Времена жизни (джен)

То утро Крош и Ёжик планировали провести на рыбалке. Но в процессе сборов вдруг обнаружилась одна маленькая неувязка.

— Крош, а на что мы будем ловить? — меланхолично поинтересовался Ёжик.

— Как на что? — весело отозвался Крош, пытаясь затолкать в рюкзак ручной бур — тот был нужен, чтобы проделать отверстие во льду, ведь на улице хозяйничала зима. — На крючок, конечно!

— А кроме крючка? — не удовлетворился ответом дотошный друг. — Рыбу же надо приманить. Просто крючок ее вряд ли заинтересует.

— Вот елки-иголки! А ведь ты прав! — Крош озадаченно почесал в затылке. — Как же я забыл-то? Нужны ведь еще черви. Но это ничего. Сейчас мы с тобой их быстренько накопаем.

Но быстренько накопать не получилось, потому что земля под мягким пушистым снегом оказалась необычайно твердой. Менять планы Крош, тем не менее, категорически отказался, потому что был натурой целеустремленной и пасовать перед трудностями не привык. Походив немного взад-вперед, под свое коронное: «Бац-бац-бац! Там та-ра-ра-рам!..» — он вспомнил, что в книжке про рыбалку точно было написано о ловле на блесну.

— Это такая маленькая блестящая штуковина. Рыба думает, что перед ней совсем маленькая рыбешка, и хватает, а там крючок! — бодро объяснил он Ёжику и нисколько не смутился тем фактом, что ни у кого из них двоих не водилось блестящих штуковин.

— Они точно есть у Нюши! — Крош зашвырнул лопату в сугроб и зашагал к домику единственной на всю деревню модницы.

Однако утро у Нюши, по-видимому, не задалось, и, подойдя к крыльцу, друзья услышали ее громкие рыдания.

— Знаешь, — сказал Крош, только поставив лапу на крыльцо, и остановился, — я тут подумал, что у Пина тоже есть множество блестящих железячек. И они наверняка подойдут нам даже больше, чем Нюшины побрякушки. Пойдем к нему!

Однако Ёжик уже не мог уйти, не выяснив, что же такого стряслось у их подруги.

— Ой, хрю… Ой, хрю, — всхлипывала Нюша, принимая из рук Ёжика кружку с водой. — Понимаете, — сделав несколько глотков и чуть-чуть успокоившись, объяснила она, — я сегодня проснулась, включила радио, а там как раз объявляют песню про молодок. «Это ж как раз про меня!» — думаю, и стала слушать. А там!.. — выдавила она, и Ёжик почувствовал, что сейчас случится самое страшное. И точно: — Там пелось про короткий бабий век, что вот так «глядишь, и отцвела»!⁽¹⁾ И ведь это же пра-авда-а… — безутешные рыдания разразились сильнее прежнего.

— Так ты-то чего ревешь! — хмыкнул Крош. — Сама ж говорила, что ты не баба.

Нюша резко повернулась к нему, сведя брови. И даже на минуточку перестала плакать.

— Что ты к словам цепляешься?! Ну, девушка… Что, девушки дольше баб живут, что ли? Или стареют медленнее? Нет! От названия это не зависи-ит!

— Своими силами тут не справиться, — вздохнул Ёжик, — пойдемте все к Совунье.

— Чем она мне поможет? — несчастным голосом спросила Нюша. — Никто мне уже не поможет! — сама же ответила она на свой вопрос, но все же позволила надеть на себя сапоги, шубу, шапку и повести к сове.

По дороге их догнал Бараш.

— А что это вы такие все невеселые? — начал было он, но Ёжик быстро приложил палец к губам и бросил выразительный взгляд на Нюшу, которая только-только перестала рыдать и теперь лишь шмыгала пятачком. Бараш знак понял и замолчал.

У Совуньи на двери висела записка: «Если я кому-то нужна, то ищите у Карыча». Так вся компания оказалась в домике старого ворона, который, как выяснилось, где-то простудился и заболел.

Может быть, не желая огорчать больного, который сидел в кресле-качалке у камина, закутанный в клетчатый шерстяной плед с бахромой, а может быть, и просто устав плакать, Нюша послушно пила чай с травами и медом и только на словах продолжала сокрушаться:

— Это ж как времена года, но только жизни. Пройдет весна — и все, никогда больше она не вернется, унеся с собой и молодость, и красоту, и мечты о счастье.

— Но, Нюшенька, тебе рано о том печалиться, — Совунья посмотрела на любимицу с добродушным укором. — Твоя весна еще даже не в разгаре. Ты только начала расцветать и с годами будешь становиться еще краше.

— Ну, лет, может быть, пять так и будет, — с лирической ноткой в голосе вздохнула свинка. — А потом облетят лепестки, и не догонишь их. А если и догонишь, то обратно все равно не приклеишь.

