Игра Веры (джен)

— Стоп-стоп-стоп, всем тихо! Внимание на меня! Мы не на улице! Петров, не пиши ручкой на Вороновой! Смирнова, не пиши записки Кочурину! И даже не думай утащить у меня журнал, Барашков, я всё вижу!

Громкий голос Глеб Саныча прорывался сквозь ещё более громкий шум, исходивший от оравы подростков. Шла тридцать шестая минута урока музыки. Глеб, как учитель, обязан был удержать подобие дисциплины ещё на четыре. На его незадачливость, естественно, всем было плевать, начальству в том числе.

Сам кабинет, как и вся школа, дышал стариной, но в целом выглядел уютно и просторно. Помимо парт, учительского стола и стульев, сюда вместился целый рояль. Им-то Саныч и решил воспользоваться. Обронив мимолётную улыбку, этот сероволосый мужчина средних лет, носивший очки в силу слабости пепельного цвета глаз, сел за инструмент. Он занёс ладони над чёрно-белыми клавишами. В следующую секунду дети притихли, потому что до ушей каждого долетела прекрасная мелодия какого-то старинного вальса. Цепочка из мягких, но в то же время мощных звуков околдовала всех поголовно. Но больше всего она завораживала Хатюшину Веру. Это была девочка ростом около ста шестидесяти пяти сантиметров, худая и бледнолицая, с чудесными тонкими розовыми губками и огромными серыми глазами, в которых отражалась вся она, да и не только. Длинные волнистые волосы нежно-светлого цвета она не заплетала, а вместо школьной формы предпочитала носить чёрные джинсы и какой-нибудь свитер. Была у неё ещё одна особенность... Но о ней потом.

Когда урок подошёл к концу, кабинет опустел за четверть минуты. Верочка осталась в музыкальном классе в полном одиночестве. Наедине с персиковыми стенами, деревянным полом, скромными лампами и... С ним. С чёрно-белым инструментом под названием "рояль". Девочка медленно осмотрелась. В её душе начало происходить что-то странное: будто внутренности поднимались в воздух, но почти сразу стремительно опускались на своё законное место — так бывает, когда по высоким кочкам едешь и постоянно подпрыгиваешь. С горем пополам Хатюшина подобралась к инструменту. Её хрупкие, слабые, еле заметно дрожащие пальцы коснулись нескольких клавиш. Комнату наполнил тонкий звук нот, вошедших в диссонанс друг с другом. Девчушка вздрогнула, вслушалась в неустойчивый звон, который сама и создала. В этот момент время для неё заморозилось окончательно. Весь живой, шумный, активный мир остался по ту сторону двери, а здесь находились только она, рояль и этот странный звук.

Верочка вновь нажала на одну из клавиш. Потом ещё на одну. И ещё. Вера очень хотела сыграть знакомую мелодию. Конечно, сходу у неё ничего не выходило, но... Она села за пианино в первый раз, и эти мгновения, самые первые, ощущала как чудо, как живое волшебство. С тихим усердием Хатюшина извлекала ноты по одной снова и снова. Те разрезали воздух несмело, неаккуратно и неопытно. Нет, даже не так: они шагали по ткани пространства, дрожа, спотыкаясь, качаясь, надламываясь. Слабое "тан, тан, тан" можно было сравнить с ходьбой малыша или... Инвалида на реабилитации...

Вера не сдавалась. Она не могла себе позволить сдаться. Во-первых, потому что не хотела. А во-вторых, потому что не привыкла: каждый день она боролась за право существования в обычном мире наравне со всеми. Стоит отметить, усердие помогло ей. Через какое-то время девочка с наслаждением повторяла ту самую мелодию — всё ещё тихую и хрупкую, но чистую, действительно чистую. Её дыхание восторженно прерывалось, будто бы она боялась сдуть маленькое волшебство музыки. Вера не знала, как описать внутреннее волнение, накрывшее её с головой. По правде говоря, она и не нуждалась в этом. Девочка просто позволила себе раствориться в неопределённом, но очень приятном чувстве.

Однако... В реальном мире вечной бывает только смерть. Грубый звонок возвестил о начале следующего урока. В комнату неуправляемым потоком влетела куча галдящих школьников, а с ними — Глеб Саныч. Он почти сразу заметил Веру и очень удивился.

— Хатюшина, ты ещё здесь? Что-то случилось?.. Я помогу тебе добраться до класса! У вас сейчас, кажется, биология, верно? — учитель подошёл к девочке. — Дети, я на минуту. Попрошу соблюдать тишину. Дверь открыта, я всё слышу! — бросил он ученикам, однако юные оболтусы продолжали перешёптываться и возиться с вещами как ни в чём не бывало. — Действительно, кому я это говорю...

Через минуту Саныч и Верочка двигались в сторону кабинета биологии. Тишина стояла гробовая, если не учитывать шум, доносившийся из некоторых кабинетов. И он, и она какое-то время молчали, но потом Хатюшина не смогла сдержать слова, вертевшиеся на языке горячим вихрем:

— Знаете, Глеб Александрович... Рояль и вправду очень красиво звучит.

— Правда? — мужчина прямо-таки ожил. — Ты правда так считаешь?

— Ага... — девочка, замявшись, уставилась на собственные ботинки. — Эм... А вот... Фух... Как бы сказать... А вы долго учились играть? Это было очень сложно? А вместе с вами много людей училось?

