… как я могла даже не знать?

«Должно быть, срок был ещё совсем маленький, — рассуждал Монти, — и поэтому она никак не могла узнать».

Он был прав: многих моих друзей я встречаю неожиданно рано. Думаю, люди были бы поражены, узнав, сколько приходит ко мне, так и не вдохнув прохладного воздуха и не почувствовав тепла солнца на лице. Мне жаль. Я не могу раскрыть все причины. Люди винят всё подряд: стресс, еду, физические нагрузки или их отсутствие, алкоголь, несчастные случаи, магию, иногда других людей. Правда в том… что я не могу раскрыть причины. Я не могу дать ответ. Но обычно винить некого.

— Мы попробуем снова, — обещает ей Монти. — Так что в этот раз мы будем знать, ты будешь больше отдыхать… и мы попробуем снова.

1) В оригинале имя Флимонта — Fleamont, где fleа переводится как блоха.

Вернуться к тексту

2) В оригинале dung-for-brain, что в буквально переводе означает навоз вместо мозгов.

Вернуться к тексту

3) Père Noël — Отец-Рождество, Рождественский Дед, аналог Санта-Клауса во Франции.

Вернуться к тексту

4) Здесь и далее O Come, O Come, Emmanuel — это старинный рождественский гимн, предвосхищающий пришествие Христа. Песня основана на латинском тексте «Veni, Veni Emmanuel» и исполняется в период Адвента, который предшествует Рождеству.

Вернуться к тексту

5) фр: Ты больше не там, любовь моя. Ты здесь, со мной. Всё кончено. Они ушли. Всё кончено.

Вернуться к тексту

6) фр: Нет, нет, ‘Арри, ты уже не там…

Вернуться к тексту

Они действительно пытаются снова и снова, и делают это в течение многих лет. Эффи начинает вязать, тренируясь в создании маленьких шапочек и варежек. Монти учится откладывать деньги и переводит часть доходов от бизнеса на особый сберегательный счёт. Они переоборудуют кабинет под будущую детскую: убирают шкафы для бумаг, переносят большой письменный стол в крошечную гостевую комнату и даже переклеивают обои, правда, придерживаясь очень нейтрального рисунка, чтобы не искушать судьбу.

Но я всё равно прихожу. Меня туда притягивает, и я часто заглядываю в их дом в Годриковой Лощине.

Со временем они понимают, что дело вовсе ни в отдыхе, ни в питании, ни в чём-то, что находится под их контролем. Иногда всё заходит так далеко, что они даже добираются до целительницы, но когда та прижимает к животу Эффи инструмент, похожий на медную трубку, и взмахивает палочкой, то… ничего не слышит.

— Мне очень жаль, — говорят они им всегда.

— К сожалению, такое случается, — говорят они им всегда.

Монти начинает ненавидеть эти слова — те самые, что когда-то и сам произнёс, пытаясь утешить Эффи.

Смерть, решает он, не должна быть одним из таких явлений. Не тогда, когда пытаешься создать жизнь. Смерть должна приходить в конце пути, а мне в какой-то момент даже начало казаться, что они сразу создают меня. Призывают каждые несколько месяцев, впуская в тёплый дом.

В прошлый раз я оставила иней на окнах. Они этого не заметили, но теперь минуло ровно семь лет.

— Я… я больше не хочу пытаться, — говорит Эффи.

Монти всё ещё смотрит на окно, покрытое морозными узорами. На завитки и линии, похожие на крошечный лес, растущий вдоль рамы, на маленький мир для маленьких жизней, которые они потеряли. Длинный сад спускается вниз, словно уходя к собственному горизонту, за которым виднеется большой тёмный склон холма, сегодня полностью окутанный туманом. Это напоминает Монти муслиновую ткань поверх детской колыбели.

— Я тоже, — тихо соглашается он. — Я не хочу… больше заставлять тебя проходить через это.

Он не хочет подвергать себя этому испытанию, но гордость требует сделать вид, будто всё в порядке, хотя на самом деле мир уже исчерпал слова, чтобы описать происходящее с ними. Не осталось ни утешений, ни шёпота.

— Давай остановимся, — предлагает Эффи. — Давай просто… не всем суждено быть родителями.

В глазах пощипывает от подступающих слёз, и Монти закрывает их. Всё, о чём он мечтал и на что надеялся, покрывается пеленой тумана.

— Да, — глухо говорит он. — Пожалуй, ты права.

— Раньше мы ведь были счастливы, — добавляет она. — Давай вернёмся к этому.

Так они и делают. Монти запирает свои мечты и надежды в комнате, которая должна была стать детской, и закрывает дверь. Они не стали опять переделывать помещение под кабинет, а просто перестали открывать ту дверь.

Монти с головой погружается в бизнес, Эффи — в насыщенную светскую жизнь, заставляя себя устраивать приёмы и вечеринки и безудержно смеяться вместе с другими женщинами. Они никогда ни с кем не говорили об этом. В то время люди вообще не разговаривали друг с другом.

Эффи однажды попробовала затронуть эту тему с матерью за чашкой чая.

— Боже мой, Юфимия, — сказала тогда Айрис с лёгким нервным смешком, — ну зачем обсуждать такие ужасные вещи? Такое случается. Продолжайте пытаться. Ты слышала про кузена Эдмона? Он обручился с Августой Крауч, знаешь её?

— Нет…

— О, ты должна её знать. Она училась всего на пару курсов младше тебя. Так вот, по словам Эдмона, она...

— Мама, пожалуйста, ты можешь просто… С тобой когда-нибудь такое случалось? Я просто хочу понять…

— О, ради всего святого, Юфимия, я не хочу об этом говорить. Выбрось это из головы. А вот Августа Крауч… говорят, она необыкновенно одарённая молодая женщина…

Жизнь продолжается, и Монти постепенно понимает, что их род прервётся. Мысль эта тревожит его не так сильно, как ему внушали. Но, с другой стороны, размышляет он, Поттеры не самая известная семья с тех пор, как отец много лет назад отказался от места в Визенгамоте.

Это не мучает его, хотя в туманные часы между ночью и рассветом он всё же видит сны, за которые потом чувствует вину: сны о детях, об их смехе, о шлепающих ногах, бегущих к нему, о радости, которую они могли бы принести. Он представляет себе ряд обуви у двери — от самой большой пары к самой маленькой.

Так или иначе, они стараются наполнить дом жизнью иным способом, устраивая зажигательные вечеринки. Столы ломятся от угощений, вокруг пианино разносятся шумные песни, темы костюмированных балов становятся всё безумнее, приглашения — всё вычурнее, а соседи — всё чаще жалуются на шум.

Монти и Эффи гордятся тем, что не менее четырёх браков начались именно на одной из их вечеринок в Годриковой Лощине. Они оба продолжают жить и со временем действительно обретают счастье.

Их жизнь становится по-настоящему необыкновенной. Отсутствие детей означает грандиозные приключения в экзотических странах, больше смелости и активистской деятельности, и вот они уже бросаются в борьбу за права магглорождённых, потому что им не нужно беспокоиться о том, чтобы вернуться домой к детям. А это означает бессонные ночи, море энергии, походы в театр, изысканные ужины и неограниченное количество вина.

Прически в стиле 50-х годов приносят британским ведьмам пышные локоны и идеальные пин-ап образы, а одно маленькое зелье, которое Монти создал ещё в юности, превращается в солидное состояние. Их прилавки заставлены крошечными флакончиками; они бережно заворачивают их в упаковку, когда вдруг приходит крупный заказ от американской компании.

Эффи радостно визжит, Монти ликует и подхватывает её на руки.

— Мы сделали это! — кричит он, со смехом кружа её. — Теперь нас ничто не остановит!

— Надо устроить вечеринку! — смеётся она. — Настоящую презентацию!

— Здесь? Или в Нью-Йорке?

— И там, и там!

Монти не вспоминает обо мне до самой смерти матери незадолго до их отъезда в Нью-Йорк. Это случает неожиданно внезапно: ужасный несчастный случай в саду с дьявольскими силками. Весть приносит старая подруга его матери, Бэтти Бэгшот, и он задыхаясь бежит через всю деревню к дому родителей, чувствуя, как от боли сжимается сердце. Отец рыдает над телом, а экстренно вызванные целители уже убирают инструменты.

— Соболезнуем, — говорит один из них, и несмотря на его тёплую руку на своём плече, Монти чувствует, будто находится очень, очень далеко от всего происходящего.

Я всегда так поступаю, когда прихожу неожиданно. Ввергаю людей в шок, не оставляя им ни секунды, чтобы осознать случившееся. Как моргнуть глазом — и жизнь прекращается. Он ощущает, будто выпал из собственного тела и провалился в бездну, оставив после себя зияющую пустоту. Когда я прихожу вот так, я прихожу, как палочка без сердцевины, как мантия без хозяина, как кольцо без камня. Я оставляю после себя ужасающую и всепоглощающую опустошенность.

Звуки доносятся сквозь оглушающую тишину и кажутся приглушенными, словно проходят через толщу воды. И вот недели спустя, когда похороны позади, а соболезнования высказаны, окружающие начинают ждать, что жизнь вернётся в привычное русло, что Монти снова станет самим собой.

Однако он падает ничком на пол, как часто падал его отец, и кричит, как кричал его отец, — и, наконец, понимает, какое это освобождение.

Он всю жизнь верил, как и многие, что самое лучшее — это подавлять все мысли, чувства и эмоции, не обременять ими других, и уж точно не позволять им захлестнуть себя и утонуть в собственном сердце.

Но нет, здесь я приношу ему скорбь и позволяю, наконец, ощутить ярость, горечь и утрату: детей, которые так и не родились, матери, что должна была жить дольше, мужчины, каким должен был стать его отец. Всё это я забрала, всё это я держу в своих объятиях, оставляя его пустым, пустым, пустым…

Жизнь Монти — это терпение и, в конечном счёте, награда. Всё меняется со временем.

Эффи тошнит. Она положила голову на край унитаза, а Монти нежно гладит её по спине.

— Думаешь, перебрала вчера? — спрашивает он.

— Я выпила всего полбутылки.

— Мы уже не так молоды, как раньше.

— Может, что-то не то съела.

Тошнота уходит так же внезапно, как и пришла. Эффи выпрямляется, берет из его рук стакан с холодной водой, делает глоток, прополаскивает рот, сплёвывает в унитаз и нажимает на слив. Ванная выкрашена в цвет авокадо (умоляю вас, друзья мой, не судите их слишком строго, ибо на дворе 1959 год, и мода диктует именно такие оттенки). Летнее солнце такое яркое и великолепное, даже ранним утром. Она слышит, как воркует голубь на подоконнике.

— Я ел то же, что и ты вчера, — говорит Монти. — Может, подхватила какую-то заразу? Интересно, поможет ли бодроперцовое зелье? Или успокаивающий настой... Кажется, у нас в саду растёт ромашка...

Через пять минут Эффи находит его именно там, склонившимся над клумбой с секатором в руке. Прекрасное утро. Роса ещё не высохла на траве, а слабый утренний свет пробивается сквозь неё, отчего мир будто светится изнутри.

— Монти, — тихо зовёт она.

Тот оборачивается, стряхивая землю с руки, и встаёт, хмуро глядя на неё.

— Что такое?

Она бела как полотно. Губы беззвучно шевелятся, и наконец она, пробормотав:

— Я не была уверена, осталось ли у нас хоть одно… — тянется в карман и достаёт маленький белый флакончик, светящийся изнутри мягким сиянием.

Монти смотрит на него. Они оба невольно переводят взгляд в глубину сада на крутой холм за домом.

— О, — наконец, произносит он. Голос его тих и полон благоговейного изумления… Смеет ли он надеяться? — О, Эффи…

— Я слишком стара, чтобы иметь ребёнка, — говорит она быстро, но в голосе звучит растерянность и неверие.

— Очевидно, твоё тело так не думает, — отвечает Монти, чувствуя, как в груди опасно растёт надежда.

Она слышит её в его голосе и пугается.

— Это… это зелье тоже очень старое, я понятия не имею, работает ли оно вообще. Я откопала его где-то в глубине шкафчика в ванной…

Но уже слишком поздно. Монти широко улыбается, глядя на флакон и качая головой в счастливом недоверии.

— Это… Эффи, это же потрясающая новость!

— Правда, Монти? Потрясающая? — спрашивает она и пристально смотрит на него, а летний ветер шевелит выбившиеся из причёски пряди. — Мы сможем пройти через всё это… снова? Сможем ли выдержать это ещё раз?

— Может, и нет, — признаётся Монти, всё ещё глубоко скорбящий по матери. — Но, кажется, кто-то там наверху всё решил за нас, не так ли?

Какая же славная радость всего девять месяцев спустя. Какая великолепная, фантастическая, всепоглощающая любовь.