— Ну и зачем они тебе сдались, лепестки эти?! — парировал неунывающий Крош. — На их месте же будут ягоды!

— Это точно, — улыбнулся Ёжик, но добавить больше ничего не успел, потому что Крош уже вскочил с места.

— Я ведь тоже раньше думал, что детство — это лучшее время в жизни! А теперь думаю, что нет: самое лучшее — быть взрослым! Сами посудите, — взмахнув руками, предложил он, — ведь взрослый может делать все, что угодно, и ни у кого не должен спрашивать разрешения или помощи. — Все больше воодушевляясь, Крош начал энергично прохаживаться по комнате, как с ним всегда бывало от избытка чувств. — Взрослый может сам купить себе мотоцикл и гонять на нем сколько душе угодно, может установить себе на компьютер самые крутые игры и играть в них целыми днями, может съесть целую гору мороженого… И никто ему слова не скажет, потому что взрослый сам за себя все решает и сам за себя отвечает. Взрослость — это самостоятельность, а самостоятельность — это свобода! Вот тебе, Нюша, когда станешь взрослой, уже не придется вздыхать, дожидаясь своего принца. Потому что ты сможешь сама за ним поехать и взять быка за рога!

Удачно оказавшись в этот момент позади Бараша, Крош ухватился за его закрученные крендельками рожки и пару раз мотнул его головой для наглядности. Бараш, которому это явно не понравилось, упрямо вывернулся и насупился. Зато Нюша повеселела:

— Хрюк! А что, мне нравится! Может, и правда лето даже лучше весны!

— Да, лето — это сила! — подтвердил Крош. — Правда, потом когда-нибудь придет осень — тогда трындец, — мимолетно взгрустнул он, но тут же взбодрился: — Но это еще не скоро!

— Что значит трындец? — возмутилась Совунья. — Я вот не вижу в осени никакого трындеца, простите. И вообще могу поспорить насчет лучшего времени.

— Серьезно? И что же хорошего в осени? — весело поинтересовался Крош, который уселся обратно на свой стул и положил себе на тарелку большой кусок ягодного пирога.

— Как что? Осень — это же время сбора урожая, время пожинать плоды. Летом ведь человек что делает? Пашет. Ну, сеет, жнет, только и успевает крутиться, одним словом. При этом, да, какие-никакие ягодки летом тоже поспевают, но основной урожай созревает осенью. И тебе остается печь пироги, читать любимые книжки. Да, изредка, может, и вздохнешь, припомнив "белых яблонь дым", но в целом благодать! Хи-хм!

— Ага, и принц уже никуда не сбежит, — иронично, но весело заметила Нюша, — знай себе, хрю, сидит в кресле и посапывает.

— Ну, не обязательно все время сидеть в кресле, — невозмутимо возразила Совунья. — Захочется на лыжах покататься или поехать к морю — пожалуйста, потому что осенью ты еще полон сил.

— А еще, — мечтательно добавил Ёжик, — осенью можно сидеть и смотреть на то, как листья из зеленых становятся золотыми, красными или даже бордовыми. И любоваться небом, которое то укутывает тебя теплым стеганым одеялом, то становится высоким, прозрачным и синим-синим. И слушать дождик, наблюдая, как капельки бегут по стеклу. Мечтать и никуда не торопиться.

— Ну вы даете! — хохотнул Крош. — Ладно, в том, что осень лучше лета, вы меня все равно не убедили, но с тем, что это тоже еще не трындец — согласен. Только зима…

— А что зима? — лукаво каркнул со своего кресла Карыч. — Зима тоже хорошее время. Мороз трещит, и кости, бывает, ломит. Зато как уютно бывает греться у камина, смотреть на огонь и видеть в язычках пламени сцены из своей прошлой жизни. Зима — это время подвести итоги и отпустить уходящий год. А еще зимой очень хорошо сочинять сказки…

— Ска-азки, — впервые подал голос Бараш, — можно сочинять в любое время жизни. Потому что сказки, как и стихи, вечны, — он сладко потянулся. — Хорошая какая получилась беседа. Я когда-нибудь переложу ее на стихи.

— Это будет замечательно, — поддержала Совунья.

— А что, Карыч… — подумав о чем-то своем, Нюша повернулась к ворону. Тот откинулся в кресле назад, приоткрыв клюв и уронив крылья. Глаза его были закрыты.

Губы Нюши задрожали.

— Кары-ыч! Миленький! Что с тобой! — закричала она.

Ворон вскинулся:

— А-а?! Что?! Где?! — закаркал спросонья, барахтаясь в закачавшемся кресле. — Что случилось? — уставился он на Нюшу испуганными круглыми глазами.

— Ой, — пискнула та. — Ты просто спал, оказывается.

— Ну да, а что?

— Ну, ты только говорил про подведение итогов, про конец года… И вдруг замолчал, глаза… закрыл, — виновато пролепетала Нюша.