Учитель поправил очки. По его глазам и лицу можно было заключить: он обо всём догадался, всё понял.

— Ты пробовала играть, пока в классе никого не было. И это не вопрос.

Верочка, кивнув, посмотрела в лицо преподавателю. Тот мягко улыбнулся.

— Думаю, тут я смогу помочь тебе. В теории, если у тебя есть свободное время после школы... Хм... Скажем так, по средам и пятницам, сразу после уроков... Я могу объяснить кое-какие вещи.

— Правда?

* * *

Прошло несколько недель.

Вера сидела за роялем. Раз за разом она играла гамму ля минор — ровным ритмом, затем пунктирами, триолями... В общем, она испытывала самые разнообразные теоретические понятия на практике. Глеб Саныч находился рядом. Время от времени он делал замечания своей ученице, иногда хвалил. Бо́льшую часть времени он молча наблюдал за усердным трудом Хатюшиной. А Верочка играла, играла и играла... И так ровно час и десять минут, практически без перерыва. А потом Саныч остановил её:

— Думаю, на сегодня достаточно, — мягко произнёс он, — а ты молодец, Хатюшина. Быстро учишься. Я поражён. С такими данными из тебя может получиться неплохой музыкант. Если, конечно, ты не забросишь учёбу месяца через два или четыре.

— Спасибо, — блондинка застенчиво потупила взгляд и робко улыбнулась.

— Тебе спасибо, — Глеб Саныч тоже не смог сдержать улыбку.

— За что? — Хатюшина удивлённо заморгала.

— За интерес. Учителю всегда приятно работать с учеником, который горит предметом. Прямо как ты, Вера.

Розовые губки девочки снова расплылись в улыбке. А потом... Потом её взгляд переменился, стал каким-то не таким, другим... Печальным, что ли?.. Руки Верочки сами потянулись к чёрно-белым клавишам. Из-под бледных девичьих пальцев полилась мелодия — на первый взгляд, совсем простая, но очень затейливая, завуалированная, беглая. Белокурая леди начала, как бы напыщенно это ни звучало, буквально плести тонкое кружево из нот.

— Гореть, да?.. Знаете, Глеб Александрович, а я и не умею не гореть. Никто не оставил выбора...

Саныч открыл было рот, чтобы ответить, но быстро передумал. Вместо этого он обратился в слух. Хатюшина, в свою очередь, продолжала играть и говорить:

— Когда жизнь бьёт по тебе арматурой с самого начала, приходится учиться перечить ей. Мне вот пришлось учиться... Я ведь с детства была такой. Ну, ущербной... И не пытайтесь возразить, Глеб Александрович! Не пытаетесь? Спасибо... Фух...

Пауза.

— Приходилось много трудиться, чтобы вписаться в жизнь. Нужно было угнаться за людьми, за сверстниками... Сложно, очень сложно... И родителям моим тяжело было. Я видела, как они старались, подбадривали меня... А выходя за дверь, делились тревогами, плакали, порой даже ссорились.

Тут Вера перестала улыбаться и помрачнела окончательно.

— Сложно... Особенно когда каждый день ты просыпаешься и думаешь о том, зачем такая, как ты, вообще проснулась. Когда по ночам плачешь в подушку от потока неприятных мыслей. Когда не понимаешь, зачем, как, какими судьбами дефектная, поломанная ты появилась на свет. Когда чувствуешь себя обузой для окружающих, никчёмным и бесполезным созданием... Ошибкой... И тогда ты начинаешь спрашивать себя: а не проще ли взять и сдаться?..

Девочка взяла финальный аккорд и с серьёзным выражением лица посмотрела на своего учителя. Её большие глаза цвета пепла искрились — в них отражался внутренний пожар... Глеба аж передёрнуло.

— Но я не сдамся, Глеб Александрович. Я не умею опускать руки. А ещё я очень хочу жить счастливо. Поэтому я не отступлю. За каждый вдох, за каждое движение я буду сражаться столько, сколько понадобится. И музыки это тоже касается. Насколько ущербной бы я ни была, сколько бы багов во мне ни сосредоточилось, я всё равно научусь играть и стану музыкантом. Даже если весь мир будет против. Даже если время и здоровье будут против.

Саныч не ответил. Он знал, нет, чувствовал, что Верочке сейчас нужен был именно слушатель. И он собственной персоной стал этим самым слушателем. Он смотрел на Хатюшину — низенькую и хрупкую блондинку — и удивлялся, сколько силы сосредоточилось в этой юной особе.

Тем временем занятие подошло к концу. Верочке пора было возвращаться домой. Глеб Саныч по старой доброй традиции решил помочь ей добраться до школьных ворот — там, по другую сторону, её встречала мама. Учитель крепко схватился за ручки инвалидного кресла и повёз ученицу в нужном направлении... Ах да, вот она — особенность Хатюшиной. Она была инвалидом. С самого детства у неё отказали ноги. Так уж вышло.

Глеб и Вера двигались вдоль по коридору. Оба молчали и думали. Он — о том, насколько Вера сильная, о том, что даже так она всё ещё беззащитное дитя, что каждому ребёнку нужны надёжные и понимающие взрослые рядом, что он сам в роли учителя стал таким человеком и будет им до самого конца. А Хатюшина думала о том, что ещё поборется, обязательно поборется и выступит на большом концерте, в огромном зале, перед толпой людей, пришедших послушать её, её мелодию.

Её игру.

Игру Веры.