Взгляните на моего друга Монти сейчас через несколько лет. Он сидит на детской кроватке, а на его коленях устроился темноволосый мальчик, внимательно разглядывающий картинки в книге, которую они читают вместе с отцом.

— О! — радостно восклицает Джеймс, указывая пальцем. — Мутла!

— Верно, метла, — говорит Монти. — Жжух — летит метла! Уи-и-и — мальчик на ней!

Двухлетний сын радостно болтает ножками. Когда Монти пытается перевернуть страницу, Джеймс быстро переворачивает её обратно.

— Ещё, — требует он, и Монти ничего не остаётся, кроме как снова начать читать ту самую страницу про метлу.

Я рассказываю вам это не потому, что мысли Монти были обо мне в тот момент, а потому, что мне кажется правильным сказать: родительство немного похоже на то горе, которое я могу причинить. Конечно, оно куда более драгоценное, но всё же, радость этого вечера обрушивается на Монти с такой силой, что глаза его наполняются слезами. Ему с трудом верится, что этот восхитительный, чудесный, идеальный ребёнок, сидящий у него на коленях, — реален, что он — его плоть и кровь, что они создали его и что он их.

Он любит сына сильнее, чем когда-либо мог себе представить. Его счастье становится для Монти главной целью. И вот в мгновение ока малыш превращается в юношу. В качестве свадебного подарка Монти закрепляет это счастье, передавая ему дом в Годриковой Лощине и переезжая с женой в дом престарелых Святого Освальда, где живёт множество старых друзей. Монти считает важным, чтобы их дом оставался местом жизни и молодости, и он уверен, что сын с невесткой позаботятся об этом.

Я не стану больше рассуждать о Джеймсе и его увлечении мной в последние два года жизни, скажу лишь вот что. Представьте, если вам интересно, Монти, прислонившегося к стойке паба «Потерянная сова», потягивающего свою обычную воскресную пинту в ожидании сыны. Он берёт из миски немного орешков, хотя Эффи всегда уверяла, что арахис — это рассадник микробов. В пабе шумно, в воздухе витает запах хмеля и табачного дыма. Сегодня вечером здесь много магглов, что раздражает некоторых волшебников, но Монти это вполне устраивает.

Он начинает немного волноваться, потому что допивает уже вторую пинту, а сына всё ещё нет. Время нынче опасное; я подстерегаю за каждым углом. Он подумывает выйти из паба и пройтись по дороге в ту сторону, с которой, как он знает, должен прийти Джеймс, может быть, встретить его по пути, но он боится, что, выйдя на улицу, увидит висящий в небе сверкающий зелёный череп со змеёй вместо языка, словно это какое-то обречённое чудовище.

Но беспокоиться ему больше не нужно: дверь открывается, и в паб входит Джеймс Поттер. Барменша окликает его по имени, приветствуя, и начинает наливать его обычную пинту. Монти оборачивается с лучезарной улыбкой — как раз вовремя, чтобы увидеть натянутую, вымученную улыбку сына.

— Всё в порядке, сынок? — спрашивает Монти.

— Ага, — бормочет тот в ответ Джеймс, оглядывая переполненный паб и замечая большую группу мужчин у мишени для дартса, покатывающихся со смеху. — Есть места в задней комнате?

— Эм… не знаю. Эй, Доун! — окликает Монти, перегибаясь через стойку. — Есть местечко в задней комнате?

— Сколько угодно, дорогой, — отвечает барменша. — Пинту «Вандкрофтс», как всегда, милый? — спрашивает она Джеймса и передаёт кружку, когда тот кивает.

Они идут в заднюю комнату, где весело потрескивает камин, а в креслах сидят старики со своими гончими у ног. Помещение длинное и узкое, а потолок слишком низкий, чтобы привлечь шумную толпу с основного зала, поэтому Монти и Джеймс садятся за шаткий столик в углу.

— Ты точно в порядке? — снова спрашивает Монти, наблюдая, как Джеймс достаёт пачку сигарет и неловко засовывает одну в рот. — Ты выглядишь ужасно.

— Всё нормально, — бормочет тот и косится на двух стариков в креслах. — Они из наших? — спрашивает вполголоса.

— Ага, это старина Гордон и Саймон Фоскетт, братья с Саммер-Лейн, у них там…

— Понятно, — говорит Джеймс и достаёт палочку, чтобы прикурить сигарету.

Монти тоже раскуривает трубку и изучающе смотрит на сына. Он не лгал, говоря, что тот ужасно выглядит. Необычно видеть Джеймса таким уставшим; очки не скрывают ни тёмных кругов под глазами, ни их красноты и опухлости. Монти думает, что он выглядит гораздо старше своих двадцати лет.

— Как ты? — мягко спрашивает он. — Ждёте появления малыша?

Джеймс какое-то время молчит, и Монти тут же начинает беспокоиться, не случилось ли чего ужасного. Одному богу известно, насколько сильно всё может пойти не так.

— Да, — наконец, говорит Джеймс. — Просто мы, кажется, ошиблись с датой родов.

— Правда?

— Мы почти уверены, что ребёнок появится в августе.

Монти это кажется неправильным. Всё это время они были уверены: середина июля. Лили уже заметно округлилась. Это внезапная перемена ощущается нелепой и странной.

— Почему ты так думаешь? — спрашивает Монти.

— Мы просто ошиблись в подсчётах.

Обычно Джеймс никогда не признаётся, что ошибался.

Обычно Джеймс спокоен как удав. Эффи вечно жалуется, что спотыкается о его ноги, когда он разваливается в кресле. Монти постоянно просит его привести волосы в порядок, но тот лишь лениво пожимает плечами. Сама аура их сына излучает невозмутимое спокойствие, тихую, расслабленную неподвижность, которая словно говорит: «Эй, не волнуйся, что случилось, то случилось».

Сейчас он выглядит совсем не так.

— Сынок, — говорит Монти тихим и мягким голосом, — что происходит?

Он видит, как у Джеймса дёргается кадык, как побелели пальцы, сжавшие кружку. Джеймс бросает короткий взгляд через плечо на братьев Фоскетт, потом снова смотрит на Монти с таким выражением, будто вот-вот сломается. Он вынимает сигарету изо рта, постукивает кончиком о край грязной пепельницы, и, когда наконец говорит, голос его звучит настолько тихо и глухо, что Монти приходится наклониться ближе, чтобы расслышать.

— Мы с Лили собираемся спрятаться. Мы в списке.

— В каком ещё списке? — спрашивает Монти после долгой паузы, когда до него наконец доходит, что именно имеет в виду сын.

— В его списке, — отвечает Джеймс слегка дрогнувшим голосом. — Ты знаешь чей.

Значит, его сын умрёт.

Монти кладёт трубку, проводит дрожащей рукой по подбородку, затем снова берёт трубку и делает глубокую затяжку, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

— Я же тебе говорил, — бормочет он, и теперь его голос звучит как эхо голоса Джеймса минутой ранее, — я же говорил тебе не вступать в эту... эту чёртову шайку Дамблдора, я же говорил тебе не геройствовать, я же говорит оставить всё...

— Это не имеет никакого отношения к… Послушай, пап, ты должен внимательно меня выслушать…

— Во что ты ввязался? Чем его разозлил?

— Сейчас это уже не важно, просто послушай меня…

— Только не говори, что это из-за женитьбы на бедняжке Лили. Этого не может быть, конечно…

Теперь он сожалеет обо всём.

О всех тех годах, когда они с Эффи воспитывали сына так, чтобы он всегда поступал правильно, вставал на защиту угнетённых, видел честь и гордость в борьбе.

Он сожалеет о протестах, о гневных нападках на газеты, о бесконечных ужинах, где они осуждали тех волшебников, что предпочитали не замечать, что творится вокруг.

Он сожалеет о книжках с отважными рыцарями и страшными врагами, и о том, как доброта и мужество всегда побеждают.

Он сожалеет обо всём этом, потому что знает, что для меня это неважно. Он знает, что я принимаю всех, не задумываясь, заслуживают они этого или нет.

— Пап, — тихо и настойчиво говорит Джеймс, — послушай меня. Я не знаю наверняка, но вы с мамой тоже можете быть в опасности. В Святом Освальде должно быть безопасно, потому что Дамблдор устанавливает там дополнительную защиту… Нет, послушай! — шипит он, когда Монти обхватывает голову руками. — Ты ведь прекрасно знаешь, что и так не пользуешься популярностью у этой публики. Если до сих пор вас не тронули, значит, и дальше всё должно быть в порядке. Но мне нужно, чтобы вы оставались дома. Всё время.

— Говорят, для здоровья нужно выходить на свежий воздух, — говорит Монти.

Он думает о той заразной болезни, что так легко перемещается из комнаты в комнату, принося с собой и меня. Названа в честь драконов, хотя они к ней не имеют никакого отношения.

— Это небезопасно. Оставайтесь с другими людьми — чем больше, тем лучше. А когда вы с мамой будете у себя в комнате, обязательно запирайте двери чарами, не отвечайте на вызовы по каминной сети, держите палочки под рукой. И ни с кем не говорите обо мне или Лили, особенно о ребёнке.

— Так вот оно что? — удивлённо спрашивает Монти. — И это его так раздражает? То, что вы ждёте ребёнка?

Джеймс ещё раз глубоко затягивается сигаретой; его карие глаза избегают взгляда Монти.

— Да, — говорит он, наконец. — Да. Смешение крови, сам понимаешь.

«Не может быть, что дело только в этом», — думает Монти.

Смешение крови — не такая уж редкость; да, из-за этого можно стать мишенью, но не такой важной, чтобы оказаться в списке Сами-Знаете-Кого. Даже Фил не попал в число приоритетных целей, хотя он женился на маггле, не говоря уже обо всём остальном.

— Понимаю, — говорит он. — Да… понимаю…

Он не знает, что сказать. Джеймс яростно потирает глаза под оправой очков, и Монти видит, как дрожат его плечи.

— О, сынок…

Джеймс шмыгает носом.

— Всё в порядке, — твёрдо говорит он, отдёргивая руку и почти сверля отца взглядом. — Всё в порядке. Дамблдор нам помогает, и… может, ну, всё обойдётся. Может, нас вообще вычеркнут из его списка.

— Как? — недоумевает Монти.

— Ты же меня знаешь, я умею красиво говорить, — усмехается Джеймс и тушит окурок в пепельнице. — Я буду навещать вас, пап, ладно? Но приду под мантией и… тихонько постучу секретным стуком.

— Секретным стуком?

— Ага. На мотив той старой квиддичной песенки, что мы пели. Помнишь?

— Да, помню…

— Но потом ты должен будешь задать мне контрольный вопрос через дверь, чтобы убедиться, что это действительно я. Понял? И я сделаю то же самое для тебя. Я серьёзно, пап! — добавляет он с нажимом. Он выглядит совершенно отчаявшимся. — Всегда проверяй, что это я.

Он бросает взгляд на часы — те самые, что Монти с любовью подарил ему всего несколько лет назад в день совершеннолетия.

— Мне нужно идти. Но я скоро приду, пап.

— Когда?

— Не знаю, скоро ли. Передай маме, что я её люблю. Я… я сам ей всё объясню, когда увижу.

Монти хочет броситься к сыну и обнять, хочет разрыдаться и прижать крепко к груди, а затем затащить домой в безопасное место, но Джеймс уже бешено мечется глазами по пабу и тёмным окнам, надевая дорожный плащ и вставая со стула.

— Люблю тебя, — хрипло бросает он на прощание, грубовато сжимая отцовское плечо.

Монти так просто его не отпускает, хватает за руку и тянет обратно, когда тот уже поднимается с места. Он обнимает его и чувствует, как руки сына слегка дрожат, когда тот отвечает на объятие. Потом они отстраняются и смотрят друг на друга. Джеймс чуть кивает, и Монти отвечает ему тем же.

Через мгновение Джеймс уходит.

Я не позволяю Монти с женой долго томиться в котле родительских переживаний. Джеймсу удаётся навестить мать всего через несколько дней, чтобы объяснить всё лично, а уже на следующей неделе они завтракают в общей столовой Святого Освальда. Это чудесное помещение: солнечные лучи льются сквозь стеклянный потолок и освещают красиво расставленные цветы на каждом столике.

Они сидят рядом со старушкой Аменой Шафик, которая своими историями доводит их до слёз от смеха, пока они пьют апельсиновый сок и мажут тосты чёрносмородиновым джемом. Болезнь уже добралась и до неё. Она думает, что здесь просто немного жарковато, поэтому извиняется перед Поттерами и выходит неспешно прогуляться по прекрасному саду. Те вежливо отклоняют приглашение присоединиться, что кажется ей странным, ведь выдалось такое чудесное весеннее утро.