— А, вон ты про что, — понял Карыч и потер лицо крыльями. — Так это ж я про зиму, про самый ее конец. А у меня еще осень, которая с лыжами, с пирогами. Приболел вот только немного…

— Карыч, а как насчет подледного лова? — встрепенулся Крош.

— То-оже хорошее занятие для осени… то есть для зимы… Тьфу! Короче, вы поняли!

— А ты как-нибудь покажешь нам с Ёжиком, как там что делается? — ухватился Крош.

— Конечно! Вместе сходим…

— Но-но! — перебил его грозный окрик Совуньи. — Сначала вылечишься как следует, а до тех пор никаких походов!

* * *

Через три дня Карыч выздоровел и, как обещал, повел Кроша и Ёжика и увязавшихся за ними Нюшу и Бараша на рыбалку.

Подготовились основательно. Как настоящий кладезь жизненной мудрости, Карыч поведал о важности прикормки и о видах наживки. По его совету накануне рыбалки Крош и Ёжик бегали на речку, сверлили маленькие отверстия во льду и сыпали в них хлебные крошки. А Совунья наварила крутой манной каши — наживки для карпов, лещей и плотвички. Оказалось весело катать из нее маленькие упругие шарики. А чтобы ловить хищную рыбу, друзья запаслись личинками короеда, которых добыли из трухлявых пней. Нашелся у Карыча и набор блесен.

На лед вышли тепло одетыми, не забыв и про палатку с обогревом. Надо ли говорить, что вернулись все довольные и с хорошим уловом. Вечером все собрались у Совуньи и лакомились жареной рыбкой с золотистой корочкой. Карыч травил байки, а Бараш читал стихи собственного сочинения про времена жизни.

И никто тогда еще не знал, что следующую зиму им придется встречать без Карыча. Но в его домике, в ящике письменного стола нашлась рукописная книга, подписанная как «Сказки старого Ворона». Читали ее долгими зимними вечерами все вместе, собираясь у кого-нибудь в домике у камина. Последней была сказка про Вараненка (так звали детеныша Варана), который жил со своим старым дедом.

* * *

— "Деда, а правда, что ты скоро умрешь?" — смахивая слезы, читала Нюша слова Вараненка. — "Правда, внучек. Ведь я стар, и никто не живет вечно". — "А что после смерти? Совсем-совсем ничего?" — "Как знать, — улыбался старый Варан. — Я слышал, некоторые люди уверены, что все мы живем не один раз. Просто не помним своих прошлых жизней. Если это правда, то умерев, мы просто снова окажемся в яйце, чтобы вылупиться из него в новой жизни". — И, глядя на огонь, старый Варан замолчал. И Вараненок последовал его примеру. Глядя на то, как вьются рыжие язычки, он думал, что, конечно, хорошо, если после смерти деда не умрет насовсем и сможет заново родиться. Но все-таки это будет другая жизнь, и снова вместе они вряд ли будут. От таких мыслей ему снова стало грустно, и он еще плотнее прижался к боку старого Варана. Будто угадав печали внука, тот добавил: — "Но есть и другое мнение. Возможно, жизнь у нас всего одна. Но души умерших не исчезают, а просто уходят за невидимую черту, в другой мир. Так что если про них помнить, то можно когда-нибудь встретиться за той чертой".

Дочитав, Нюша закрыла книжку и снова всхлипнула:

— А вы как думаете? Может наш Карыч сейчас снова спокойненько лежать в яйце?

— Почему бы и нет? — оторвавшись от вязания, отозвалась Совунья. — Никто же не возвращался, чтобы рассказать, как там на самом деле?

— Cogito ergo sum, — раздался из дальнего уголка голос Лосяша. — "Мыслю — следовательно существую". Рене Декарт. Знаете, мысль — это, по сути, электрический импульс. А там, где электричество, там и электро-магнитное поле, которое просто не может исчезнуть. Так что... сами делайте выводы.

— Мне бы хотелось, — сказала Нюша, — чтобы в самом деле можно было рождаться заново и снова проживать все времена жизни.

— А я бы, наверное, предпочел жить одну и всё и всех помнить, — задумчиво качнул головой Лосяш.

— А давайте... — мягко попросил Ёжик. — Раз мы точно не знаем, как бывает, давайте на всякий случай будем ценить каждое время этой жизни, заботиться друг о друге и не забывать тех, кого с нами нет рядом.

От его слов всем стало грустно, но светло. В домике воцарилась тишина, которую нарушало только потрескивание дров в камине. А потом Совунья шумно вздохнула и обвела всех ласковым взглядом.

— Ну что ж, погрустили, — улыбнулась она, — а теперь пойдемте пить чай!

1) По радио передавали песню Екатерины Шавриной "Молодушки-молодки"

Вернуться к тексту