К вечеру кожа Амены приобретает лёгкий зеленоватый оттенок. Она старается не волноваться, но это непросто, когда целители, едва коснувшись её, тут же надевают маски и яростно моют руки. Она начинает кашлять, а горло жжёт, словно в животе пылает огонь. Когда она чихает, ей кажется, что из носа вылетают искры. Боже, как же жарко.

В комнате в конце коридора Монти и Эффи слышат, что Амена заболела.

— Боже, — говорит Эффи, — мы же были с ней только сегодня утром.

— Бедняжка, — отвечает Монти. — Уверен, с ней всё будет в порядке, она крепкая. Но нам, пожалуй, лучше вымыть руки.

Ночью Монти просыпается от приступа сухого кашля. Он спускает ноги с кровати и опирается локтями на колени, кашляя так сильно, что ему кажется, будто он сейчас задохнется не в силах вдохнуть. Наконец, ему удаётся сделать глоток воды с тумбочки, и он поворачивается, чтобы лечь обратно. Он тянется к жене и чувствует её горячую кожу. Тогда он понимает, в чём дело, и пока в голове остаётся ещё хоть крупица ясности, берёт пергамент и перо и торопливо пишет записку: «Подозреваю, что у нас с Эффи драконья оспа. Входите с осторожностью».

Он взмахивает палочкой, и записка летит через комнату, проскальзывает под магически запертую дверь и прикрепляется с другой стороны.

А потом ещё один лист пергамента. Монти так жарко. Он пишет за столом, подпирая голову левой рукой, от чего почерк становится неряшливым и косым.

Дорогой Джеймс,

Мы с твоей мамой плохо себя чувствуем. НЕ ПРИХОДИ, потому что, боюсь, это оспа. Мы находимся в лучшем месте для её лечения, и я посмотрю, что можно приготовить для твоей мамы. Уверен, найдётся лекарство, которое поможет. Всё будет хорошо, пока что это просто лёгкий кашель.

Надеюсь, у вас с Лили и малышом всё хорошо. Осталось недолго, и ребёнок совсем скоро появится на свет!

С любовью, до конца времён и края мира, папа

Обычно он не так поэтичен в своих посланиях, но теперь чувствует, как я шевелюсь рядом. Чувствует, как я крадусь по стенам комнаты, чувствует, как я расту с каждым его судорожным кашлем. Я горячая, липкая и зелёная. Моё лицо зелёное, и взгляд, что я дарю друзьям, — тоже зелёный. Его совы здесь нет, она улетела на охоту, поэтому он оставляет письмо возле клетки, надеясь, что у неё хватит сообразительности забрать его и доставить по адресу.

Пошатываясь, он добирается до кровати и падает на неё.

— Монти? — слабо зовёт жена.

— Здравствуй, любовь моя, — шепчет он в ответ.

— Мне нехорошо…

— И мне, любовь моя.

— С нами всё будет хорошо?

— Конечно, любовь моя.

Он погружается в горячечный бред. Обои на стенах шевелятся, закручиваются и переплетаются в лица. Метла в углу становится мной и начинает подметать комнату в поисках трупов. Она находит крошечные гробики, каждый из которых хнычет, и складывает их в кучу на полу.

Приходят целители — в масках и перчатках, с отстранёнными взглядами. Они вливают в него зелья и тычут палочками.

— Эффи, — изредка хрипит он. — Эффи…

Он тянется в пустоту, нащупывая её руку и ощущает такую же шершавую от язв кожу, такую же горячую и зелёную, как его собственная.

Он знает, что я приду. Он думает об отце, который умер уже наверное лет пятнадцать назад. Как же он болел, но каким же утешением было то, что в тот момент они все были вместе. Монти сжимает руку Эффи.

— Я люблю тебя, — говорит он. — Навеки вечные.

— Любовь моя, — слышит он её шепот в ответ. — Не оставляй меня.

В спутанном сознании он верит, что если умрёт сам, то она выживет. Он ошибается, но такова логика умирающего человека.

Время течёт странно. Он чувствует, как оно замерло во тьме, чувствует, как я крадусь к нему по пыльному полу. Ему снится сад, мягкий щелчок секатора по стеблю ромашки, утренний солнечный свет, мерцающий в каплях росы на газоне, голос жены, зовущий его. Ему снится лондонская «Астория», оркестр, что играет свинг, и тот миг, когда он впервые увидел её, Юфимию, и сердцем понял, что больше всего на свете хочет жениться на ней.

Ночью он слышит секретный стук.

«Сын, — думает он. — Это, наверное, сын за дверью».

Его любимый сын, которому нельзя быть здесь, но он бы отдал всё лишь увидеть его, сказать, как сильно любит его, как гордится им. Он пытается подняться, но сил больше нет.

— Мам? Пап? — доносится шёпот.

Он знает, что я уже рядом. От этого знания его пробирает дрожь.

— Джей… — выдыхает он, но закончить не может.

Джеймс заходит в комнату. Не спрашивайте как. Я не вижу его. Он закутан в мою мантию и предстаёт передо мной, как угасающий свет почти догоревшей свечи. Я просто слышу, как дверь скрипит, открывается, будто до неё лишь слегка дотронулись, а затем, когда она снова закрывается, мантия мягко спадает.

Джеймс Поттер носит маску, потому что дома у него жена на поздних сроках беременности, но его карие глаза полны слёз, когда он быстро и бесшумно подходит к кровати.

— Я здесь, — шепчет он и берёт родителей за руки.

Монти держит жену правой рукой, а сына — левой.

Джеймс Поттер понимает, что хорошей смерти не существует. У меня нет морали. Я просто есть. Он цепляется за руки родителей, рыдает и шепчет, что любит их обоих. Он взрослеет на сто лет за одно мучительное горе.

«Пойдём со мной, Монти. Пора идти».

Монти чувствует, будто тонет в себе. По крайней мере, сейчас они все вместе — семья Поттеров.

— Не уходите, мама… папа, не оставляй меня, — слышит он. — Не уходите. Вы мне нужны. Мне страшно. Пожалуйста. Пожалуйста, пусть с вами всё будет в порядке.

«У тебя больше нет сил бороться, Монти. Пора идти».

Пожалуйста, не поймите меня неправильно: мне не доставляет удовольствия разлучать людей подобным образом. Но эта смерть гораздо лучше многих, и, возможно, Монти понимает это, даже сражаясь со мной.

— Джеймс, — шепчет он едва слышно.

— Папа, — отзывается тот, и Монти чувствует, как сжимают его руку, как скрипит кровать, когда Джеймс слегка наклоняется к нему.

Он так сильно любит его — своего идеального сына. Свет их жизни, лучшее, что с ними случалось. Чистая радость. Он чувствует себя польщённым его существованием, изумлённым тем, что он так повлиял на их жизни. Он с нетерпением ждёт возможности увидеть, каким отцом тот станет. Он надеется, что смог подать ему хороший пример.

— Вы ведь с Лили и малышом будете в безопасности, да? — удаётся вымолвить ему, или, по крайней мере, кажется, что он это сказал.

— Я люблю тебя, папа, — отвечает Джеймс. — Просто держись. Всё будет хорошо.

«Монти. Пойдём. Тебе больше не нужно страдать».

Я прихожу без рта, без языка, без горла и поглощаю его во тьму вместе с собой. Я освобождаю от боли и дарую покой.

Я веду его в «Асторию». Сквозь туман он различает развевающиеся на огромном потолке ленты багряно-красного и изумрудно-зелёного цветов и бумажные гирлянды, прикреплённые по краям балюстрад, а там, наверху, видит ожидающие его тени.

— Ma petite puce… ⁽¹⁾ — слышит он.

Монти оборачивается и замечает любимую маму, которая сияет от счастья и протягивает ему руку.

Жизнь, полная ожидания, терпения и заслуженной награды. Жизнь, полная доброты к другим, упорного труда и умения находить радости жизни посреди боли.

Я приветствую его и говорю, что он может гордиться собой и что ему не нужно бояться.

Он понимает и соглашается.

1) фр: дословно «моя милая блошка», отсылка на полное имя Монти — Флимонт.

Вернуться к тексту

— Что заставляет траву расти? — ревёт капитан.

— Кровь! Кровь! Кровь! — кричат они в ответ.

Они несутся через поле к безжизненно висящим на деревянных столбах манекенам — пустые люди, набитые соломой. Они кричат на бегу, и солнечные блики играют на штыках, когда рвётся ткань, а воздух наполняется пылью.

Ранее они стреляли по круглым мишеням — учились держать руки неподвижно и нажимать на курок с убийственной точностью. Это всего лишь круги, но Генри представляет их в виде сердец. При каждом выстреле винтовка болезненно отзывается отдачей в плечо, и вскоре там проступает синяк.

Позвольте объяснить. Генри учится быть солдатом вместе с другими магглами, чтобы помочь им пережить войну. Он считает это своим долгом, потому что видел, как его родная деревня Годрикова Лощина опустела, лишившись молодых мужчин.

Если мы вернёмся на несколько месяцев назад, то увидим его в прекрасной пурпурной мантии, обращающимся к Визенгамоту, где, несмотря на свой юный возраст, он занимает место политического представителя Годриковой Лощины. Там он умоляет оказать магглам магическую помощь.

Стены из отполированного красного дерева звенят от смеха, пока Генри Поттер стоит в центре и произносит свою тщательно подготовленную речь.

— …Магическое вмешательство на Балканах способствовало нестабильности и насилию, которые теперь терзают континент и вскоре могут достичь наших берегов.

— Пусть сами разбираются! — выкрикивает кто-то из волшебников на галерее под дружные одобрительные возгласы.

— Маггловские города, деревни и посёлки уже готовятся к войне. Ожидается, что мир станет свидетелем насилия, невиданного ранее…

— И вы хотите, чтобы мы в это ввязались?

— Ради каких-то магглов?

— Мистер Поттер предлагает нам рискнуть не только Статутом о секретности… Нет, нашим собственным существованием! И всё ради кого? Ради магглов за границей! — насмешливо произносит мистер Флинт, оппозиционер и представитель Аппер-Фледжли.

Раздаётся одобрительный рев, и Генри сверлит Флинта взглядом, полным ненависти. Ещё со школьных времён они терпеть не могли друг друга.

Встаёт ещё один член Визенгамота; это ведьма, получившая место за свой выдающийся вклад в астрономию.

— Я, безусловно, восхищаюсь тем, что такой достопочтенный волшебник столь сильно сопереживает сообществу магглов, — говорит она, — но не думаю, что хорошим решением станет посылать наших людей в пекло войны, особенно сейчас, когда наша численность сокращается. Пусть магглы занимаются своими делами, а мы продолжим заниматься своими, как и было заведено уже сотни лет.

Раздаются бурные аплодисменты; сердце Генри бешено колотится в груди.

Разговоры в этом зале, дорогой читатель, манят меня. Судьбы мужчин, женщин и детей, как магов, так и магглов, меняются и мерцают по прихоти разгневанной публики здесь, так и в политических кабинетах по всему миру.

Мои руки в эти дни заняты собиранием душ. Я выхватываю их из тлеющих, грязных полей, с больничных коек и даже из воздуха. Генри Поттер знает это и изо всех сил старается меня успокоить, как это иногда бывает с добрыми друзьями.

— Уходите, — командует министр магии, Арчер Эвермонд. — Вы отстранены. Мы объявим перевыборы. Добропорядочные волшебники и ведьмы Годриковой Лощины заслуживают достойного представителя, а вы стоите здесь и представляете магглов.

— Я уйду, — отвечает Генри, сжимая кафедру так, что костяшки пальцев белеют, — но запомните вот что. Магглы — наши родичи, они делят с нами эти земли. Их жизни, надежды и страхи, страдания и шансы на счастье — всё это тесно переплетено с нашей жизнью, с тем, что мы думаем, говорим и делаем. Мы живём в тайне, но мы живём не одни. Помогать друг другу и заботиться о ближних — это обычная человеческая порядочность. И я говорю вам, что скоро настанет день, когда, если волшебники не усвоят этот урок, им преподадут его — огнём, кровью и мучениями.

Его слова не раздаются в стыдливом молчании, а растворяются в насмешках и смехе. Генри, как это с ним бывало и прежде, выбегает из зала. Впрочем, для него это не первые перевыборы и не последние. Он популярен в Годриковой Лощине и победит на следующих выборах. Пока же он возвращается домой, записывается добровольцем на фронт и вскоре проходит маггловскую военную подготовку, оттачивая навыки убийства.

Прибыл новый офицер; он поразительно молод, сын какого-то герцога, или графа, или кого-то ещё. Они выстраиваются в шеренгу, и он, пытаясь с лихвой компенсировать явную молодость и неопытность, выкрикивает им в лицо:

— Имя!

— Рядовой Поттер, сэр! — почти криком отвечает Генри.

— Имя! — говорит офицер следующему.

— Рядовой Поттер, сэр!

— Имя!

— Рядовой Поттер, сэр!

Офицер не уверен, но начинает думать, что над ним просто издеваются. Он с подозрением смотрит на троих парней в строю, а затем рявкает следующему:

— Имя!

— Рядовой Поттер, сэр!

Он растерян и смущён; братья Поттеры видят это и с трудом сдерживают смех.

— Думаете, это смешно? — спрашивает новый офицер. — Думаете, сейчас самое время для шуток?

Капитан поспешно вступает в разговор.

— Рядовые — братья, лейтенант. Вместе записались…

— Все они? — рявкает молодой офицер. — А как вы их различаете?

— У нас у всех разные имена, сэр, — отвечает один из братьев Поттер.

Генри едва сдерживает смешок. Его плечи подрагивают, руки сцеплены за спиной, взгляд устремлён в грязную землю. Он знает, что молодой офицер навис над его братом в дюйме от лица и что-то яростно выкрикивает, но от этого становится только смешнее.

— Я бы и сам догадался, рядовой Поттер! Я не потерплю неподчинения в своём полку! Сегодня вечером будешь дежурить в сортирах!

На мгновение воцаряется тишина: братья изо всех сил стараются не рассмеяться, а молодой офицер пытается решить, что делать дальше. Он отступает на шаг и идёт вдоль строя, чтобы спросить имя следующего солдата. Генри уже не может сдержать веселья.

— Рядовой Поттер, сэр, — слышит он, как на выходе сообщает его младший брат.

Для молодого офицера теперь всё потеряно, потому что весь полк смеется над ним.

Теперь ясно, что мне нужно рассказать о братьях Генри, ведь они играют в его жизни немалую роль. Сам Генри — старший, за ним идёт Карлус — умный и одарённый юноша с серьёзным взглядом на жизнь, учившийся на целителя. Далее — Эдвин и Эрнест, почти ровесники, хотя на этом их сходство заканчивается. Эдвин — начитанный и совершенно равнодушный к спорту, а Эрнест, как подсказывает его имя, любознательный и, по словам матери, не слишком умный; к слову, именно он в итоге и нарвался на чистку сортиров, надерзив новому офицеру. Оба брата, впрочем, несмотря на противоположность характеров, беззаветно преданы друг другу.

И наконец, к отчаянию Генри, Уильям. Ему всего семнадцать; он наложил Конфундус на вербовщика-маггла, чтобы записаться на фронт. Генри и Карлус спорили с ним до хрипоты, утверждая, что он слишком молод, но Уилл лишь усмехался и парировал, что в их мире он уже совершеннолетний, да и мальчишка-маггл, живущий по соседству, тоже записался, хотя ему всего шестнадцать, так что чары, пожалуй, и вовсе были лишними.

— Проблема в том, — говорит Уилл немного позже, глядя на изрешечённые манекены и соломенные внутренности, рассыпанные по траве, — что настоящий враг ведь не будет стоять привязанный к столбу, верно?

— Это было бы чертовски удобно, — замечает Эдвин, морщась и поправляя очки. — У меня и так с меткостью беда.

— Ну, может, фриц и придёт в восторг от твоих начищенных сапог и аккуратно заправленной постели, — огрызается Эрнест, всё ещё злившийся из-за утреннего наказания в виде дополнительных кругов за неряшливость и раздражённый из-за предстоящей мерзкой вечерней чистке сортиров. — И решит не стрелять в тебя, потому что ты покажешься ему человеком порядочным.

Генри почти не слушает их. Он смотрит на трупы, разбросанные по траве, и вспоминает рвущий хруст, с которым штык пронзал мешковину. Он гадает, какой звук издаст человеческое тело. Он гадает, будет ли это так же захватывающе.

Ему не приходится долго ждать. Взгляните на этих пятерых юношей снова всего несколько недель спустя.

Они маршируют к линии фронта во Франции. Ветер доносит гул и свист, а навстречу им проезжают грузовики, доверху набитые мрачными окровавленными людьми. Шутки и строевые упражнения в лагере кажутся теперь чем-то далеким. Генри уже вымотан до предела, а ведь они ещё даже не добрались.

— Сможешь их исцелить? — тихо спрашивает он у Карлуса.

— Да, если никто не смотрит, — отвечает тот. — По крайней мере, некоторых.

Мимо проезжает ещё один грузовик, разбрасывая грязь колесами. У раненых, сидящих внутри, на глазах повязки, пропитанные кровью.

— Что ж, — бодро произносит Эрнест, — похоже, нас ждут просто чудесные деньки.

Как вам прекрасно известно, всё оказалось совершенно не так.

Они добираются до окопов — этих шрамов, прорезанных на мёртвой земле, нескольких метров разлагающейся земли, за которые люди убивают и умирают.

Генри думает о том, что в это время года здесь следовало бы землю бороздить, взрыхлять и превращать в благоухающую почву, из которой может произрасти обильный урожай, но вместо этого она либо твёрдая, как железо, либо похожа на вязкое болото без каких-либо промежуточных вариантов.

Крысы бесстыдно шныряют мимо, Эдвин поскальзывается на деревянных настилах, положенных поверх болотной жижи, и Генри хватает его за руку, не давая упасть. Люди сидят, скорчившись над жестянками с холодной едой и письмами из дома.

Генри оборачивается и ищет глазами Уилла: мать его убьёт, если с ним хоть что-нибудь случится. Да и изначально всё это было глупой затеей самого Генри, и теперь, оказавшись здесь, он гадает, как им удастся осуществить задуманный план по помощи магглам, их лечению и защите, не нарушив при этом Статут о секретности.

Их план — использовать защитные чары, лучшие исцеляющие заклятия и любые другие средства, чтобы помочь.

Генри незаметно держит палочку в рукаве и делает вид, будто поскальзывается на мокрой грязи, чтобы скрыть движение рукой, и идёт вдоль окопа, стараясь хоть немного подсушить землю. Воздух становится чуть теплее.

— Всё, парни! — рявкает их командир, тот самый удивительно молодой офицер. Кажется, он внезапно ощутил прилив энергии, хотя его глаза выдают дикий страх. — Германцы просто…

Он бездумно ступает на доску, чтобы выглянуть из-за бруствера. Выстрел раздаётся прежде, чем успевают вырваться их крики. Я врезаюсь в него, как в лужу крови. Со всё ещё открытыми глазами и глухим ударом он падает к их ногам.

Генри застывает. Рядом дрожит Карлус.

Им придётся быть быстрее, чтобы победить меня. И, благослови их бог, они пытаются.

Позвольте рассказать о первом настоящем задании, которое Генри получает на передовой. Капралу поручили взять с собой патруль из семи человек: их задача — добраться до немецкого наблюдательного поста, дождаться выхода дозора и ликвидировать его; а заодно разведать, какие работы ведутся во вражеских окопах. В состав этого маленького отряда выбирают Генри и Эрнеста.

Перед выходом все проверяют штыки, убеждаясь, что они бесшумно выскальзывают из ножен; револьвер Генри тщательно смазан; всё лишнее снаряжение оставлено, кроме палочки из осины, которую он прячет в рукаве.

Когда сумерки становятся достаточно густыми, они выбираются к передним траншеям, взбираются на бруствер и скатываются вниз как можно быстрее, чтобы не выделяться на фоне последних лучей заката. Каждый солдат в этом проклятом месте живёт с мыслью, что, возможно, именно этот закат был для него последним, ибо это самое опасное, что может быть на войне.

Они пробираются сквозь полосу заграждений из колючей проволоки вдоль зигзагообразной тропы, проходящей примерно через тридцать ярдов этой колючей мерзости. Эту тропу знают лишь немногие, но каким-то образом братьям Поттер всегда удаётся показать верный путь. Ночную тишину нарушает лишь кваканье лягушек, уханье совы и грохот далеких орудий на юге.

Они медленно и осторожно продвигаются вперёд, пробираясь по грязи около сотни ярдов, мимо двух рядов иссохших, скелетоподобных ив и через то, что когда-то было ручьём, а теперь превратилось в сплошной ил. Там они лежат, ждут и прислушиваются в абсолютной тишине целый час. Это мучительная игра, крайне изматывающая для нервов, поскольку слух и зрение напряжены до предела. Малейший звук кажется оглушительным — крыса, грызущая труп, или бегущий заяц заставляют всех вздрагивать от страха.

Из немецких траншей доносится слабый гул разговоров. Рядом ничего не слышно, но это зловещий знак, нисколько не утешающий: никто не стреляет, не запускает сигнальные ракеты и даже не слышно никаких рабочих команд или стука лопат. Это может означать лишь одно — патруль противника тоже где-то рядом.

Внезапно совсем рядом с капралом и Генри в траве раздаётся тяжёлый шорох. Сердце Генри колотится так сильно, что, кажется, они должны его услышать. Лицо покрывается холодным потом; взводя курок, он слышит отчётливый щелчок. Он вспоминает о более надёжной защите и, дрожащими пальцами нащупав палочку, шепчет невербальный Протего, не выпуская револьвера из руки.

Из травы выскакивает лиса; кто-то из солдат стреляет в неё и промахивается. И тут же начинается самая настоящая катастрофа из немецких криков и грохота доставаемого оружия…

— Назад, — жестом приказывает капрал, — ложись!

Генри быстро соображает: на ходу накладывает за собой магглоотталкивающие чары, а Эрнест посылает вдаль пару громких взрывов, чтобы отвлечь внимание. Благодаря этому им удаётся выбраться целыми и невредимыми.

Подобное продолжается много месяцев. Остальные солдаты гадают, что стало причиной их внезапной волны удачи. У них, пожалуй, самый низкий уровень потерь на всей линии фронта. Рядовой Сидни Уэббер клянётся, что помнит, как после взрыва видел собственную руку в нескольких ярдах от себя, но рядовой Карлус Поттер уверяет, что тот ошибся и, наверное, просто увидел чужую.

Несколько раз кажется, будто враги по другую сторону ничейной земли идут в атаку, но потом как будто внезапно отступают, словно передумав. Они решают, что это хитрость, чтобы держать их в напряжении и сбить с толку, но никто не понимает зачем.

Однажды, когда при рытье новой траншеи обрушилась стена, братья Поттеры вызываются её починить и на удивление ловко справляются с задачей. Позже никто из них даже не выглядит уставшим. Кажется, что и тропинки в грязном лабиринте траншей стали после этого чуть шире, суше и надёжнее под ногами.

По ночам Генри вновь отправляют в разведку: ползать на животе по ничейной земле, прятаться у вражеских окопов и добывать сведения, а порой делать всё это приходится в одиночку. Его успехи поражают всех, хотя, разумеется, всё куда проще, когда у вас есть моя мантия-невидимка. Колючая проволока, похоже, тоже никогда не становится проблемой, когда поблизости находятся Поттеры: вот она есть, а уже в следующую минуту легко прорывается.

И всё это время они неустанно пишут, отправляя доклады и прошения в Визенгамот, письма в «Ежедневный пророк», записки влиятельным знакомым. Они просят поддержки, умоляют магическое сообщество вмешаться на самом высоком уровне и постараться положить конец этому безумию.

Но как бы ни старались братья Поттеры, они не волшебники, и мне, увы, есть чем заняться. Я собираю кости павших, топлю их в отравленном воздухе, сдираю плоть на морях колючей проволоки, оставляю жемчужины вместо глаз. Скелеты деревьев в отчаянии тянутся из грязи.

Иногда Генри смотрит в перископ и даёт трупам имена — Фред, Фриц, Фридрих, Фрэнк, Фрэнсис. Грохот пулемётных очередей, раскат тяжёлых орудий и гул самолётов ещё долго отдаются в ушах в жуткой тишине холодных ночей.

«Газ! Газ! Газ!» — раздаётся порой крик, и они поспешно натягивают противогазы, когда запах хрена и чеснока подкрадывается всё ближе тошнотворным жёлтым облаком, клубясь волнами и скапливаясь в лужах и воронках после бомбёжки.

Сердце колотится от волнения, и Генри оказывается у пулемёта; люди, не совершившие иного преступления, кроме как родиться в другом месте, несутся на них по мёртвой земле между траншеями. Братья, насколько возможно, пытаются мягко переубедить нападающих с помощью магии, но их слишком много, и атака застала всех врасплох. Она началась ещё до того, как их выдернули из постелей. Генри изо всех сил старается промахиваться, но, как я уже говорила, их чересчур много. Они падают так же бесстрастно, как ветер склоняет колосья ячменя на полях Годриковой Лощины.

И вот всё кончено. Я собираю последние мерцающие души с грязной земли. Генри и остальных угощают небольшим глотком виски, и будничная рутина новой жизни возвращается без лишних слов и церемоний. Генри пьёт в оцепенении; сцены падения людей снова и снова прокручиваются в голове и будут преследовать его всю оставшуюся жизнь. Братья молчат — все, кроме Карлуса, который ушёл с раненым солдатом. Если бы не он, если бы не его палочка, спрятанная среди бинтов, я бы уже забрала того солдата. И всё же, как ни странно, он проживёт ещё много лет, пока в его лёгких не начнёт расти опухоль.

Генри думает о своей глупости, наивности и детской самоуверенности. В ушах звенит издевательский смех Визенгамота. И в это он втянул своих братьев? Даже юного Уилла? Он смотрит на него, на бледное лицо, обрамлённое копной тёмных волос, на небесно-голубые глаза, устремлённые в пустоту, пока сам Уилл что-то медленно жуёт. Это ведь совсем не то, что они себе представляли. Они воображали, что станут благородными защитниками, стражами и даже спасителями. Генри понимает, какими же высокомерными, глупыми и по-юношески самоуверенными они были.

— Нам нужно исчезнуть, — шепчет Генри позже, наклонившись к Карлусу. — Мы ведь могли бы. Аппарируем к побережью и вернёмся домой портключом.

— И унизиться, признавшись всем, что не справились? — так же тихо отвечает тот. — Не в твоём стиле, Гарри, упрямый ты ублюдок.

Генри невольно ухмыляется в темноте.

— Думаю, мы пережили бы и это. Нас и так не слишком-то почитают в обществе. Надеюсь, ты не строил планов насчёт женитьбы на богатенькой дамочке?

— Ха-ха, — мягко говорит Карлус, и Генри чувствует его ответную улыбку. — Не волнуйся, я не питаю никаких иллюзий.

Наступает долгая пауза, и я вникаю в их мысли.

— Мы делаем здесь доброе дело, — наконец продолжает Карлус. — Не так много, как надеялись, но всё же хоть что-то. Мы меняем ситуацию к лучшему.

— Ты сегодня спас жизнь тому солдату, да?

«И не смог спасти многих других», — думает Карлус, но Генри об этом не знает. Это знание только между нами.

— Мы все, — отвечает Карлус. — Никто и не говорил, что будет легко. Особенно ты. Но мы хоть немного помогли, и это уже что-то значит.

Вот за что Генри держится изо всех сил. За много миль отсюда доносится грохот выстрелов, похожий на раскаты грома. Он закрывает глаза и представляет себе ячменные поля.

Взгляните на него несколько месяцев спустя. Их временно отвели с передовой, и пока магглы из отряда направились в ближайший бар, братья Поттеры аппарировали в Париж — в переполненный магический паб, где под звон кружек гремит смех и пахнет пивом.

Вам это может показаться странным, даже отталкивающим, но для людей, которые каждый день глядят в лицо смерти, в этом нет ничего необычного. Многие боятся умереть девственниками, так и не познав радости жизни — с пустым желудком, без тепла и любви, поэтому бары и бордели Франции за линией фронта приносят неплохой доход.

Братья Поттеры всегда выбираются именно в магический квартал Парижа, когда уверены, что им это сойдет с рук, потому что, несмотря на языковой барьер, тоска по дому становится чуть терпимее, когда можно свободно пользоваться волшебными палочками.

Они сидят плечом к плечу вокруг небольшого столика с вычурной лампой посередине. Играют в «Понтун» картами с гербами квиддичных команд на обороте. Генри не может удержаться от смеха: его любимый брат Эдвин в стельку пьян и едва понимает, какие карты у него в руках, что превращает игру в фарс. Эрнест тут же пытается этим воспользоваться. Карлус старается навести порядок. Уилл подстрекает обоих с одинаковым рвением.

К ним присоединилась группа ведьм — француженок, которые звонко смеются, игриво приобнимают красивых солдат и с удовольствием принимают от них бесплатные напитки. Вряд ли они в большей безопасности на этой войне.

Генри не может отвести глаз от одной из ведьм: у неё тёмные, растрёпанные волосы, падающие на плечи мягкими кудряшками. В отличие от других женщин в зале, она не собрала их наверх, и почему-то это сильно волнует его. Девушка смеётся и взволнованно смеётся, хотя он видит, что она понятия не имеет, о чём они говорят. Они довольствуются жестами и обрывками фраз вперемешку с громким смехом и неуклюжими попытками понять друг друга. Её тёмно-карие глаза, почти чёрные в свете керосиновых ламп, сияют, словно раскалённые угли, и сквозь клубы табачного дыма они будто прожигают Генри насквозь.

Она легонько постукивает ноготком по обратной стороне карты, которую он только что бросил на липкий стол, и, хихикая, что-то быстро говорит по-французски. Генри щурится, глядя на карту, затем поднимает взгляд на девушку и понимает, что она уже почти устроилась у него на коленях.

— Что ты там говоришь о «Пушках»? Неужели их слава добралась даже до Франции?

Она снова смеётся и что-то тараторит в ответ, и хотя ни один из них не понимает другого, Генри чувствует, что она весёлая и умная.

— Ты играешь? — спрашивает он медленно и отчётливо, как будто это что-то изменит. — В квиддич? Ты играешь?

— Генри! — орёт Уилл из-за стола. — Твой ход!

Генри игнорирует его, продолжая указывать на маленькие гербы квиддичных команд на картах.

— Квиддич, — повторяет он.

— Oui, oui, — с сияющей улыбкой кивает она. — Je joue au Quidditch. Je suis attrapeur.

— А?

Она достаёт волшебную палочку и, элегантно взмахнув ею над пивной подставкой, оставляет на картоне выжженный простой рисунок снитча.

— О! Святые мерлиновы усы… парни! — восклицает Генри, оборачиваясь к братьям. — Парни, она ловец!

— Твой ход!

— Ой, да дай сюда, — говорит Карлус, выхватывая карты из рук Генри. — Сейчас посмотрим, что тут у тебя…

— Я был загонщиком, — говорит Генри девушке, совершенно не обращая внимания на братьев. — Загонщиком, понимаешь? — Он делает жест, будто с силой размахивает битой, и она снова заливается смехом, покачиваясь у него на коленях.

В пьяном угаре, не вполне осознавая, что делает, и не сказав братьям ни слова, он поднимается из-за стола, тушит сигарету и берёт её за руку. Он чувствует прилив волнения сродни тому, что бывает перед матчем по квиддичу.

Сначала он ведёт её сам, но вскоре понимает, что не имеет ни малейшего представления, куда идти, и тогда уже она тянет его за собой, выводит на улицу, за бар, на узкую мощеную улочку, где высокими штабелями сложены бочки.

— Генри, — говорит он, показывая на себя. — Меня зовут Генри… Поттер. Генри Поттер.

Она оборачивается, взволнованно и чуть растерянно улыбаясь, пока он не тычет пальцем себе в грудь и не повторяет своё имя.

— А, — отвечает она. — Мирабель.

— Bonjour, Mirabelle, — пытается он сказать, и она заливается смехом.

— Bonsoir, — поправляет она.

Ему всё равно. Он только усмехается в ответ, прижимая её к кирпичной стене, и они яростно целуются. Она зарывается пальцами в его волосы и смеётся между короткими, торопливыми вдохами. Все мысли обо мне и обо всех ужасах последних месяцев растворяются в блаженном забвении. Она подтягивает подол юбки, обвивает ногами его талию, и Генри Поттер теряет последние остатки самоконтроля.

— Где ты был? — спрашивает Эдвин, когда спустя минут двадцать Генри снова садится за стол.

Генри просто ухмыляется и снова хватает свою пинту. Карлус сразу всё понимает, хохочет и бросает взгляд через плечо, чтобы увидеть, как Мирабель, подмигнув, как раз выходит из бара. Эрнест, уловив намёк, тоже начинает смеяться и хлопает Генри по спине.

— Где ты был? Гарри? — спрашивает Уилл, совершенно сбитый с толку. — Что происходит?

Генри закуривает сигарету.

— Не твоё дело, малыш, — говорит он самодовольно. — Тебе ещё рано. — Он опускает взгляд на стол. — Кто забрал мои карты?

Похоже, никого эта история особенно не беспокоит, уж точно не самого Гарри. Всё это кажется лишь мгновением безрассудной, почти вызывающей радости посреди адского кошмара, и следующие недели он вспоминает об этом с нежностью и лёгким смущением. Не в его характере быть столь неучтивым, но, как успокаивают его братья, немного весёлого скандала ещё никому не повредило.

И конечно же через несколько недель эта история вновь напоминает о себе. Идёт ливень — такой плотный, что капли бьют по коже как мелкие камни и звонко стучат по тяжёлым металлическим каскам. Солдаты жмутся друг к другу, стараясь хоть как-то согреться.

Генри пытается прикурить сигарету, прикрывая её ладонью от дождя, чтобы не потухла, и одновременно невербально накладывает щит над их траншеей. На противоположной стороне Эрнест тоже колдует; его взгляд устремлён на офицерский блиндаж. Взмах волшебной палочки велит людям внутри отложить намеченное наступление. Рядом Эдвин удерживает грозовые тучи над головой дольше, чем им позволила бы сама природа. Из-за такой грязи и дождя офицерам будет сложнее отдать приказ об атаке.

Из глубины траншеи раздаётся громкий хохот.

— Поттер! — кричат несколько солдат.

Все братья одновременно поднимают головы. Десятки мужчин ухмыляются, глядя на них. К ним идёт офицер с очень суровым лицом.

— Понятия, блять, не имею, который из вас, — рявкает он, — но она, мать её, не уходит!

— Что? — в один голос выдыхают они в полном недоумении.

Офицер лишь свистит и кивает головой, и братья послушно следуют за ним. Они идут вниз, по запутанному лабиринту траншей, всё дальше и дальше от мёртвой, безжизненной ничейной земли. Мимо конюшен с измождёнными, больными лошадьми, мимо импровизированных госпиталей, где медленно умирают раненые и бегают измученные медсёстры, мимо грохочущих грузовиков, застрявших в густой грязи.

Они молчат, лишь переглядываются в полном недоумении, пока офицер не подводит их к небольшой группе людей. В центре стоит женщина с растрёпанными вьющимися тёмными волосами, и она что-то быстро и уверенно говорит по-французски.

Братья замирают, уставившись на неё. Она смотрит в ответ прямо на Генри.

— Je suis embarrassée, — многозначительно произносит она и слегка касается рукой живота.

Генри не нужен перевод Эдвина, чтобы понять, что она сказала.

Я отвлеклась; вместо главного начала говорить о своём противоположном начале. Пожалуй, я сделала это, чтобы показать, что даже среди этой тьмы, грязи, крови и мучений я забираю не всё.

Об этой части истории можно рассказать гораздо больше: о том, как Генри отправил её в безопасное место в Англии к своей шокированной и глубоко потрясённой матери; как он собирался с помощью магии устроить атаку, чтобы исчезнуть на несколько дней в нейтральной полосе и тайно жениться на ней. Но младший брат пришёл в ярость: взбесившись, он заявил, что из-за его идиотской романтичности погибнут люди и велел перестать быть таким эгоистом ради пустяка вроде рыцарства и просто пережить скандал.

Устыдившись, Генри пишет письмо, полное униженных извинений и угрызений совести, объясняя, что пока не может узаконить ребёнка, но клянётся жениться на девушке при первой же возможности. Ответное письмо приходит от матери, что ещё больше усиливает унижение. В нём звучит строгое напоминание, что оглашение намерения о браке должно быть объявлено за три воскресенья до свадьбы, так когда же, спрашивает она, это наконец произойдёт?

«Лучше бы это случилось поскорее, Генри», — говорится в письме, и он слышит голос матери в каждой чернильной букве, потому что вскоре беременность уже будет не скрыть, и вот тогда ему уже не отвертеться.

— Я мог бы прострелить тебе ногу, — любезно предлагает Эрнест. — Отправят домой, а там уже кто-нибудь подлатает тебя как следует.

Генри настолько отчаялся, что на мгновение даже подумывает об этом.

— Нет, — наконец, говорит он с тяжелым вздохом. — Слишком подозрительно.

— Пусть Карлус наколдует тебе что-нибудь этакое, чтобы стало совсем худо, — предлагает Эдвин. — Тогда тебя отправят домой.

— Не понимаю, почему бы тебе просто не дождаться увольнительной, — говорит Уилл.

— Я не знаю, когда она будет. Не всегда ведь предупреждают заранее. Мы тут уже десять месяцев, и ни одной увольнительной. А если придётся ещё десять сидеть?

— Это же не конец света, тогда просто женись на ней.

— Я ведь всё равно прошу её родить вне брака, в чужой стране, где она даже языка не знает… и жить под одной крышей с нашей матерью, — мрачно добавляет он, выделяя последнее слово.

— Ну, может, стоило подумать об этом до того как... — ханжески начинает Эдвин.

— Да, да, хватит уже, — резко обрывает его Генри. — Ты высказался, я понял.

Решение придумывает сообразительный Карлус: пара удачно наложенных Конфундусов, мастерски подделанное письмо…

И всего через месяц Генри Поттер и Мирабель Флимонт женятся — к величайшему восторгу, недоумению и вполне оправданным сплетням в Годриковой Лощине.

Наверное, вы всё это время думаете о бедной Мирабель. Надо признать, сперва она была в отчаянии, растеряна и подавлена, как и следовало ожидать, но вскоре и удивительно быстро она полюбила Генри Поттера. Быть может, так совпали звёзды или просто повезло, что две такие души случайно встретились в переполненном парижском баре. Она прекрасно понимала, что мать и отчим её не примут, и потому с готовностью оставила и их, и прошлое ради человека, который, несмотря на все свои слабости, сделал всё, чтобы исправить ситуацию, защитить её и сделать счастливой. Поначалу новая свекровь казалась ей холодной и надменной, но по мере того как Мирабель учила английский и начинала понимать всё больше ласковых, заботливых слов, что звучали вокруг, она искренне полюбила и её тоже.

И потому несколько месяцев спустя открыв очередное письмо, Генри вскочил на ноги, лицо его озарилось неподдельной радостью, и, размахивая конвертом, он восторженно воскликнул:

— Парни, я стал отцом!

Его братья и боевые товарищи отреагировали с таким же энтузиазмом; хороших новостей здесь почти не бывает. Все приподнимают брови и не могут удержаться от шутки насчёт имени мальчика, которого назвали Флимонт, но Генри слишком счастлив, чтобы обращать на это внимание. Теперь у него появилась новая мечта, которая поможет скрасить мрачные дни в траншеях, а именно ждать момента, когда он сможет взять сына на руки.

Я могла бы долго говорить об этой радостной новости. Я могла бы рассказать, как Генри в тускнеющем свете лампы разглядывает перед сном фотографию младенца и бережно хранит каждое письмо от жены, в которую постепенно влюбляется. Я могла бы рассказать, как он мечтает вернуться домой, отказаться от места в Визенгамоте и заняться небольшим земельным участком в Годриковой Лощине.

Вместо этого я прошу вас взглянуть на Генри в худший день его жизни.

Приказ пришёл сверху. Братья сперва пытались использовать Конфундус, а Карлус даже прибегнул к Империусу, но всё оказалось бесполезным перед лицом масштабного наступления.

Взгляните на Генри: его сердце бьётся в груди от страха, пальцы дрожат, когда он сжимает фотографию жены и сына и подносит её к пересохшим губам, крепко целует и бережно прячет обратно за пазуху.

Он прислонился к лестнице, ведущей наверх из траншеи, и держится за неё так сильно, словно от этого зависит его жизнь. Одну ногу, ту, что стоит на нижней перекладине, он почти не чувствует. В ушах гулко стучит собственная кровь. Где-то совсем рядом офицер выкрикивает приказы, возможно, даже на чужом языке. За спиной Генри чувствует присутствие Эдвина, который дрожит так же сильно, а с другой стороны лестницы — Уилл. Его горло обнажено, когда он задирает голову к верхнему краю траншеи. Генри видит, как его грудь поднимается и опускается от частых, поверхностных вдохов.

— Уилл, — шепчет Генри.

Тот поворачивается, и его ярко-голубые глаза встречаются с глазами брата. Они широко распахнуты и полны страха с тревогой.

— Держись рядом со мной, — говорит Генри.

Он видит короткий, дрожащий кивок, затем Уилл сглатывает и вновь смотрит наверх лестницы.

— Запомните, ребята, — говорит Генри чуть громче, потому что чувствует, что, как старший, обязан быть для них примером, — защитные чары. Постоянно. Делаем всё быстро, нам нужно накладывать их очень быстро, не давайте им ни единого шанса пробить… Всё будет хорошо, ребята. Всё будет хорошо.

Шеренга мужчин, готовых выбираться наверх, тянется до самого горизонта. Они знают, что никакие защитные чары не смогут помешать этому. Генри зажмуривается и думает о матери, о Мирабель и о маленьком сыне.

«Я люблю вас, я люблю вас, я люблю вас», — мысленно повторяет он и надеется, что они услышат.

Раздаётся свист. Он звенит в ушах, и всё вокруг затихает. Тело Генри бездумно подчиняется; они карабкаются наверх.

— Протего! — кричит он снова и снова, ринувшись в атаку. — Протего, Протего, Протего!

Но он ничего не слышит. Я заглушаю любой шум свистом пуль, далёким рёвом снарядов и ударами сапог. Генри несётся вперёд по изуродованной мною земле, по грязи, через тела и острую колючую проволоку, вперёд, всё дальше и дальше — к вспышкам на горизонте. Здесь всё серое. Солнце задушено дымом, пеплом и мной. Я застилаю собой всё вокруг, неустанно работая.

«Пойдем со мной, Джон».

«Пойдем со мной, Лукас».

«Пойдем со мной, Карл».

«Пойдем со мной, Дэвид».

«Пойдем со мной, Пол».

«Пойдем со мной».

«Пойдем со мной».

«Пойдем со мной».

И всё же Генри Поттер продолжает мчаться вперёд. Впереди он видит клубящиеся жёлтые облака и прорывающихся сквозь них чудовищных железных зверей, медленно ползущих и сокрушающих всё на своём пути. Он оступается на неровной земле, но не останавливается и продолжает нестись навстречу вспышкам. Краем глаза замечает, как падает Уилл — несомненно, он просто споткнулся о ту же гниющую землю, поэтому Генри продолжает бежать и бежать…

Сквозь гарь и дым пробивается сильный запах нефти, а затем внезапно раздаются крики, более пронзительные и высокие, чем все остальные. Впереди он видит людей, охваченных пламенем, бегущих в огненных вихрях, мечущихся и извивающихся, словно пытаясь спастись от того, что уже поглотило их…

С другой стороны он видит, как падает Эрнест...

Взрыв разрывает мир перед ним на части. Щит защищает Генри от меня, но его всё равно подбрасывает в воздух. Полностью дезориентированный, он падает лицом в жидкую жижу, грязь мгновенно забивает рот и нос. Подняв голову, он видит перед собой половину кричащего лица.

Падение на несколько мгновений оглушает его. Постепенно сквозь звон в ушах доносятся звуки: свистящий плевок огнемёта, скрежет, визг, металлический лязг танка, медленно ползущего навстречу своей гибели. Генри сплёвывает ком грязи и пытается подняться, но голова кружится, ноги не слушаются, и он падает прямо в воронку. Новая воронка? Нет, не может быть. Он, должно быть, каким-то образом продолжал бежать или его просто отбросило взрывом. Дно кратера заполнено зловонной водой, в которой плавает раздувшийся труп лошади.

Глупая и странная мысль приходит Генри в голову: когда умирает животное, его труп называют говядиной, бараниной или дичью, а когда умирает человек, это просто труп.

Он весь в грязи и машинном масле. Обернувшись, понимает, что рядом нет ни братьев, ни кого-либо вообще из их отряда.

Немецкий солдат мчится к нему с винтовкой наперевес. Генри едва успевает подумать о том, чтобы наложить щит, но тот уже нажимает на курок. Щёлк. Осечка. Оружие заклинило, должно быть, от грязи. Солдат в недоумении смотрит сначала на винтовку, потом прямо на Генри, и выражение его лица мгновенно сменяется ужасом. Он выхватывает нож.

И вот они сходятся в рукопашной, валяются в грязи, как мальчишки сцепившиеся в драке на школьном дворе, рычат и кричат. Лезвие замирает всего в нескольких дюймах от лица Генри и дрожит от напряжения. Генри перехватывает инициативу, наваливается сверху и старается утопить врага в вонючей жиже, но это слишком долго. Немец, собрав силы, перекатывается на бок и бьёт его кулаком в висок. Сам не понимая как, Генри выхватывает нож и, не раздумывая, вонзает его в живот противнику.

Их лица оказываются совсем рядом. Серо-голубые глаза смотрят прямо в карие, когда Генри убивает его. Могу вам сказать теперь, что до конца жизни Генри будет видеть эти глаза — как они расширяются от ужаса и наполняются блестящими слезами, как раздаётся булькающий звук крови.

Генри скатывается с него и смотрит, как он умирает. Генри достаёт из-за пояса флягу, открывает её дрожащими пальцами и подносит к губам врага.

«Пойдем со мной, Стефан».

Он сидит, глядя на смерть, которую сам же и сотворил, на друга, которого сам ко мне только что привёл, и думает, возможно ли для него искупление. Он мог бы лечь рядом и умереть, если бы это хоть как-то помогло завоевать мою дружбу.

Он шарит руками, перепачканными грязью, кровью и машинным маслом, и нащупывает свою драгоценную серебристую мантию. Он набрасывает её на плечи, закрывает глаза и старается не думать о мире, пытается отгородиться от него, представляя вместо этого поля и заливные луга Годриковой Лощины. Он чувствует, как сердце вот-вот разорвётся, будто изрешечённое пулями, оставив после себя лишь растерзанную массу сухожилий и горя.

Он дрожит, не в силах совладать с собой, а вокруг — крики и ужасы войны, запах горелой плоти, и тьма, которой я накрыла землю.

Но мир не отпускает его и возвращается с криками, воплями, треском выстрелов и грохотом взрывов. Генри ползёт вперёд, цепляясь за скользкие края воронки. Он карабкается по склону, уверенный, что пули пролетают в нескольких дюймах от него, он слышит, как она из них с глухим лязгом ударяется в шлем мертвеца неподалёку, но конечно же он всё ещё невидим, так что это была лишь случайная прихоть ужасной судьбы.

Он стоит на поле боя в мантии, словно потерянная душа, и оглядывается по сторонам в поисках братьев. Он никого не видит и почти машинально возводит щиты над ближайшими магглами — британцами, немцами и французами — и не думает ни о чём, кроме как о своих родных.

Генри идёт вперёд, и вскоре перед ним оказываются вражеские позиции. Ничейная земля всегда казалась бескрайней равниной смерти, но теперь, оказавшись здесь, он видит, что это всего лишь сотня ярдов, если не меньше. Здесь по людям прошёлся танк, раздавив их, живых или мёртвых он не знает, но земля превратилась в жидкую кашу из плоти, грязи и перекрученной проволоки.

Он спускается в траншею. Здесь всё ещё сражаются люди, но он остаётся незамеченным под мантией. Он направляет палочку на нескольких солдат, и те мгновенно прекращают драться и спокойно уходят. Он велел им идти домой. Генри не знает, как далеко им удастся зайти, прежде чем чары спадут, или прежде чем их расстреляют за дезертирство, но он почти не думает об этом и просто идёт дальше по траншее.

И вдруг чудо — Эдвин.

— Эд! — кричит Генри, срывая с себя мантию и даже не вспоминая о магглах вокруг, которые всё равно ничего не замечают.

Эдвин оборачивается. Его глаза настолько широко раскрыты от страха, что за стёклами очков лицо кажется похожим на череп, и мгновение он в ужасе смотрит на брата, до неузнаваемости измазанного грязью и кровью. Но затем, когда Генри бросается к нему, узнаёт и тоже бежит навстречу.

— Гарри! Моя палочка, Гарри… она сломалась… Гарри, её нет! Гарри!

Он цепляется за брата, Генри хватает его за руку и тащит к лестнице.

— Надо найти остальных, — говорит Генри хриплым от отчаяния и страха голосом. — Найди остальных и аппарируй подальше отсюда. Где они?

— Я… я не знаю… Гарри, я… Эрни, он…

— Где он? — спрашивает Генри.

Эдвин знает, но такое уж доброе у него сердце, поэтому он лишь повторяет:

— Я не знаю.

— Мы найдём их, мы сейчас их найдём и аппарируем в Париж. Эд, возьми мою мантию, раз у тебя нет палочки, но держись поближе ко мне…

Однако у него нет времени отдать ему мантию, потому что меня уже призвали. Таков масштаб событий, таково бремя насилия, таков ужас и необходимость пойти против инстинкта и броситься в мои объятия, потому что его магглоотталкивающие чары больше не действуют. К ним бегут люди, раздаётся выстрел, и пуля пролетает в нескольких дюймах от братьев, пробивая мокрый мешок в стене, заменяющий стену.

Эдвин нащупывает винтовку — он всегда был ужасным стрелком, а Генри накладывает щитовые чары, по-прежнему не заботясь о скрытности. Это защищает их от пуль, но не от того, что надвигается с другой стороны.

Я прихожу бурлящими клубами горчично-жёлтого дыма и запахом чеснока, обжигаю кожу, жалю и ослепляю, а из моих глубин выходят люди в масках с глазами, как у насекомых, и с дыханием, гремящим, как предсмертный хрип.

Генри слышит выстрелы, а затем тишину.

Вы прекрасно знаете, что для Генри это не конец, что он умер по сути достойно спустя много лет в окружении семьи. Но мне жаль признаться, что именно тогда я поприветствовала Эдвина, почти сразу после того, как уже встретила его братьев Эрнеста и Уильяма.

Ведь, несмотря на все их усилия (а, поверьте мне, это были фантастические усилия), даже магия не может защитить от бессмысленной жестокости и необъятного размаха войны. Защитные чары потрескивают и в конце концов разрушаются под неумолимым ударом пуль. Малейшего зазора в наложении заклинаний достаточно, чтобы металл успел проскользнуть и пронзить живот Уильяма, и вот он медленно истекает кровью в моих объятиях, отчаянно шаря руками в поисках своей палочки, выпавшей прямо в реку из грязи и крови.

То же самое происходит и с Эрнестом, разве что ему, по крайней мере, выпадает быстрый и точный выстрел в голову. И хотя он уже не жив, чтобы это осознать, ему всё же достается последнее утешение — братские объятия. Эдвин держит его, крепко прижимая к себе.

Что до Эдвина, то без палочки для защиты и особых навыков в маггловском бою его участь была предрешена с того мгновения, как он пересёк линию, и это стало его неизбежной судьбой. Впрочем, продержись он хоть чуть-чуть дольше на несколько мгновений, его бы успели спасти. Бойцы из их же отряда пришли почти сразу, как позже нашли и потерявшего сознание Генри. Очки Эдвина так и не нашли, и они до сих пор лежат там, глубоко под теперь благоухающей землёй.

Генри действительно приходит в себя во временном госпитале. И хотя на его горящих глазах всё ещё остаётся повязка, он чувствует, как кто-то берёт его за руку, и слышит голос брата.

— Гарри.

— Карлус.

Во рту пересохло, и он чувствует, как к губам подносят фляжку; прохладная вода приносит удивительное утешение.

— Я скоро вылечу тебя как следует, — слышит он голос Карлуса. — Сейчас не могу, вокруг слишком много магглов. Скоро, Гарри, слышишь? Я обязательно тебя вылечу.

Генри слышит дрожь в голосе брата, чувствует слёзы и боль в его сердце. Он сразу всё понимает.

— Эдвин? — спрашивает он со страхом.

— Прости, — задыхаясь, говорит Карлус. — Прости, он не… Они добрались до вас обоих, но только когда он уже… Прости.

Генри не понимает, что за звуки он издаёт и откуда они берутся. Он превращается в какое-то животное, в жалкое, бессловесное, истерзанное существо, не способное ни говорить, ни думать, ни делать ничего, а лишь корчиться, стонать и рыдать.

— У него не было палочки, — говорит он наконец. — Я должен был отдать ему свою.

Карлус тоже плачет вместе с ним, но это не последняя новость. Я избавлю вас от подробностей. Просто поймите, что Поттеры ушли на войну впятером, а вернулись вдвоём.

Генри наконец-то смог вернуться в Годрикову Лощину — к жене, к сыну, к полям, заливным лугам и лесам, которые так обожал. Думаю, я достаточно ясно показала, что всегда преследовала его, несмотря на медали, которыми он был награжден. Он так и не вернулся в Визенгамот; гордость за принятое когда-то решение превратилась в постыдное воспоминание. И вместе с этим имя Поттеров ушло в прошлое.

Вы, вероятно, хотите спросить о Карлусе. Подозреваю, вам любопытно, почему он до сих пор не появлялся в нашей истории. Истина в том, что, как и Генри, он был преследуем мной и терзался чувством вины из-за того, что не смог защитить или исцелить младших братьев. Но в отличие от Генри, он не нашёл убежища или утешения в месте, где вырос. За каждым углом его подстерегали воспоминания — либо о братьях, либо о громадных танках, проносящихся по полям и приносящих с собой запах войны. Ему нужно было подальше уйти от полей, грязи и призраков семьи. Ни брат, ни мать так и не простили его, но он покинул это место и больше не вернулся. Детей у него не было.

Я говорю вам всё это не только для того, чтобы рассказать об ужасах войны; уверена, вы уже и так это хорошо знаете. Это не особенно оригинальный урок. Я рассказываю вам историю Генри, чтобы показать, как я сформировала семью, как я была вплетена в каждый её вздох и удар сердца, а также чтобы объяснить, как так получилось, что правнук Генри Поттера остался один.

Меня тянет к этой семье, а их ко мне — немного сильнее, чем других.

Пожалуйста, не покидайте меня. Мне нужно рассказать ещё одну историю.

Помните, с чего мы начали? Мы начали с человека, идущего по лесу. Ветви над его головой изгибаются, словно своды кафедрального собора, заслоняя яркую звезду Марса. Он идёт во мраке, но в ладони сжимает небольшой камень так крепко, что чувствует, как учащенно бьётся его сердце.

Рядом с ним идут тени его близких. Мы все здесь друзья, идём вместе в этом мягком, тёмном мире. Влажный воздух пахнет хвоей и землёй. Деревья шепчутся и скрипят на ветру. Этот лес древний; в грубой коре и в трещинах мёртвых стволов, где растут и плодятся грибы, покоится вечность.

Я уже говорила вам, что, возможно, именно на этом закончится его история, но теперь должна признаться, что это не так. Мы действительно встретились, и он — один из немногих, кто увидел меня до конца своего путешествия, но тогда он решил не идти со мной.

После всех них, Джима, Монти, Генри и прочих, Гарри Поттер пришёл ко мне добровольно и так же добровольно ушёл.

Однако все истории рано или поздно заканчиваются.

Взгляните на него теперь много лет спустя. Он достиг этой фантастической цели — старости. Его морщинистые руки покрыты коричневыми пятнами, но он всё ещё двигается целеустремлённо, пусть и медленно — кости всё-таки болят. Дни сражений давно позади, дети и внуки выросли, а теперь уже и правнуки с нетерпением ждут начала учёбы в школе, в которой он преподаёт.

Сейчас он дежурит в учебном кабинете для самостоятельных занятий. Дети сидят рядами за старинными, потёртыми столами, исписанными многими поколениями до них. Он вспоминает, как сам когда-то занимался здесь и как Пивз устраивал свои привычные пакости, разбрасывая вещи. Гарри уверен, что стоит ему лишь выйти отсюда, как через считанные секунды Пивз непременно появится, чтобы повторить всё то же самое. Он давно заметил, что в хаосе этого призрака есть свой предсказуемый ритм.

Сегодня мысли всё чаще возвращаются к детству. Гарри не чужда ностальгия и ему не кажется, что он тем самым застрял в прошлом, просто в голове всплывают самые странные моменты, как, например, Пивз швырял чернильницы, или как они с Роном играли в виселицу на истории магии, или как блестел медный чайник Хагрида.

Он решает, что после занятий сегодня не спеша прогуляется до деревни, пройдёт мимо озера, где когда-то проводил солнечные часы, и вдоль опушки тёмного леса, а уже из Хогсмида аппарирует домой. Ему хочется увидеть всё это снова и вдохнуть свежий воздух. С золотистым светом за окном вечер обещает быть прекрасным, и он хочет впитать его каждой клеточкой.

Его слава сохранилась, но ученики Хогвартса не всегда понимают, почему он так известен, и не всегда осознают её значение. Для них это слишком далёкое прошлое.

— Сэр, — говорит один из них, поднимая взгляд от книги «Величайшие дуэли в современной истории магического мира». — Сэр, здесь написано, что вы победили тёмного волшебника, когда вам было семнадцать.

— Верно, — отвечает Гарри, не отрываясь от проверки стопки сочинений.

— А как вы смогли совместить это с подготовкой к ЖАБА? — обеспокоенно спрашивает мальчик.

Гарри полностью очарован этим искренним вопросом. Его сердце радуется, а душа наполняется светом от таких тихих, маленьких мгновений.

Он ничего не отвечает, а мальчик уже возвращается к чтению, озабоченно думая лишь о своём расписании и о том, как приходится учиться до поздней ночи. Он чувствует, что утопает в подготовке к экзаменам и бесконечных повторениях.

— Мне просто кажется, что придётся, наверное, уйти из команды по квиддичу. Три тренировки в неделю я просто не потяну, и я не понимаю, как вы находили время, чтобы…

— О, не бросай квиддич, Саймон, — сразу встревоженно говорит Гарри. — Ты хороший охотник. Настоящая гордость команды Хаффлпаффа.

— Но мне нужно больше времени, чтобы…

— Всё дело в организованности, — добавляет Гарри, прекрасно понимая, насколько лицемерно это звучит, ведь он как раз проверяет эссе, которые должен был вернуть ученикам ещё на прошлом уроке. — Но всегда находи время для того, что тебе нравится.

— Например, для побед над тёмными волшебниками, — говорит Саймон.

Гарри не уверен, шутит ли он.

— Ну да, — отвечает с лёгкой улыбкой. — Обязательно давай себе время на отдых.

Позже он рассказывает об этом жене, и их смех наполняет гостиную. Она предлагает ему открыть в школе новый клуб по борьбе с тёмными магами.

— Что-то вроде подготовительной школы для авроров.

Почему-то это снова погружает его в новую волну ностальгии: по алым мантиям и ужасным ночным дежурствам, по остроумным перепалкам и дружескому смеху в офисе, по радости от раскрытого дела и сокрушительному разочарованию, когда они заходили в тупик.

Он вспоминает и момент окончательного осознания, что пора уходить на пенсию и передавать эстафету сыну. И его сердце замирает от той же старой гордости — такой же сильной, как и тогда, много лет назад.

Из кухни доносится аромат ужина. Джинни говорит, что это всего лишь ризотто, но именно это ему сегодня и нужно.

— А на десерт у нас пирог с патокой, — добавляет она, и Гарри издаёт жалобный стон восторга и с трудом поднимается с дивана, чтобы поцеловать её.

Когда они идут к столу, он радуется вслух, что не поужинал сегодня в школе.

— Ты и так почти никогда там не ужинаешь, — замечает Джинни.

— А зачем мне это, если здесь у меня есть ты?

Что-то подсказывает ему, что этот ужин важен, как и этот тихий будний вечер. Он взмахивает палочкой — и на столе появляются зажжённые свечи. Они разговаривают так, словно снова на свидании, словно снова молоды. Много говорят о детях и семьях, вспоминают забавные мелочи, красивые свадьбы и понимают, что годы, когда дети ещё малы, и подростковые годы на самом деле не так уж не различаются.

Мягкое пламя свечей мерцает на потёртом деревянном столе, играет на блестящих приборах. Гарри почти не пьёт, только по особым случаям, но сегодня вечером призывает для них по маленькому бокалу вина.

— Ах ты шалун, — укоряет его Джинни с игривой улыбкой.

И вдруг совершенно неожиданно Гарри думает о том, как когда-то родословное древо его семьи сузилось до одной-единственной точки, а теперь снова раскинулось ветвями во все стороны. Будто старое дерево, которое жестоко срубили почти до корня, и всё же из этого пня пробились новые побеги.

— Я праздную, — говорит он.

— Что именно?

— Нас. Всё это.

Она мгновение разглядывает его с лёгкой улыбкой.

— Помнишь, — говорит она, — тот отпуск в… Италии, что ли? Мы с Тедом и Грейнджерами-Уизли, все вместе на той вилле с бассейном. Помнишь? Мальчишки всё время бросались лимонами, они потом были повсюду.

— Сардиния, — кивает Гарри. — Да, конечно. Там ещё был такой прекрасный гамак в роще.

— Точно. Я и забыла, как нравилось тебе то место.

— И кто бы стал меня винить? Это было единственное убежище, в котором можно было хоть немного отдохнуть в тишине.

Они оба смеются. То местечко и правда было тихим, но для Гарри весь отпуск был наполнен спокойствием, даже крики и визги, топот детских ног по каменным дорожкам, грохот и беготня, а ещё пьяные песни взрослых, которые наслаждались тёплыми, ленивыми вечерами.

— Лили хочет узнать, где именно была та вилла. Хочет свозить туда семью. Я виделась с ней сегодня за обедом.

— Удивительно, что она вообще это помнит.

— Ну, она говорит, что помнит, хотя, может, просто потому, что мы часто об этом вспоминаем или из-за фотографий. Но кто знает, наша Лилс всегда была умницей.

Он согласно мычит и думает о дочери — о том, сколь многого она добилась в такой непростой профессии и какую прекрасную семью создала. Затем его мысли плавно переходят на сыновей, всех сразу. Образы их лиц и улыбок мягко, но быстро мелькают перед глазами: от младенчества до взрослой жизни, от детских садов до выпускных, от первых шагов до собственного родительства. Он вспоминает ощущение легкости в голове, запах жжёных апельсинов, тёплое солнце и прохладный ветерок, и слышит тихий стук шагов дочери, когда Лили бросилась к нему на руки.

— Думаю, это была Сардиния, — говорит он. — Точное место, наверное, у меня в кабинете в старом путеводителе. Хотя не уверен, что сейчас там будет так же, прошло ведь уже несколько десятилетий.

— Она это знает, но думаю, для неё это не главное. Ты же знаешь, какая она сентиментальная — вся в тебя.

— Прошу прощения? — ухмыляется Гарри.

— Ты прекрасно знаешь, что это правда, так что спорить бесполезно.

— Мне бы и в голову не пришло спорить с тобой, — говорит он с нежностью, и на него снова накатывает волна ностальгии.

Гарри беспомощно думает о жене и о том, как он всегда восхищался её решительностью и живостью, её озорной улыбкой и острым умом. Она кажется и очень далёкой, и в то же время точно такой же юной девушкой, в которую он когда-то влюбился. Они столько всего пережили вместе, и всё это время она была его главной опорой и утешением.

— Ты в порядке? — спрашивает Джинни. — Выглядишь уставшим.

— Есть немного, — признаётся он. — Может, сегодня ляжем пораньше?

— Конечно, но только после десерта.

Каждому достается щедрый кусок пирога с патокой с такой же щедрой порцией мороженого. Гарри давно потерял детскую тягу к сладкому, но этот десерт всегда остаётся для него исключением. На вкус пирог всё такой же восхитительный: сладкий и тягучий с идеально тонкой хрустящей корочкой. Он невольно вспоминает тот самый первый пир в Большом зале Хогвартса, когда Распределяющая шляпа отправила его в Гриффиндор, и его серая, одинокая жизнь вдруг вспыхнула всеми оттенками красного и золотого.

Однако что-то не даёт Гарри покоя. Нет, это не совсем тревога. Он понимает, что должен был бы чувствовать мучительное смятение, но почему-то ничего такого нет. Какое-то невыразимое чувство, заставляющее думать о похоронах и мучительной боли утраты. Оно не причиняет страданий, но терзает изнутри, когда он вспоминает долгие часы, проведённые у Чёрного озера, когда он сидел на берегу, с тоской глядя в неподвижную гладь и ощущая, как туманится взгляд и перехватывает горло от неописуемого одиночества и невосполнимой утраты.

Он думает о практических вещах и о том, что уже всё предусмотрел: мелочи вроде завещания и предпочтения относительно мероприятия, на котором уже не будет присутствовать. Он испытывает слабое беспокойство по поводу всего этого, словно понимает, что должен тревожиться, но не может найти в себе силы для этого.

— Ты в порядке? — снова спрашивает Джинни. — Ты говорил, что устал. Пойдём наверх?

— Джинни, — говорит он, и его тон останавливает её прежде, чем она успевает подняться из-за стола. — Мы же забронировали двойной участок, да? На кладбище.

— Да, — отвечает она, и даже в таком коротком слове слышится дрожь. — А что? Зачем ты об этом вспомнил? Передумал, что ли?

Он улыбается и качает головой:

— Не знаю, просто вдруг подумалось что-то. Хотел убедиться, что не забыл всё уладить.

— Ну и зануда же ты, — говорит она ему. По взмаху палочки посуда после ужина сама собой отправляется в раковину и начинает мыться. — Всё уже устроено, не о чем беспокоиться. Пойдём, уложим тебе в постель.

Они поднимаются наверх. Гарри чистит зубы и переодевается в синюю пижаму. Спальня окутана мягким тёплым жёлтым светом от прикроватной лампы. Он задергивает шторы, оставляя небольшой просвет, как и каждый вечер, потому что им нравится просыпаться с первыми рассветными лучами.

Джинни рассказывает ему о своём обеде с Лили, пока сама готовится ко сну. Сейчас она немного прихрамывает — последствия старой травмы, полученной во время одного квиддичного матча и усугублённая возрастом, но это ей почти не мешает бегать по комнате, весело болтая без умолку.

Гарри ясно представляет себе этот обед, который устроили себе его жена и дочь. Он почти отчётливо видит уютное кафе недалеко от больницы. Он видит перед собой россыпь веснушек на лице Лили, таких же, как у матери. Какая же она добрая, заботливая и по-настоящему хорошая.

Мысли перетекают к Джеймсу — к таким же же веснушкам, рассыпанным по лицу, и тем же карим глазам, полным храбрости, озорства и верности. Потом к Алу, такому похожему на него самого, но с мимикой Джинни и более коренастым телосложением Уизли, с его тихой рассудительностью и черным юмором.

И, конечно, Тед — яркий Тед, так сильно напоминающий Ремуса, но в то же время — куда более радостный, мягкий, умный и изобретательный. Все они были его счастьем.

Все до одного.

В последний раз вся семья собиралась вместе всего несколько дней назад — в прошедшие выходные, на день рождения Розы. Теперь уже ни у кого не было дома достаточно большого, чтобы хватило места для такой толпы, особенно если именинница хотела пригласить друзей, а праздник был большим, так что, конечно, она их пригласила. Арендованный зал был наполнен воздушными шарами; самые маленькие дети гонялись за ними по всему танцполу, скользили на коленях и забирались под столы.

Семья Поттеров и Люпинов собрались в одном углу, поднимали бокалы, громко смеялись, играли в карты и танцевали, а маленькая дочь Джека стояла на ногах Гарри, пока он держал её за руки и вёл в вальсе. Он смеялся вместе с шуринами, шутливо сравнивал их карточки из шоколадных лягушек, спорил с Роном о квиддиче, вспоминал их великое восстание против Долорес Амбридж. Он даже танцевал с Джинни под старые мелодии с юности, половину из которых они уже почти забыли.

Какой прекрасный был день! Если бы он мог, он жил бы в нём вечно.

— Было так чудесно видеть их всех вместе в субботу, — рассеянно говорит Гарри, когда они вместе залезают под одеяло. — Всех сразу.

— Да, правда, — соглашается Джинни. — Скоро твой день рождения. Надо будет опять всех собрать.

Он уклончиво что-то мычит в ответ, потому что, несмотря на то, насколько активно сегодня работало его воображение, этого он почему-то представить не может.

— Было бы здорово, — говорит он наконец. — Я вас всех люблю, ты же это знаешь?

— Конечно, знаю. Я тоже тебя люблю. Мы все тебя любим.

— Спасибо.

— За что?

— За всё. За ту удивительную жизнь, которую ты мне подарила.

Она наклоняется и целует его.

— Это мне стоит благодарить тебя, — отвечает она мягко. — Ты уверен, что всё в порядке? У тебя сегодня какое-то странное настроение.

— Ничуть, нет, у меня сегодня очень хорошее настроение.

— Ну, раз так… Спокойной ночи, любимый.

— Спокойной ночи.

Взгляните на него теперь, дорогой читатель, когда он спокойно спит, видя во сне всю свою семью и друзей, залитых золотистым солнцем. Взгляните на то, как его рука лежит на талии жены и как они смотрят друг на друга. Взгляните, как ровно поднимается и опускается его грудь и как постепенно это движение замедляется.

Он, может, просыпается посреди ночи, тихонько приоткрывая глаза. Лунный свет проникает сквозь оставленную, как всегда, щель в занавеске, и падает на лицо жены. Здесь нет ни звуков, ни дыма, ни ярких вспышек. За окном лишь уютное одеяло тьмы, раскинувшееся по небу, и оберегающий их серебристый свет луны.

И в этот миг она кажется снова молодой, будто лунный свет разгладил морщины на лице и вернул цвет её волосам. Гарри понимает, что она выглядит так, как в день их свадьбы и когда они начали создавать семью. Постепенно глаза привыкают к темноте, и возраст снова окутывает её, но с той же самой красотой, какой обладает древнее дерево. Во всех этих линиях и изгибах переплетена их история, и это самое великолепное, что он когда-либо видел.

Он испытывает такое искреннее счастье и прилив любви, что глаза начинают щипать от слёз. Он сразу понимает, что происходит; он ощущает ту неизбежную гибель, что чувствовал столько раз раньше, но на этот раз у него нет желания с этим бороться.

Моё присутствие тяжёлым покровом ложится на комнату. Завтра Джинни Поттер будет жалеть, что не целовала его дольше, что не обнимала крепче, что не сказала всё, что хотела. Но в её защиту: она думала, что ещё увидит его.

«Пойдём со мной, Гарри. Пора идти».

«Да, — думает он. — Пожалуй, и в самом деле пора».

«Твоё сердце устало».

«Да, — соглашается он, но всё же медлит. — Я не хочу причинять ей боль. С ней всё будет в порядке?»

«Она не задержится надолго, — обещаю я.

Её сердце тоже устанет после всего этого. Со мной, знаете ли, случается такой эффект домино.

Он больше не боится, как раньше, но думает о своих детях, внуках, правнуках, а потом неистово и о Джинни. После нашей такой долгой дружбы я понимаю, что ему всё ещё нужно немного утешения. Он знает, какую боль принесёт им его уход. Он чувствует их горе.

«Иди ко мне, Гарри. Пойдём вместе, ты и я. Ты устал, но любим, и именно так я предпочитаю встречать друзей. Пойдём вместе».

— Гарри, — шепчет Лили. Она берёт его за руку, и он впервые ощущает её тёплое прикосновение. — Пойдём со мной, мой дорогой.

Я чувствую, как соглашается его усталое сердце. Он смотрит на лицо Джинни. Шепчет, что любит её, и вспоминает её пылающий взгляд, и закрывает глаза, погружаясь в белую тьму.

Он чувствует связь со всем и со всеми. Он — прохладный воздух за окном и старые стены замка Хогвартс, и тлеющие угольки догорающего огня в камине внизу. Он — каждая сияющая звезда в бескрайности вечности, что возвышается над их крошечным уголком мира, и каждая скрипучая половица в доме, который они построили вместе. Он — свет, что танцует на поверхности озера и мерцает в медных котлах. Он — потёртые рукава старых свитеров Уизли, бережно хранящихся в доме, и прохладный металл драгоценного снитча, покоящегося в мешочке из ишачьей кожи. Он — каждый миг радости и отчаяния, и всё, что между ними, с чем они сталкивались и что пережили в жизни. Он — неразрывно связан со всеми, кого любил и кто когда-то любил его. Он ощущает покой.

Алый паровоз въезжает на станцию. Лили и Гарри, молодой с чёрными, как смоль, волосами, наблюдают, как поезд, содрогаясь, останавливается. Окна затуманены дымом, но Гарри различает за ними смутные тени, которые двигаются, пытаясь выглянуть наружу. Все они стремятся проводить его дальше. Лили всё ещё крепко держит его за руку.

— Ты сожалеешь о чем-нибудь? — спрашивает она.

— О многом, — признаётся он. — Но теперь это меня больше не тревожит.

Он думает обо всех солнечных часах, которые ему довелось прожить, обо всех маленьких верных решениях, что вплелись в ту по-настоящему счастливую жизнь. О Джинни и их поцелуях — от первого в грохоте всеобщего ликования до нежных, мягких, когда она стояла в белом платье, и до страстных, жгучих, сопровождаемых прерывистыми вздохами и шёпотом.

Он думает о детях — от пухлых запястий и плотных ножек, неуверенных первых шагов до звонкого смеха, бесконечных вопросов и тёплых объятиях в кроватях, на диванах, в гамаке, на траве в саду.

Он думает о друзьях и семье, о смехе и слезах, объятиях и ссорах, шумных застольях, о панических поездках в больницу, об объявлениях о беременности, похоронах и свадьбах, Рождестве, матчах по квиддичу и каждом отдельном моменте, переполняющем и ослепляющем миге, наполненном любовью.

Это была хорошая жизнь и хорошая смерть. В этом нет сомнений.

— Какой же ты замечательный, храбрый человек, — говорит она ему. — Мне даже не нужно спрашивать, правда?

— Не нужно, — отвечает он. — Я готов.

«Тогда нам пора идти, — говорю я им обоим. — Давайте сядем на поезд вместе».

Они понимают. Он открывает дверь вагона и помогает сначала подняться матери. Мой друг Гарри всегда был вежлив. Это у него врождённая доброта.

Он следует за ней, оборачивается, чтобы закрыть дверь за собой. Мельком смотрит на туманно-белую платформу позади, но не чувствует ни малейшего желания остаться. Он отворачивается, проходит через тамбур и смотрит вдоль коридора поезда. Толпа, пришедшая проводить его, аплодирует, улыбается, свистит, машет руками, выкрикивает приветствия и слова любви. Их много — кто-то ждал этого момента долгое время, кто-то — совсем недолго. И он тоже жаждал их увидеть. Для него оставили место.

Он улыбается и делает шаг вперёд.

Поезд грохочет, клубы дыма взлетают в воздух. Алый паровоз отправляется в путь.